Томас Карлейль – ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ История

Председатель Дантон в секции Кордель­ еров делает нечто другое: он приглашает всех пассивных граждан принять участие в делах секции наравне с активными, так как всем грозит одна и та же опасность. Вот что делает, будучи официальным лицом, этот окутанный облаками Атлас, который поддер­ живает все на своих плечах. Он же устраивает так, чтобы батальон марсельцев перевели на новые квартиры в его собственном участке,

Глава шестая ПОЛУНОЧНЫЕ КОЛОКОЛА

В действительности же восстание как раз готово вспыхнуть. В четверг 9 августа, если

* Служитель культа, с которого снят его церков­ ный сан.

постановление о низложении короля не бу­ дет вынесено в этот день Законодатель­ ным собранием, то мы должны вынести его сами.

Законодательное собрание? Бедное, утлое Законодательное собрание не может принять никакого постановления. В среду 8-го, после бесконечных дебатов, оно не может предъ­ явить обвинение даже Лафайету и оправды­ вает его — слышите, патриоты! — оправды­ вает большинством в два голоса против одно­ го. Патриоты слышат. Мучимые страхом перед пруссаками и всевозможными подозре­ ниями, патриоты бушуют целый день вокруг зала Манежа, оскорбляют многих влиятель­ ных депутатов из оправдавшей правой, даже выгоняют их, хватают с грозными криками за ворот. Депутат Воблан и другие счастливы, что им удается укрыться в караульных и спа­ стись через заднее окно. И вот на следующий день поступают бесконечные жалобы, письмо за письмом от оскорбленных депута­ тов; время проходит в жалобах, прениях и бесплодной болтовне: солнце в четверг садит­ ся, как и во все прочие дни, постановление о низложении не принято. Поэтому по шатрам, о Израиль! (То your tents, О Israel!) *

Якобинское общество умолкает; группы перестают ораторствовать; патриоты, сом­ кнув уста, «берут друг друга под руку», идут рядами по двое, быстрым, деловым шагом и исчезают в темных кварталах восточной окраины 24. Сантер готов, или мы его сделаем готовым. Сорок семь секций из сорока вось­ ми готовы; даже секция Фий-Сен-Тома пово­ рачивается якобинской стороной кверху, фейянской книзу и также готова. Пусть край­ ние патриоты осмотрят свое оружие, будь то пика или мушкет, а брестские братья и пре­ жде всего хмурые марсельцы пусть готовятся к тому часу, когда они понадобятся! Синдик Рёдерер знает и сожалеет или нет, смотря, какой оборот примет дело, что 5000 пулевых

патронов за эти немногие дни розданы феде­ ратам в городской Ратуше 25.

А вы тоже, храбрые господа, защитники короля, стекайтесь и вы со своей стороны в Тюильри. Не на Lever, а на Coucher, во время которого многих уложат в постель. Ваши входные билеты нужны, но еще нужнее ваши ружья! — Они собираются толпою, люди хра­ брые, также умеющие умирать. — Пришел старый фельдмаршал Малье, глаза его опять блестят, хотя и затуманенные пережитыми почти восемьюдесятью годами. Мужайтесь, братья! У нас тысяча красных швейцарцев, надежных сердец, стойких, как альпийский гранит. Национальные гренадеры по мень­ шей мере друзья порядка; командир из Манда * проявляет лояльное рвение «и ручается за них головой». Он ручается и за свой штаб, который, по счастью, еще не рас­ пущен, хотя декрет уже принят.

Комендант Манда связался с мэром Петионом и носит при себе в эти три дня его письменный приказ подавить силу силой. Эскадрон с пушками на Пон-Нёф должен повернуть назад марсельцев, если они захотят перейти реку; эскадрон у городской Ратуши должен разрезать надвое идущих из СентАнтуана «при выходе их из-под арки СенЖан», прогнать одну половину в темные кварталы восточной окраины, а другую вперед «сквозь ворота Лувра». Немало эскад­ ронов и конницы в Пале-Руаяле, на Вандомской площади; все они должны идти в атаку в надлежащий момент и очищать ту или другую улицу. У нас будет новое 20 июня, только еще более бесплодное? Или, может быть, восста­ ние совсем не посмеет разразиться? Эскад­ роны Манда, конная жандармерия и синие гвардейцы идут с топотом, бряцая оружием; канониры Манда громыхают пушками. Все это под покровом ночи под звуки барабанов, бьющих сбор, когда люди ложатся спать. Такова ночь на 9 августа 1792 года.

