Best_D_Voyna_i_pravo_posle_1945_g_2010-1

Глава 8. Методы и средства

ров не дается никаких ее формулировок. Она не появляется ни в одном из текстов такого рода начиная с 1860-х годов. Можно считать этот факт заслуживающим сожаления. Как могут гражданские лица без этого понять смысл их особого, отдельного статуса и требуемое от них неучастие в военных действиях? По-видимому, ближе всего (хотя и косвенно) к этой философии подошли национальные руководства по военному делу — такие, например, как американское FM 27-10 (1956), — где в параграфе «Основные принципы» сказано, что воюющие стороны должны «воздерживаться от применения насилия в том виде и в той степени, в какой это не вызвано действительной военной необходимостью», — а также такие комментарии, как книга Жана Пикте «Развитие и принципы МГП» (Jean Pictet, Development and Principles of IHL, 1985), в которой «главный принцип гуманитарного права» определяется следующим образом: «Воюющие стороны не должны причинять своим противникам вреда, несоразмерного цели военных действий, которая состоит в том, чтобы уничтожить или ослабить военную мощь противника». Британское руководство 1958 г. являет по сравнению с этим любопытный контраст, свидетельствующий о разочаровании. В этом учебнике нет никакого сладкого сиропа для гражданских лиц! Пытаясь своим старомодным способом объяснить, почему правила таковы, какова они есть, — а фактически в параграфе 13 дается явное опровержение максимы Руссо! — и несколько раз ясно указывая на то, что гражданские лица не могут избежать вовлечения в неприятные ситуации, первый из основных принципов излагается в параграфе 3 следующим образом: «Любое применение силы и принуждения воюющей стороной оправданно в той степени, в какой это необходимо для достижения цели войны, т.е. для полного подавления противника в кратчайшие сроки с наименьшими затратами живой силы, ресурсов и денежных средств».

Опыт показал, что вооруженные силы в боевых условиях не всегда предпринимают серьезные попытки ограничить свои удары военными целями, а иногда и вовсе не делают таких попыток. Современная история учит, сколь ужасающими могут быть последствия войны для гражданских лиц, невоенных территорий, где эти лица в основном проживают, и объектов, имеющих культурную ценность, которые могут там находиться. К этому короткому списку запрещенных целей в последнее время добавилась еще и окружающая среда.

421

Часть III. Право и вооруженные конфликты после 1950 г.

Разум цивилизованного человека не может найти оправданий для ударов по такого рода людям и объектам и все более сопротивляется тому, чтобы его «я», каким оно становится в военное время, оставалось жестоким или равнодушным по отношению к ним (NB: Я намеренно не говорю здесь исключительно о «вооруженных силах», поскольку и гражданские люди, планирующие войну и подстрекающие к ней, также несут за все это ответственность). Уже ко времени окончания Первой мировой войны возмутительность и опасность ситуации достигли уже достаточных масштабов, чтобы оправдать принятие какихто мер. А к концу Второй мировой все настолько ухудшилось, что (как говорилось выше) некоторые даже стали утверждать, что время для действий упущено и предпринимать что-либо уже слишком поздно. Культ ядерного оружия, сам по себе не имеющий никакого оправдания и не допускающий замалчивания, в течение какого-то времени оказался удобным обоснованием для такой точки зрения. Но ядерная Третья мировая война, которая послужила бы бесспорным доказательством ее правоты, была предотвращена, или, как предпочитают говорить некоторые, ее удалось избежать. Аномалиям ее ядерной составляющей не было позволено затягивать до бесконечности завершение и без того сильно затянувшегося процесса определения допустимых действий и запрещения действий бессмысленных и подлежащих наказанию.

