Средние века. Выпуск 71 (3-4)

Вторая оговорка касается хронологии и “представительности” наших первых двух авторов. Об этом более подробно говорится в биографических очерках, сопровождающих сами статьи. Главное, что основные труды психолога Иньяса Мейерсона, включая и публикуемый нами (впервые опубликован в 1948 г.), во-первых, предшествовали эпохе расцвета, а во-вторых, остались практически неизвестными современникам. При всей своей позитивной оценке рецензия Фернана Броделя, перевод которой мы даем в дополнение, осталась уникальным откликом на эту работу. У книги “Эссе по исторической психологии” второго автора, Робера Мандру, перевод заключительной части которой мы приводим, судьба была более счастливой, но тоже с изрядным запозданием. Первое издание (1961 г.) мало кто заметил, и лишь второе (1974 г.), было оценено по заслугам – когда и историческая психология, и история ментальностей уже уступали свое место исторической антропологии. Таким образом, оба эти автора являются, скорее, не самыми яркими представителями эпохи расцвета, а “незаслуженно забытыми и вновь обретенными” именами. Обретенными на родине, во Франции, но пока еще не в России. Мы надеемся, что данная публикация хоть немного восполнит этот пробел.

Третья оговорка касается современного положения дел1. Следует заметить, что хотя как таковой исторической психологии сейчас не существует ни как самостоятельной, ни как вспомогательной дисциплины, с конца 1980-х годов активно разрабатывается общее научное поле между историей и психологией, объект которого – психические процессы и явления в прошлом. Происходит своего рода “историзация” психологии и “психологизация” истории, сближение, являющееся вполне закономерным итогом самостоятельного развития обеих дисциплин: в психологии с конца 1970-х годов наблюдается “гуманизация” или даже

1Российским авторам принадлежит довольно много обзорных работ по исторической психологии. Как известно, Б.Ф. Поршнев еще в 1966 г. опубликовал книгу “Социальная психология и история” и разрабатывал самостоятельную концепцию исторической психологии. Из современных работ см., например: Шкуратов В.А. Историческая психология. М., 1994; Боброва Е.Ю. Основы исторической психологии. СПб., 1997; Психология. Учебник для гуманитарных вузов / Под ред. В.Н. Дружинина. СПб., 2001 (глава 30, автор – В.А. Кольцова). Над проблемами “методологического синтеза” наук, в том числе истории и психологии (правда, скорее, психоанализа), работает И.Ю. Николаева (Томский государственный университет).

“культурная революция”2, а история в 1980-х годах дошла до “когнитивного поворота”3, которого достигли в свое время все гуманитарные науки.

Можно указать несколько признаков как появления, так и продолжающегося развития этого общего поля:

1.Показателен сам по себе интерес к наследию исторической психологии, выражающийся в переиздании трудов “классиков”. Одновременно усиливается интерес и к тем современным исследователям, которые напрямую или генетически связаны с эпохой расцвета исторической психологии4.

2.Растет число публикаций, посвященных темам общего поля. Речь идет не только об отдельных статьях и монографиях, но и о коллективных сборниках и материалах конференций5.

3.В это общее поле переходят историки, ранее успешно работавшие в других направлениях (например, в “новой культурной истории”6).

2На эту тему см.: Шихирев П. Современная социальная психология. М., 2000; Шкуратов В.А. Указ. соч.; Мацумото Д. Психология и культура. СПб., 2003 (на языке оригинала опубликовано в 2001 г.).

3См.: Gouwens K. Perceiving the Past: Renaissance Humanism after the “cognitive turn” //American History Review. 1998. Vol. 103, N 1; Deploige J. Studying Emotions: The Medievalist as Human Scientist // Emotions in the Heart of the City. Turnhout, 2005. P. 3–24.

4Тут можно вспомнить в первую очередь Жана Делюмо (Delumeau), Алена Корбена (Corbin), изучающего “запахи” и другие “ощущения”, и Эрве Мартена (Martin), издавшего в 1990-2000-х годах ряд книг по истории ментальностей.

5Кроме чисто “историко-психологических” сборников, таких как: Anger’s Past: The Social Uses of an Emotion in the Middle Ages / Ed. B.H. Rosenwein. Ithaca, 1998; Emotions in the heart of the City / Ed. E. Lecuppre-Desjardin, A. van Brauenne. Turnhout, 2003; Rethinking the Medieval Senses / Ed. St.G. Nichols, A. Kablitz, A. Calhoun. Washington, 2008, можно указать на такие, в которых “историко-психологические” темы, наравне с “историко-антропологически- ми”, занимают значительное место, например: City and Spectacle in medieval Europe / Ed. B. Hanawalt, K. Reyerson. Minneapolis, 1994; Medieval Practices of Space / Ed. B. Hanawalt, M. Kobialka. Minneapolis, 2000.