С другой стороны, 48 секций сообщаются между собой с помощью быстрых гонцов; каждая из них выбирает «по три делегата с неограниченными полномочиями». Синдик Рёдерер и мэр Петион посылаются в Тюиль­ ри, а храбрые законодатели, когда барабан возвестит опасность, должны отправиться в свой зал. Девица Теруань надела гренадер­ скую шапку и короткую амазонку, засунула за пояс пару пистолетов и прицепила сбоку саблю в ножнах.

Вот какая игра разыгрывается в этом сатанинском Париже, городе всех демонов! А все же ночь, когда мэр Петион прохажи­ вается по Тюильрийскому саду, «прекрасна и спокойна»: Орион и Плеяды сверкают совер­ шенно невозмутимо. Петион вышел в сад; «жара» внутри дворца была невыносима 26. Король принял его весьма сурово, как и сле­ довало ожидать, и теперь нет выхода: синие эскадроны Манда поворачивают его назад от всех ворот; гренадеры Фий-Сен-Тома даже дают волю языку, обмениваясь предположе­ ниями, как поплатится добродетельный мэр «в случае какого-нибудь несчастья» и т. п., хотя другие, наоборот, преисполнены вежли­ вости. Несомненно, что в эту ночь в Париже никто не был в более затруднительном поло­ жении, чем мэр Петион; он, так сказать, обя­ зан под страхом смерти улыбаться одной сто­ роной лица и плакать — другой, а если он сде­ лает это недостаточно искусно, ему грозит смерть! Только в четыре часа утра Нацио­ нальное собрание, узнав о его положении, приглашает его «дать отчет о положении Парижа», о котором он ничего не знает; однако благодаря этому он попадает домой, в постель, и в Тюильри остается одна его золо­ ченая карета. Едва ли менее щекотлива и задача Рёдерера, который должен выжидать, пока не решится вопрос, плакать ему или сме­ яться, пока не увидит конечного результата. Он подобен двуликому Янусу, или мистеру Смотри В Обе Стороны, как выражается Беньян. Ну а пока эти оба януса гуляют с дру-

гими такими же двуликими и «говорят о без­ различных предметах».

Рёдерер время от времени входит во дво­ рец послушать, поговорить, послать в управ­ ление департаментов, так как, будучи их про- курором-синдиком, он не знает, как себя вести. Комнаты все полны: около семисот господ в черном толпятся и протискиваются в них; красные швейцарцы стоят, словно скала; призрак или полупризрак министерства с Рёдерером и советниками толпятся вокруг их величеств; старый маршал Малье колено­ преклоненно заявляет королю, что он и эти храбрые господа пришли умереть за него. Чу! Среди мирной полуночи вдруг раздается звон отдаленного набата! Да, нет сомнения: одна колокольня за другой подхватывает странную речь. Царедворцы в черном прислушиваются у отворенных окон, различают отдельные колокола 27: это набат с Сен-Рока, а этот не с Сен-Жака ли, называемого de la Boucherie? Да, Messieurs! И даже Сен-Жермен Оксерруа

— разве вы не слышите его? Этот самый колокол грозно звучал 220 лет назад, в вечер Варфоломеевской ночи, но тогда по приказа­ нию короля *. И колокола продолжают гудеть. Вот ударили в колокол и на городской Ратуше, его можно узнать по тону! Да, друзья, это городская Ратуша, это она гово­ рит так с ночью чудесным металлическим языком и человеческой рукой: сам Марат, как известно, дергал веревку! Марат звонит; Робеспьер куда-то зарылся; его не видно в течение ближайших сорока часов; у некото­ рых людей есть мужество, а у других его все равно что нет, и даже злоба не придаст им его.

Смятение усиливается, по мере того как постепенно приближается исход, и час сомне­ ний рождает, в муках и слепой борьбе, уве­ ренность, которую ничто не может уничто­ жить! Делегаты с неограниченными полномо-

*Избиение гугенотов, организованное католиками

вночь на 24 августа 1572 г, (праздник святого Вар­ фоломея).

чиями, по три от каждой секции, в общем 144 человека, собрались около полуночи в город­ ской Ратуше. Эскадрон Манда, стоящий здесь, не препятствовал их входу: разве они не представляют Центральный комитет секций, обыкновенно заседающий здесь, хотя сегодня и в большем количестве? Они здесь, но среди них царят смущение, нерешительность и праздная болтовня. Снуют юркие гонцы, жужжат слухи о черных придворных, о крас­ ных швейцарцах, о Манда и его отрядах, гото­ вых идти в атаку. Не лучше ли отложить вос­ стание? Да, отложить. Га! Слышите? Из Сент-Антуанского предместья доносятся красноречивые звуки: набат звонит там как бы сам собою! Нет, друзья, вы не можете отложить восстание; вы должны произвести его и с ним жить или умереть!