Разрешенные действия: военные цели

Определение «военной цели» [military objective] обязано своим несомненным успехом (если определять успех как его приемлемость для всех сторон и относительно легкое прохождение на конференции 1974—1977 гг.) сочетанию точности и гибкости. Может быть, более точным было бы вместо прилагательного «гибкое» употребить «пластичное», если исходить из того, что состав и структура предмета, к которому оно применяется, остаются неизменными независимо от того, какую форму он принимает и каким образом используется. Фокусной точкой этого определения является не перечисление объектов, как в наиболее авторитетном из прежних определений, содержащемся в проекте Гаагских правил 1923 г., а точность рассмотрения их отношения к военным усилиям противника. Целью может быть

422

Глава 8. Методы и средства

какой угодно и расположенный где угодно объект, при условии что в момент осуществления направленных против него действий сам объект «вносит эффективный вклад» в «военные действия» неприятельской стороны и что предпринятые против него действия «дают явное военное преимущество» (причем атакующая сторона уведомляется, что у нее могут быть иные альтернативы, кроме «полного разрушения» атакованного объекта). То, что было упрощено с одной стороны, усложнилось с другой. Определение военной цели (объекта) было релятивизировано. Вместо традиционной идеи Гаагского права, которое определяло ее как четко различимый, особый и поддающийся описанию тип места в пространстве: укрепления, военные казармы, военные порты, склады боеприпасов, заводы по производству вооружений и боеприпасов, военные транспортные средства и коммуникации, — у нас теперь имеется идея объектов, некоторые из которых, несомненно, будут носить военный характер постоянно (вроде тех, которые определяются в Гаагском праве), в то время как другие могут представлять собой военные цели сейчас, но не неделю спустя. Такое утонченное применение принципа избирательности в сочетании с различными запретами, которые будут рассмотрены в следующем разделе, имеет своей целью предотвращение масштабных разрушительных практик, продемонстрированных во время Второй мировой войны и позже, которые подразумевали правомерность уничтожения всего, что может представлять хоть какуюто ценность с военной точки зрения в любой момент в будущем, и в то же время эта формулировка приводит к тому, что сфера применимости понятия военной целесообразности недопустимо глубоко вторгается в гражданский сектор.

Намерения, которые двигали авторами, не могут не вызывать восхищения, а установленные стандарты не представляются недостижимыми. Американские эксперты, принимавшие участие в подготовке ДПI, были вполне готовы поддержать данное определение (в качестве приемлемой кодификации обычного права), поскольку были убеждены, что воздушные бомбардировки Северного Вьетнама, которые их страна производила зимой 1972/73 г., уже соответствовали этим стандартам14. Санкционированные ООН бомбардировки Ирака, про-

14Это было особо подчеркнуто У. Хейс Парксом в его статье: W. Hays Parks, ‘Linebacker and the Law of War’ in Air University

423

Часть III. Право и вооруженные конфликты после 1950 г.

водившиеся коалиционными войсками в начале 1991 г., также по большей части осуществлялись с их соблюдением; и лишь о разрушении систем городского водоснабжения в центральной части Ирака, если оно производилось преднамеренно (что не доказано), нельзя с уверенностью сказать, что оно «давало явное военное преимущество… при существующих в данный момент обстоятельствах»15. Стандарты тем не менее являются строгими. Можно ожидать, что лишь немногие из решений, учитывающих эти стандарты, будут приниматься на столь высоком уровне и на основе столь высококачественной информации, как те, о которых только что шла речь. Качество информации решает половину дела. Командование вынуждено полагаться на те сведения, которые ему удалось получить, и, возможно, у него будет очень мало времени для принятия решения на их основе о том, какие именно действия следует предпринять. Несомненно, Великобритания выразила чувства, которые разделяли многие другие государства-участники, когда дополнила свою подпись под протоколом следующим «толкованием» ст. 52 и соседних с ней статей с 51 по 58: «Военные начальники и другие лица, ответственные за планирование, принятие решений о проведении ударов и их осуществление, с необходимостью должны вырабатывать решения на основе оценки информации, полученной из всех источников, которые имеются в их распоряжении в соответствующий момент времени»16.

Review, 34 (1983), 2—30, — а также, с многочисленными упоминаниями последующих операций, в монументальной работе ‘Air War and the Law of War’, in Air Force Law Review, 32 (1990), 1—225, особенно на с. 143—156.

15Еще одно нападение, ставшее основанием для сильнейшей критики, — удар по расположенному в Багдаде зданию, которое имело все признаки объекта военного назначения, но в котором также располагалось бомбоубежище, — по-видимому, было прискорбным несчастным случаем, ответственность за который в определенной степени разделяют обе стороны. Более подробно этот инцидент будет рассмотрен ниже, в разделе «Меры предосторожности и соразмерность».