6Имеется в виду Линн Хант. См.: The New Cultural History / Ed. L. Hunt. Berkeley, 1989, и одна из ее последних монографий: Hunt L. Inventing Human Rights: A History. L.; N.Y., 2007, где она предлагает весьма оригинальную теорию того, как “чувствительность”, возникшая благодаря сентиментальным романам и особому нейропсихологическому механизму, “воображаемой эмпатии”, привела к появлению совершенно новых концепций и изменила “социальный контекст”. См. рецензию на эту книгу: Лазарев А. Как романы породили права человека // Пушкин. 2009. № 1. С. 72–77.

9.Со стороны психологов сближение началось даже раньше,

сконца 1970-х годов. Оно получило теоретическое оформление в трудах Кеннета Джерджена10, Джерома Брунера11 и др.

10.Психологи, особенно представители таких направлений, как социальная12, культурная13 (кросс-культурная, этническая), эволюционная психология14 и психоистория15, ведут самостоятельные исторические исследования. Здесь можно сослаться на тех же Московичи16, Джерджена17 и Ричарда Нисбетта18.

10Gergen K. Social Psychology as History // Journal of Personality and Social Psychology. 2001. Vol. 26, N 2: Social Construction in Context. Ch. 5: History and Psychology: Conflict and Communion. Sage Publication.

11Bruner J. Acts of Meaning. The Jerusalem-Harvard Lectures, 1990; Idem. Ignace Meyerson and Cultural Psychology // The Mind as a scientific Object: Between Brain and Culture / Ed. C.E. Erneling, D.M. Johnson. Oxford, 2005.

12См. примеч. 2.

13Самыми влиятельными авторами считаются Ричард Шведер, Майкл Коул, Джейн Миллер, Джером Брунер. См.: Handbook of Cultural Psychology. Ed. S. Kitayama, D. Cohen. N.Y., 2007. Ch. VII: Commentaries from two Perspectives. P. 821–847; Лурье С.В. Психологическая антропология: история, современное состояние, перспективы. М., 2005. Следует заметить, что М. Коул полагает себя последователем Л.С. Выготского и А.Н. Леонтьева (см.: Коул М., Скрибнер С. Культура и мышление. М., 1977 (на языке оригинала опубликовано в 1973 г.); Коул М. Культурно-историческая психология: наука будущего. М., 1997 (на языке оригинала – 1996 г.).

14Д. Смэйл, один из представляемых нами авторов, именно в споре с эволюционными психологами написал свою последнюю по времени монографию – “О глубинной истории и мозге” (подробнее см. биографический очерк).

15Это направление началось с исследования Э. Эриксона (Erikson E. Young Man Luther: A Study in Psychoanalysis and History. N.Y., 1956), современным классиком американской психоистории считается Ллойд Димоз (De Mause).

16Moscovici S. La machine à faire des dieux. P., 1988 (рус. пер.: Московичи С. Машина, творящая богов. М., 1998); Idem. L’Age des foules. Un traité historique de psychologie des masses. P., 1981 (рус. пер.: Он же. Век толп. Исторический трактат по психологии масс. М., 1996).

17Технология и Я: от сущностного к возвышенному // Джерджен К. Социальный конструкционизм: Знание и практика. М., 2003 (на языке оригинала статья опубликована в 1996 г.).

18Nisbett R. The Geography of Thought. How Asians and Westerners Think Differently… and Why. N.Y.; L.; Toronto; Sidney; Singapore, 2003. Показательна история создания этой книги. Ричард Нисбетт – известный социальный психолог, бывший приверженцем “ситуационизма” (см.: Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии. М., 2000 (на языке оригинала опубликовано в 1991 г.)), направления, утверждающего, что действия людей более обусловлены ситуацией, чем какими-либо диспозициями, в том числе и культурно-историческими. Сомнения в универсальности выводов классических и собственных экспериментов привели его к радикальной смене

УДК 159.9:93/94

Иньяс Мейерсон

ДИСКОНТИНУИТЕТЫ

ИАВТОНОМНЫЕ ДВИЖЕНИЯ

ВИСТОРИИ РАЗУМА1

Перевод самой известной статьи (1948) психолога И. Мейерсона, основателя альтернативной (т.е. не связанной с той, что предлагалась в «школе “Анналов”») исторической психологии. Разбирается самый интересный вопрос исторической психологии – трансформации психических функций человека на протяжении истории. Выдвигаются две гипотезы: о дисконтинуитете, т.е. о прерывистости этих трансформаций (на примере развития языка, искусства, науки), и об их автономности (на примере истории объективации и истории понятия личности).

Ключевые слова: историческая психология, разум, психические функции, творения, понятие личности, объективация, переживание и осмысление, дисконтинуитет.