Итак, скорее! Пусть прежние муниципаль­ ные советники сложат с себя полномочия и мандаты перед лицом избравшей их верхов­ ной народной власти и передадут их этим новым ста сорока четырем! Волей или нево­ лей, старые муниципалы, но вы должны уйти. Да разве не счастье для иного муниципала, что он может умыть себе руки в этом деле и сидеть парализованным, безответственным, пока не пробьет его час, или даже идти домой спать? 28 Остаются из старых только двое или, самое большее, трое: мэр Петион, в это время гуляющий в Тюильри, прокурор Маню­ эль и товарищ прокурора Дантон, этот неви­ димый, все поддерживающий Атлас. Среди этих ста сорока четырех находятся Гюгенен с набатом в сердце, Бийо, Шометт, редактор Тальен, Фабр д'Эглантин, Сержан *, Пани **, короче, весь распускающийся или уже распу­ стившийся цвет беспредельного патриотизма. Разве мы, как по волшебству, не составили новый муниципалитет с самой неограничен-

*Сержан Антуан Франсуа (1751—1847) — видный кордельер, член Коммуны 10 августа, депутат Кон­ вента от Парижа.

**Пани Этьен Жак (1759—1832) — депутат Кон­ вента от Парижа, руководитель Наблюдательного комитета Коммуны.

ной властью, готовый действовать и объ­ явить себя просто-напросто «на положении восстания»? Прежде всего пошлем за комен­ дантом Манда; пускай он предъявит приказ, полученный им от мэра, и пусть новые муни­ ципальные советники посетят те отряды, которым предписано выступить в атаку, а набат пускай звонит как можно громче. Вперед, вы, сто сорок четыре! Отступать вам уже поздно.

Читатель, не думай в своем спокойном положении, что восстание — легкое дело. Восстание — дело трудное: каждый человек не уверен даже в ближайшем соседе, совер­ шенно не уверен в дальних соседях, не знает, какая сила с ним, какая против него, и уверен только в одном: что в случае неудачи его удел — виселица! Восемьсот тысяч голов, и в каждой из них особая оценка этой неизвест­ ности и особая, соответствующая ей теория поступков; из стольких неуверенностей выте­ кает с каждой минутой уверенность в неиз­ бежном, неизгладимом конечном результате, который может одинаково привести и к гра­ жданскому венцу, и к позорной петле.

Если бы читатель мог полететь, подобно Асмодею *, мановением руки открыть все крыши и частные квартиры и заглянуть в них с башни собора Парижской Богоматери, какой Париж увидел бы он! Визг и причита­ ния на высочайших дискантовых нотах, вор­ кование и скептические речи в басовых тонах; мужество, доходящее до отчаянного упорства; трусость, безмолвно дрожащая за забаррикадированными дверями, а вокруг — спокойно храпящее тупоумие, которое всегда способно спать. И между этим звоном залива­ ющихся колоколов и этим храпом тупости какая еще лестница трепета, возбуждения, отчаяния! И над всем этим лишь Сомнение, Опасность, Смерть и Ночь!

Борцы одной секции выходят, но узнают, что соседняя не трогается, и уходят обратно. Сент-Антуан, по эту сторону реки, не уверен

* В библейской мифологии злой дух.

в Сен-Марсо, по ту сторону. Надежны лишь храп тупости да 600 марсельцев, умеющих умирать. Манда, дважды вызванный, не явля­ ется в Ратушу. Гонцы летают беспрерывно с быстротой отчаяния; тысячи голосов шепо­ том обмениваются слухами. Теруань и част­ ные патриоты, подобно ночным птицам, носятся в тумане, производя разведку то там, то здесь. Из Национальной гвардии около трех тысяч последовало за Манда, когда он велел бить сбор; остальные следуют своей собственной теории неуверенности, одни — что лучше было бы идти с Сент-Антуаном, другие, многочисленные — что в подобном случае безопаснее всего было бы лечь спать. А барабаны бьют, словно исступленные, набат звонит. Но даже Сент-Антуан только выходит и возвращается; коменданту Сантеру не верится, что марсельцы и Сен-Марсо пойдут. О ленивая пивная бочка с громким голосом и деревянной головой! Время ли теперь колебаться? Эльзасец Вестерман хва­ тает его за горло с обнаженной саблей, и теперь эта тупица верит. Таким образом, в суете, неуверенности и при звоне набата, про­ ходит долгая ночь; всеобщее волнение дости­ гает истерического напряжения, но из этого ничего не выходит.