16На едкие комментарии Жака Фреймона [Jacques Freymond] по этому поводу, опубликованные в AmJIL 67 (1973), 685, можно ответить, что от вооруженных сил, таких как британские, которые привыкли воевать по-настоящему, естественно ожидать большей чувствительности к своему правовому положению, чем от тех, для кого реальные боевые действия существуют лишь в воображении.

424

Глава 8. Методы и средства

Даже в том случае, если военачальник располагает большим объемом информации и она заслуживает доверия, он, кроме того, должен заняться и другой половиной дела и, в качестве последнего средства, выработать свое собственное суждение. (Разумеется, вместо «него» может быть «она» или целый коллектив.) Он должен прийти к определенному выводу относительно «эффективного вклада в военные действия», «явного военного преимущества» и т.п. и может найти их не такими ограничительными, как задумывали некоторые их разработчики. Боте, Парч и Солф подчеркивают, что ничто в данном определении не делает неправомерными удары союзников по немецким военным целям в районе Па-де-Кале, что было частью их грандиозного плана по введению противника

взаблуждение и осуществлению высадки своих войск, но не

врайоне Па-де-Кале, а в Нормандии17. Паркс расширяет определение до предела, а может, даже заходит еще дальше, когда утверждает, что понятие «военное» (применительно к «преимуществу») должно интерпретироваться достаточно широко и включать также стратегические, психологические и политические преимущества, а также говорит, что нельзя понимать значение слова «явное» в буквальном смысле, исключающем такой его смысловой оттенок, как «ожидаемое», если учитывать «туман войны и то, что многие решения, принимаемые в условиях войны, носят характер догадки»18.

Аргументы Паркса сильны, но абсолютно убедительны. Некоторые из приводимых им примеров лучше подтверждают его тезис, другие — хуже. Самый показательный из них мы уже упоминали: бомбардировки Северного Вьетнама в рамках операции «Лайнбеккер II» [Linebacker II] зимой 1972/73 г.* Никакого тумана войны и догадок в данном случае не было!

17Bothe, Partsch and Solf, 325.

18W. Hays Parks, ‘Linebacker and the Law of War’, p. 142.

* Воздушная бомбардировочная операция, осуществлявшаяся американскими ВВС с 18 по 29 декабря 1972 г. и задуманная как средство принуждения правительства Демократической Республики Вьетнам к переговорам. Удары наносились по важнейшим промышленным, транспортным и военным объектам, таким как аэродромы, железнодорожные узлы, электростанции, склады нефтепродуктов и боеприпасов и т.п., а также по позициям северовьетнамской ПВО. По данным правительства ДВР, от бомбовых ударов погибло около 1600 гражданских лиц. — Ред.

425

Часть III. Право и вооруженные конфликты после 1950 г.

Замысел этих бомбардировок вполне можно назвать «политическим», но он находился в настолько тесной, явной и просчитанной взаимосвязи с военными соображениями, что вопрос о том, считать ли их носящими политический или военный характер, есть исключительно дело личного вкуса. Более того, сами бомбовые удары были нацелены на военные объекты настолько точно, насколько это было возможно, и американские авторы, в том числе и сам Паркс, с гордостью обращают внимание на этот факт как на доказательство того, что их страна соблюдала принятые ограничения. Наименее убедительным из приведенных им примеров является внезапный американский бомбовый удар по «целям в Ливии, имеющим отношение к террористам» в середине апреля 1986 г. Неужели это деяние не заслуживает подобающего места в споре о законах войны? В той степени, в которой оно может быть оправдано, оно должно считаться актом контртеррористического самосуда, объяснимым не столько в терминах права, сколько

втерминах его неадекватности; причем речь не идет о праве вооруженных конфликтов, поскольку эта акция имела место

всовершенно мирное время.