Однако по третьему вызову Манда являет­ ся. Он приходит один, без стражи и удивляет­ ся, видя новый муниципалитет. Его прямо спрашивают, считает ли он возможным выполнить приказ мэра противодействовать силе силой и о стратегическом плане, состо­ ящем в том, чтобы разрезать Сент-Антуан на две половины; он отвечает, что может сде­ лать это. Тогда муниципалитет находит, что было бы правильно отослать этого нацио­ нального стратега в тюрьму Аббатства и пре­ доставить судить его судебной палате. Увы, снаружи уже теснится суд, но суд не писаного закона, а первобытного кулачного права, суд, взволнованный до истерики, жестокий, как страх, слепой, как ночь, и этот-то суд выры­ вает бедного Манда из рук его охранителей, валит его на пол и убивает на ступенях город-

ской Ратуши. Смотрите, новые муниципаль­ ные советники и ты, народ, на положение восстания! Кровь пролита, за кровь придется ответить. Увы, при такой истерии крови прольется еще больше, потому что в этом отношении человек похож на тигра: ему стоит только начать.

Семнадцать субъектов было схвачено раз- ведчиками-патриотами на Елисейских Полях, в то время как они, едва видимые, проноси­ лись перед ними, также едва видимыми. Есть у вас пистолеты, рапиры, вы, семнадцать? Вы один из проклятых «мнимых патрулей», кото­ рые бродят с антинациональными намерени­ ями, рыская, кого выследить, что истребить! Семнадцать пленных ведут на ближайшую гауптвахту, одиннадцать из них спасаются через заднее окно. «Что это?» Девица Теруань появляется у переднего выхода с саб­ лей, пистолетами и свитой, обличает измен­ ническое соглашение и хватает оставшихся шестерых, чтобы не было надругательства над народным правосудием. Из этих шесте­ рых спасаются еще двое во время суеты и пре­ ний суда кулачного права; остальные четверо несчастных убиты, как Манда; это два быв­ ших лейб-гвардейца, один веселой жизни аббат и роялистский памфлетист Сюлло известный нам по имени писатель и остряк Бедный Сюлло, его «Апостольские деяния» и остроумные журналы-плакаты (он был талантливый человек) приходят, таким обра­ зом, к концу; сомнительные шутки разреша­ ются серьезным ужасом! Вот над какими делами занимается утро 10 августа 1792 года.

Подумайте, какую ночь провело бедное Национальное собрание, заседающее «в боль­ шом меньшинстве», пытаясь дебатировать, дрожа и трепеща от страха, поворачиваясь ко всем тридцати двум азимутам сразу, как маг­ нитная стрелка в бурю! Произойдет ли вос­ стание? Что, если оно произойдет и не удаст­ ся? Увы, ведь в этом случае черные придвор­ ные с ружьями, красные швейцарцы со шты¬ ками, опьяненные победой, могут обру­ шиться на нас и спросить: «Ты, нерешитель-

ное, утлое, само себя смущающее, само себя уничтожающее Законодательное собрание, что ты делаешь здесь, почему ты не тонешь?» Или представьте себе бедных национальных гвардейцев, стоящих биваком во «временных палатках» или, выстроившись рядами, пере­ минающихся с ноги на ногу всю долгую ночь, в то время как новые трехцветные муници­ палы приказывают одно, а старые офицеры Манда — другое! Прокурор Манюэль прика­ зал оттащить пушки с Пон-Нёф; никто не решается его ослушаться. Очевидно, значит, что старый, так давно уже обреченный штаб наконец в эти часы распущен и наш комен­ дант теперь не Манда, а Сантер? Да, друзья, отныне Сантер наверное уже не Манда! Отряды, которые должны были идти в атаку, не видят ничего определенного, кроме того, что они промерзли, голодны, утомлены караулом, что было бы печально убивать своих же братьев-французов и еще печаль­ нее — быть убитыми ими. Вне и внутри тюильрийской ограды люди эти охвачены мрачным, нерешительным настроением. Одни только красные швейцарцы стоят непо­ колебимо. Офицеры подкрепляют их водкой, от которой национальные гвардейцы, зашед­ шие слишком далеко вперед для водки, отка­ зываются.

Король Людовик прилег тем временем отдохнуть; на парике его, когда он появляет­ ся, с одной стороны нет пудры 29. Старый мар­ шал Малье и господа в черном становятся тем бодрее, чем долее медлит народ с восстанием; они даже острят: «Le tocsin ne rend pas» (На­ бат, подобно тощей, дойной корове, не дей­ ствует). Впрочем, разве нельзя провозгласить закон о военном положении? Трудно, так как мэр Петион, по-видимому, ушел. С другой стороны, наш временный комендант, так как Манда только что ушел в Ратушу, жалуется, что такое большое количество придворных в черном затрудняют службу, являются бель­ мом на глазу у национальных гвардейцев. На что Ее Величество выразительно отвечает,

что это люди верные, готовые повиноваться, готовые все перенести.

Между тем желтый свет ламп в королев­ ском дворце меркнет при свете занима­ ющейся утренней зари. Толкотня, суета, смя­ тение нарастают по мере того, как дело бли­ зится к концу. Рёдерер и призрачные мини­ стры протискиваются в толпе, совещаются в боковых комнатах то с королем, то с короле­ вой, то с обоими вместе. Сестра Елизавета отводит королеву к окну: «Сестра, посмотри, какой чудесный восход!» — как раз над цер­ ковью якобинцев и той части города! Какое счастье, если б из набата ничего не вышло! Но Манда не возвращается. Петион ушел; многое колеблется на невидимых весах. Около пяти часов из сада поднимается какойто гул, похожий на ликование, переходящий в рев и заканчивающийся вместо «Vive le Roi!» криком «Vive la Nation!». «Mon Dieu! — вос­ клицает один из призрачных министров. — Что он там делает?» Это король, вышедший со старым маршалом Малье произвести смотр войскам, и ближайшие отряды привет­ ствуют его таким образом. Королева зали­ вается слезами. Однако, когда она снова выходит из кабинета, глаза ее сухи и спокой­ ны, взгляд даже весел. «Австрийская губа и орлиный нос, выдающийся более обыкновен­ ного, придавали ее лицу, — говорит Пелтье 30,

— величие, о котором не видевшим ее в эти минуты трудно составить себе представле­ ние». О дочь Терезии!

Король Людовик входит, тяжело дыша от усталости, но все же со свойственным ему равнодушным видом. Из всех надежд самая приятная в эту минуту та, что набат кончится ничем.

Глава седьмая ШВЕЙЦАРЦЫ

Несчастные друзья, набат принес, уже принес результаты! Смотрите, как при первых сол­ нечных лучах неизмеримый, порожденный

ночью океан пик и ружей, сверкая, надви­ гается с далекого востока! Оно идет, это страшное войско: Сент-Антуан движется с этой стороны реки, Сен-Марсо — по той, хмурые марсельцы — впереди. С далеко слышным гулом и зловещим ропотом, подобно приливу океана, вздымающемуся из глубины пучин под влиянием луны, они над­ вигаются, сверкая оружием; никакой король, ни Канут, ни Людовик, не может приказать этому океану повернуть назад. Волнующиеся боковые потоки невооруженных, но шумных зрителей стремятся туда и сюда; стальное войско подвигается вперед. Новый комендант Сантер, правда, остановился в городской Ратуше отдохнуть на полдороге, но эльзасец Вестерман со сверкающей саблей в руке не отдыхает, ни секции, ни марсельцы, ни девица Теруань не отдыхают, а, не останавли­ ваясь, идут вперед.

Где же отряды Манда, которые должны были идти в атаку? Ни один отряд не двигает­ ся, а если двигается, то в неверном направле­ нии, не по той дороге, и офицеры радуются, что они делают хоть это. Поныне неизвестно в точности, оказал ли отряд на Пон-Нёф хотя бы тень сопротивления, во всяком случае мрачные марсельцы в сопровождении СенМарсо переходят его беспрепятственно и уже

бенно Ее Величество не могут согласиться на это. Ответила ли королева «fi donc» на это предложение или сказала даже, что предпо­ читает быть пригвожденной к стенам? Повидимому, нет. Пишут также, что она дала королю пистолет, говоря, что теперь время показать себя — теперь или никогда. Близкие свидетели этого не видели, и мы также. Они видели только, что она была царственно спо­ койна, она не рассуждала, не спорила с неиз­ бежностью, но, подобно Цезарю в Капито­ лии, завернулась в свою мантию, как надле­ жит королевам и сынам Адама. Но ты, Людо­ вик? Из какого же материала создан ты? Неужели ты не можешь рискнуть хоть раз, ради спасения жизни и короны? Самая глу­ пая, загнанная лань умирает не так. Неужели ты самый немощный из смертных или самый кроткий? Во всяком случае, самый злополу­ чный.