Значительно сложнее случай авиационного налета Дулиттла на Токио в апреле 1942 г., произведенного горсткой смельчаков на бомбардировщиках, стартовавших с американского авианосца. Бомбардировка и пулеметный обстрел (который нужно признать неблагоразумным), степень неточности которых ничуть не превосходила того, что и следовало ожидать, никак не оправдывали взрыва негодования японских властей. Если с американской стороны и существовал определенный элемент расчета, что налет вызовет беспокойство и растерянность у японского командования, то, как показали события, этот расчет оправдался. Но основной расчет в то время и оправдание, которым больше всего и руководствуется Паркс, состоят в том, что эта вылазка «послужит огромным стимулом для подъема боевого духа американского народа после серии поражений американских вооруженных сил в течение предыдущих пяти месяцев». То есть, выражаясь его собственными словами, военное преимущество, полученное в результате этого налета, было психологическим, и не потому, что налет должен был вывести неприятеля из равновесия, а потому, что он должен был приободрить собственный народ. Такая линия рассуждений представляется весьма опасной. Она сдвигает

426

Глава 8. Методы и средства

критерии вынесения суждения от предположительно рациональных и объективных в сторону вероятно иррациональных и явно субъективных.

Теория решений, принимаемых с учетом права войны, говорит о том, что скорее всего они будут рациональными, поскольку, во-первых, лица, их принимающие, обучены этому предмету и (если повезет!) располагают временем, чтобы хорошенько обдумать, в чем эти решения состоят. Во-вторых, само это право приходит к нам целиком пропитанным разумом во всех его разновидностях: разумом классического (оно же христианское) естественного права, первоначального давшего жизнь jus gentium, разумом Просвещения, сделавшего международное право неотъемлемым элементом цивилизованных международных отношений, разумом европейской военной науки, которая была преисполнена самодовольства от того, что сумела найти возможность совместить право с собственными задачами19. Для образованных государственных деятелей, стратегов и военных сознательный отход от этого пути разума и объективности едва ли простителен. Однако в сознании масс, будь то бойцы на фронте или мирные граждане за их спиной, существует множество предлогов для того, чтобы почти ничего не знать о МГП, не понимать той разумности, которая в нем заключена. Правительства и военачальники могут оказаться перед весьма нелегким выбором, когда недостаточно информированное и возбужденное общественное мнение будет требовать от них действий, которые заведомо сомнительны. Великолепный монастырь Монте-Кассино стал всего лишь самым известным из множества обороняемых объектов во время Второй мировой войны, которые пехота союзников была не склонна штурмовать до тех пор, пока они не были превращены в руины воздушными бомбардировками, несмотря на тот факт, что немцы научились переживать такие бомбардировки и обнаружили, что оборонять руины не сложнее — а иногда и легче, — чем нетронутые здания. В подобных случаях для пехоты был важен субъективный психологический стимул, который она получала при виде

19Например, я слышал из уст опытных британских и американских военных высказывания такого рода: «В конечном итоге МГП — это доктрина минимальной силы плюс немного чего-то там еще».

427

Часть III. Право и вооруженные конфликты после 1950 г.

эффектно рушащихся зданий. Если удовлетворение психологических нужд своей стороны включается в определение военной цели (объекта), то это не способствует самоограничению и рациональности.

Запреты

Террор, неизбирательные бомбардировки, голод

Данное в ДПI определение военной цели (военного объекта), нападение на которую допустимо, дополняется разнообразным набором мер предосторожности и запретов. Меры предосторожности должны приниматься в момент обдумывания

ипланирования нападения, а запреты касаются тех объектов, которые ни в коем случае не должны подвергаться нападениям. Критически настроенный читатель может задаться вопросом, а не выглядит ли это как «масло масляное»? Не являются ли запреты теми же разрешениями, если взглянуть на них

спротивоположной стороны? Если рассуждать логически, то так оно и есть. Но если смотреть на это с точки зрения истории

иполитики, то они свидетельствуют очень о многом. Запреты касаются методов и средств, которые, как показал опыт вооруженных конфликтов, представляются особо отвратительными и неприемлемыми и без которых, как можно надеяться, не впадая в утопизм, цивилизованные воюющие стороны способны обойтись.