Поток надвигается, смятение синдика Рёдерера и всех все возрастает и возрастает. Неистовый шум доносится от вооруженных национальных гвардейцев во дворе; всюду бесконечное жужжание языков. Что посове­ товать? А поток уже близок! Гонцы, развед­ чики поспешно отдают отчет через наружные решетки или переговариваются, сидя верхом на стенах. Синдик Рёдерер выходит и возвра­

сентантуанцам и остальным, чтобы вместе направиться к Тюильри — цели их похода. Там наслышаны об их приближении, и все приходит в движение: красные швейцарцы осматривают свои пороховницы; придворные в черном вытаскивают ружья, рапиры, кин­ жалы, у некоторых даже каминные лопатки; каждый хватается за то оружие, какое есть под рукою.

Судите же, как при таких обстоятельствах чувствовал себя синдик Рёдерер! Неужели милосердное небо не укажет среднего спаси­ тельного пути для бедного синдика, колеблю­ щегося между двумя сторонами? Если бы Его Величество согласился пройти к Националь­ ному собранию! Но Его Величество и осо-

лять ли нам в народ?» Министры спрашива­ ют: «Ворвутся ли в королевский дворец?» Синдику Рёдереру приходится вести трудную игру. Он говорит с канонирами красноречи­ во, с жаром, с таким жаром, с каким только может говорить человек, которому прихо­ дится дышать холодом и жаром одновремен­ но. Холодом и жаром, Рёдерер? Что касается нас, то мы не можем одновременно и жить, и умереть! Канониры в ответ бросают свои фитили. — Подумайте об этом ответе, король Людовик и королевские министры, и пойдите по надежному среднему пути бедного синдика Рёдерера в зал Манежа. Король Людовик сидит, опершись руками о колени и нагнувшись телом вперед, пристально смо-

трит некоторое время на Рёдерера, потом отвечает, глядя через плечо на королеву: «Marchons!» (Пойдем!) Они идут: король Людовик, королева, сестра Елизавета, двое королевских детей и гувернантка — в сопро­ вождении синдика Рёдерера и других офи­ циальных лиц, среди двойной шеренги нацио­ нальных гвардейцев. Люди с мушкетами, стойкие красные швейцарцы, смотрят груст­ но, с укоризной, но слышат от синдика только слова: «Король идет в Собрание, рас­ ступитесь!» Несколько минут назад на всех часах пробило восемь. В этот час король покинул Тюильри навсегда.

Остойкие швейцарцы и храбрые дворяне

вчерном, ради какого дела вы жертвуете собою сами и жертвуют вам другие! Посмо­ трите в западные окна, и вы увидите, как спо­ койно король Людовик продолжает свой путь, а маленький королевский принц, «иг­ рая, подбрасывает ногами упавшие листья». Бушующая толпа кишит на параллельной с ними фейянской террасе; в ней особенно шумит один, с длинной жердью: не вздумают ли они загородить наружную лестницу и задний выход из зала, когда королевская семья подойдет? Королевская гвардия может дойти только до нижней ступеньки. Смотри­ те, вот выходит депутация законодателей; человека с длинной жердью успокаивают уве­ щаниями, охрана Собрания соединяется с королевской охраной, и все в крайнем случае могут подняться вместе; наружная лестница свободна или по меньшей мере проходима. Их величества поднимаются; синий гренадер берет на руки бедного королевского принца, спасая его от давки; их величества вошли и навсегда исчезли с ваших глаз. — А вы, швей­ царцы и придворные в черном? Вас оставили стоять среди зияющей бездны и землетрясе­ ния восстания без компаса, без команды; если вы погибнете, то будете больше чем мучени­ ками, потому что погибнете не за идею. Придворные в черном большей частью исче­ зают через всевозможные выходы, а бедные швейцарцы не знают, что делать: для них

ясна только единственная их обязанность — оставаться на своем посту, и они исполнят ее.

Однако сверкающее море стали приблизи­ лось, оно ударяется уже о дворцовые ограды и восточные дворы, непреодолимое, с шумом вздымающееся вширь и вдаль, — оно вры­ вается, наполняет площадь Карусель, мрач­ ные марсельцы впереди. Король Людовик ушел, говорите вы, в Собрание! Прекрасно; но пока Собрание не сместит его, что толку в этом? Наше место здесь, в этом замке, или в его крепости; мы должны остаться здесь. Подумайте, стойкие швейцарцы, хорошо ли, если начнется убийство и братья станут рас­ стреливать друг друга из-за каменного зда­ ния? Бедные швейцарцы, они не знают, что делать: из южных окон некоторые бросают патроны в знак братства; они стоят плотными рядами на восточной наружной лестнице и внутри вдоль длинных лестниц и коридоров, стоят миролюбиво, но отказываются дви­ нуться с места. Вестерман говорит с ними на немецко-эльзасском наречии, марсельцы умоляют темпераментной провансальской речью и мимикой; оглушительный гул увеща­ ний и угроз окружает их. Швейцарцы стоят непоколебимо, мирно, но неподвижно, подобно красной гранитной плотине среди бушующего и сверкающего моря стали.