Пожалуй, самый далеко идущий из всех запретов состоял в том, что было запрещено умышленно терроризировать гражданское население. Этот термин упоминается лишь однажды в одной-единственной статье: «Запрещаются акты насилия или угрозы насилием, имеющие основной целью терроризировать гражданское население», — гласит параграф 2 ст. 51. Но потенциально диапазон действия запрета может быть широким и разнообразным. Особо следует выделить употребление слова «основная» [«primary»]. Речь идет не об устрашении, возникающем как побочный результат. То, что гражданское население скорее всего будет напугано, если вблизи проводятся военные операции, не подлежит никакому сомне-

428

Глава 8. Методы и средства

нию. По большому счету в этом отношении мало что можно предпринять, кроме эвакуации населения из тех местностей, которые могут стать объектом нападения, или заблаговременного предупреждения о предстоящем нападении со стороны командования атакующей стороны. Эти меры предосторожности, вполне осуществимые при определенных обстоятельствах, настоятельно рекомендуются протоколом20. Попытки некоторых африканских и арабских государств распространить этот запрет также и на методы и средства, вторичным или побочным результатом применения которых может быть устрашение населения, следует рассматривать как свидетельство либо слишком легкомысленного подхода к работе CDDH, либо решимости использовать ее в своих узкогрупповых (а точнее, в антиамериканских и антиизраильских) целях21. Но даже без этого фантастического расширения запрет на преднамеренное применение террора представлял собой гигантский шаг вперед. Он был направлен на защиту ключевых уязвимых мест гражданского населения в условиях современной войны и положил конец одному из самых отвратительных обычаев ведения современных войн.

Гражданским лицам, и едва ли это нужно повторять снова, редко удавалось избежать последствий военных операций неприятельской стороны. Помимо тех страданий, которые могли быть сопутствующими и неизбежными, гражданские лица в определенных обстоятельствах становились объектом преднамеренных действий со стороны вооруженных сил, например когда они оказывались внутри осажденных населенных пунктов, когда их жизнеобеспечение зависело от уязвимых каналов снабжения, сухопутных или морских, когда вторгнувшиеся или оккупационные войска имели возможность добиться от них полного подчинения. В запутанной истории осад и блокад, рейдов и захватов, вторжений и оккупаций можно различить действие двух совершенно определенных мотивов: мотива экономической войны и мотива психологической войны. В первом случае намеренный ущерб причинялся неприятельскому гражданскому населению, которое работало на поддержание экономической системы своей стра-

20См. в отношении первой из указанных мер статьи 58, 51(7), а в отношении второй — 57(2) с. ДПI.

21Bothe, Partcsh and Solf, 300—301 nn.

429

Часть III. Право и вооруженные конфликты после 1950 г.

ны и по поводу которого считалось, что будет правильным заставить его пережить ее крах. Во втором случае целью было намеренно нанести ущерб гражданским лицам противника, которые считались политически влиятельными и причастными к принятию решений, связанных с началом, продолжением или окончанием войны. Считалось, что, поскольку гражданские лица все же представляют собой отличную от комбатантов категорию, которая предположительно не должна подвергаться физическим рискам, характерным для комбатантов, воюющим сторонам, заботящимся о соблюдении правовых норм, следует стараться ограничить степень ущерба, причиняемого мирным жителям. Они должны были быть в состоянии продемонстрировать, что этот ущерб сильно отличается от того, который причиняется комбатантам, причем в меньшую сторону. Но с течением времени это становится все более сложным и менее благодарным делом. Индустриализация и демократизация способствовали усилению роли экономической системы в военных усилиях, что, в свою очередь, породило представление об ответственности гражданского населения за ведение войны. Разрушение экономических систем и деморализация населения стали рассматриваться как новые альтернативные способы достижения победы в войне, притягательность которых сильно возросла после 1918 г., поскольку они обещали победу без той массовой бойни, которая имела место на Западном фронте в Первую мировую войну.

Но то, что эти новые методы ведения войны могли перенести всю тяжесть потерь с комбатантов, которые должны всегда быть готовы к этому, на гражданское население, которое к этому совсем не готово, не все новаторы ясно себе представляли, и многие из них вовсе этого не желали. Но именно это в той или иной степени и произошло. К тому времени, когда наиболее промышленно развитые и в наибольшей степени склонные к правовому мышлению страны — участники Второй мировой войны научились тому, как довести до технически возможного совершенства практику экономической войны и стратегических бомбардировок, мало что осталось от доверия классическому требованию, согласно которому гражданское население противника не должно подвергаться участи комбатантов, испытывающих на себе всю тяжесть войны. Террор стал привычной частью жизненного опыта гражданского

430