Кто может помешать неизбежному? Мар­ сельцы и вся Франция на одной стороне, гра­ нитные швейцарцы на другой. Жесты стано­ вятся все возбужденнее, марсельцы размахи­ вают саблями; швейцарцы хмурятся, и пальцы их нажимают ружейные курки. Вдруг, заглушая весь шум, три ядра из марсельских пушек, направленных плохим артил­ леристом, с громом вылетают и катятся по крышам! Швейцарцы командуют: «Стре­ лять!» И стреляют залпами, повзводно, беглым огнем; немало марсельцев, и среди них «высокий мужчина, шумевший больше всех», падают безмолвно и лежат, пригво­ жденные к мостовой, немало их окончили здесь свой длинный, пыльный путь! Площадь Карусель пуста: черное море отступило, «не-

которые бежали, не останавливаясь, до самого Сент-Антуана». Канониры без фити­ лей исчезли в пространстве, оставив свои пушки, которыми швейцарцы завладевают.

Что это был за залп! Он разнесся пригово­ ром по всем четырем сторонам Парижа и отдался во всех сердцах, подобно звуку воен­ ного клича Беллоны! Хмурые марсельцы, тотчас же снова соединившиеся, преврати­ лись в черных демонов, умеющих умирать. Не отстают ни Брест, ни эльзасец Вестерман, ни девица Теруань — настоящая Сивилла * Теруань. Мщение! Victoire ou la mort! (По­ беда или смерть!) Из всех патриотских ружей и орудий, больших и малых, с фейянской тер­ расы и со всех террас и площадей широко раз­ лившегося мятежного моря поднимается в ответ красный огненный вихрь. Синие нацио­ нальные гвардейцы, стоящие в саду, не могут помешать своим ружьям действовать против иноземных убийц, потому что в скученной толпе людей между ружьями устанавливается симпатия. Да и все человечество, подобно настроенным струнам, обладает бесконе­ чным созвучием и единством: ударьте по одной струне, и все одинаково настроенные зазвучат тихой мелодией или оглушительным воплем безумия! Конные жандармы скачут очертя голову; по ним стреляют только пото­ му, что они движутся; они скачут через Коро­ левский мост, сами не зная куда. Мозг Пари­ жа, воспаленный мозг, здесь, в центре, он охвачен пламенем безумия.

Смотрите, огонь не прекращается; беглый огонь швейцарцев из дворца также не ослабе­ вает. Они захватили даже, как мы видели, пушки, а теперь в их руки попадают еще три, с другой стороны, но, к сожалению, без фити­ лей; с помощью лишь стали и кремня ничего не выходит, несмотря на все попытки 31. Если

* Сивиллами древние греки и римляне называли полулегендарных прорицательниц, которые жили в пещерах у источников и в состоянии экстаза пред­ сказывали будущее.

бы удалось ответить! Патриотические зри­ тели озабочены. Один весьма странный патриот-зритель думает, что, если бы у швей­ царцев был командир, они победили бы. Мне­ ние этого зрителя имеет вес: его имя — Напо­ леон Бонапарт 32. На другом берегу реки также стоят внимательные зрители, в том числе женщины, и среди них остроумный док­ тор Мюр из Глазго * ; пушки с грохотом проез­ жают мимо них, останавливаются на Коро­ левском мосту и разряжают свои чугунные утробы против Тюильри, и при каждом новом залпе женщины и зрители «кричат от вос­ торга и рукоплещут» 33. Дьявольский город! В отдаленных улицах люди пьют утренний кофе, идут по своим делам, останавливаясь время от времени, когда глухое эхо стано­ вится несколько громче. А здесь марсельцы падают раненые, но у Барбару есть врачи; он и сам здесь и действует, хотя втайне, под при­ крытием. Марсельцы, падая, пораженные насмерть, передают свои ружья, указывают, в каком кармане у них патроны, и умирают бормоча: «Отомсти за меня, отомсти за Оте­ чество». Федеральных брестских офицеров, скачущих в красных мундирах, расстрелива­ ют, принимая за швейцарцев. Смотрите, Карусель в огне! Париж превратился в ад! Да, бедный город охвачен лихорадкой и судорога­ ми! Кризис продолжается около получаса.

Но кто это показывается у заднего выхода зала Манежа со значками Законодательного собрания и пробирается сквозь сутолоку, под смертоносным градом по направлению к Тюильри и швейцарцам? Это письменное приказание Его Величества прекратить стрельбу! О злополучные швейцарцы! Почему у вас не было приказания не начинать

* Демократическая общественность Англии при­ ветствовала Французскую революцию и ее идеи. Это сочувствие проявилось в создании различных демократических обществ. В Шотландии была соз­ дана революционно-демократическая организация «Общество друзей народа», которой руководил док­ тор Мюр. В 1793 г. он был предан суду и приговорен к 14 годам каторги.

ее? Швейцарцы с радостью прекратили бы стрельбу, но кто может заставить обезумев­ ших мятежников сделать это? С мятежом нельзя говорить, еще меньше он, гидроголовый, может слышать. Мертвые и умирающие сотнями лежат вокруг; их несут, окровавлен­ ных, по улицам для оказания помощи, и вид их, подобно факелу фурий, зажигает без­ умие. Патриотический Париж ревет, как мед­ ведица, у которой отняли медвежат. «Вперед, патриоты! Мщение! Победа или смерть!» Были люди, бросавшиеся в свалку с одними тросточками вместо всякого оружия 34. Ужас и безумие царят в этот час.

Швейцарцы, теснимые снаружи, парали­ зованные изнутри, перестали стрелять, но не перестали падать от пуль. Что им делать? Момент отчаянный. Искать прикрытия или немедленно умереть? Но где прикрытие? Одна часть выбегает на улицу Де-Лешель и уничтожается целиком (en entier). Другая часть, с другой стороны, бросается в сад, «под сильным огнем» вбегает с мольбой в Нацио­ нальное собрание, встречает сочувствие и укрывается там на задних скамейках. Третья, самая большая, составив колонну в 300 чело­ век, устремляется к Елисейским Полям. Ах, если б вам удалось достигнуть Курбевуа, где находятся другие швейцарцы! Увы, под силь­ ным огнем колонна «вскоре расстраивается из-за различия во мнениях», распадается на разрозненные кучки; часть прячется в закоул­ ках, остальные умирают, сражаясь на улицах. Стрельба и убийства не прекращаются еще долго. Стреляют даже в красных швейцаров при отелях независимо от того, швейцарцы ли они от рождения или suisse только по наз­ ванию. Стреляют даже в пожарных, залива­ ющих дымящуюся Карусель: почему же Карусели не сгореть? Некоторые швейцарцы спасаются в частных домах и находят, что сострадание все еще живет в человеческих сердцах. Храбрые марсельцы, еще недавно столь грозные, тоже милосердны и хлопочут над спасением раненых. Журналист Горса горячо увещает разъяренные группы. Кле-

манс, виноторговец, натыкается на решетку Собрания, держа за руку спасенного им швей­ царца; страстно рассказывает, с каким тру­ дом и опасностью он спас его, обещает, будучи сам бездетен, помогать ему и, среди рукоплесканий, падает без чувств на шею бедному швейцарцу. Но большинство убито и даже искалечено. Пятьдесят (некоторые говорят, восемьдесят) человек отводятся национальными гвардейцами в качестве плен­ ных в городскую Ратушу, но на Гревской пло­ щади озлобленный народ бросается на них и убивает всех до единого. «О Peuple, которому завидует Вселенная!» Peuple, охваченный яростью безумия!

Немногое в истории кровавых бань ужас­ нее этого побоища. Как неизгладимо запечат­ левается в грустном воспоминании красная нить несчастной колонны красных швейцар­ цев, «распадающейся из-за несогласия во мне­ ниях» и исчезающей во мраке и смерти! Честь вам, храбрые люди, и почтительное сожале­ ние на долгие времена! Вы были не мученики, но почти более чем мученики. Он не был вашим королем, этот Людовик, и он покинул вас, как король из тряпок и лохмотьев: вы были только проданы ему за несколько гро­ шей в день, но вы хотели работать за свое жалованье, сдержать данное слово. Работа эта теперь означала смерть, и вы исполнили ее. Слава вам и да будет жива во все времена старая Deutsche Biederkeit и Tapferkeit и доб­ лесть, заключающаяся в достоинстве и верно­ сти, будь эти качества швейцарскими или сак­ сонскими! Люди эти были не побочными, а законными сынами Земпаха и Муртена, пре­ клонявшими колена, но не перед тобой, бур­ гундский герцог! Пусть путешественник, проезжающий через Люцерн, свернет в сто­ рону взглянуть на их монументального Льва

— не ради только Торвальдсена! * Высечен-

* Бертель Торвальдсен (1768 или 1770—1844) — датский скульптор, представитель классицизма. Памятник, о котором идет речь, посвящен солдатам швейцарской королевской гвардии, сражавшимся на стороне французского короля.