Если приложить историческую перспективу к психологии, к изучению конкретного человека, погруженного в свои многочисленные дела, в сменяющиеся социальные и материальные контексты, то придется признать, что и сами психические функции подвержены изменениям. Это верно как в отношении общих функций, так и тех содержательных частей (contenus) разума, которые связаны с соответствующими типами творений (oeuvres). Вот почему столь важным становится изучение всех аспектов этих изменений: режима трансформаций, их характеристик, избирательности и степени избирательности; ритмов, расхождений и схождений.

I

Если верно, что любая деятельность разума приводит к созданию системы медиаторов, искусственно опосредованного мира, то и все данные (documentation) в работе психолога не могут быть не чем иным как опосредованными данными. Более того, на самом деле они таковы, потому что так называемое непосредственное познание – это иллюзия. То, что нам кажется непосредственным, – это еще одна конструкция разума, особое изобретение

1Meyerson I. Discontinuités et cheminements autonomes dans l’histoire de l’esprit // Journal de Psychologie. 1948. Vol. 41. P. 273–289.

(invention), которое, как и все изобретения, можно датировать. Мы считаем его неким “естественным фактом”, потому что не знаем его происхождения и истории, или неким окончательным открытием, потому что его используют уже давно, не проверяя его правильности. Следовательно, это привилегированное создание (création) разума, выделенное из числа прочих.

И еще: всякое менее точное исследование, даже современных актуальных явлений, должно опираться и почти всегда опирается на документы или монументы, и его можно, если возникнет такое желание, повторить и воспроизвести; а практически на тексты, письменные или фигуративные. То, что мы называем актуальным, часто представляет собой явление со множественными значениями различного происхождения, порой и разной датировки; психические процессы, используемые в работе разума сейчас, часто являются сложными комплексами. Операции разных уровней и разного возраста переплетаются так, что только терпеливый анализ позволяет их распутать. И нынешняя работа разума – не во всем работа только разума, не все способы работы принадлежат только ему, и ничто не заставляет нас ограничиваться только человеком.

Недостаточно просто сказать, что нет никакого другого познания, кроме познания через творения. Надо добавить, что на самом деле не бывало никакого другого познания, кроме как через творения. Только раньше оно было познанием через некоторые избранные творения, и сейчас его надо заменить на познание через множество творений. Вот почему это исследование по необходимости является историческим.

Человеческая мысль и действие непрерывно выражаются через последовательные творения. Даже когда разум не считают изначально однородным и неизменным, есть тенденция полагать, что весь этот искрящийся поток (jaillissement) человеческих творений – результат действия постоянного, непрерывного разума, создателя ценностей (valeurs). Объективный исторический метод требует здесь осторожности. Не существует творческой эволюции разума. Он не делает все сам и один, потому что он существует только в творениях и только благодаря творениям. Он не только познаваем через свои произведения (produits), но, на самом деле, то, что мы называем разумом, мыслями или психическими функциями существует только в точных, датируемых проявлениях (expressions), в последовательных усилиях познать вещи и жить среди людей. В его становлении не вписано никакого прогресса.

Ничего не гарантировано. День за днем ты получаешь свой хлеб духовный в поте лица твоего.

Но не только прогресс: континуитет тоже не гарантирован и не вписан. Первый дисконтинуитет – факта, свойственный самому историческому методу, фрагментарному характеру источников и документов. Но есть другой, более глубинный дисконтинуитет: само по себе усилие разума прерывисто, потому что и форма и содержание разума в реальности существуют только в сменяющих друг друга творениях, и, следовательно, от одного до другого нужно сделать шаг. Это может быть слабый дисконтинуитет, а может быть и сильная трансформация, или мутация.

Конечно, есть такие области и эпохи, в которых это усилие настойчиво и упорно, и кажется, что оно продолжается и прогрессирует. Но даже в том, что обычно считается примером и моделью поступательного развития – в физике последних трех с половиной столетий, от закона падения тел до квантовой механики, – были кризисные моменты. Были они, многочисленные и серьезные, также в химии и математике. Во всех науках были дисконтинуитеты разных форм: непредвиденные скачки, отступления, отклонения и тупики. В истории мысли много начинаний и возобновлений без продолжения. Это прерывистая история.

Даже концептуальные рамки демонстрируют этот дисконтинуитет. Существует история понятий причины, времени, пространства. Сейчас только начинают ее понимать, и будут понимать ее еще лучше, когда изучение этих функций через творения станет систематическим. Иногда новая форма не полностью замещает собой старую, но добавляется к ней, прилепляется сбоку. Исследование мифов и литургических драм также показывает, что множество концепций времени сосуществовали. Мифическое время, качественное время, циклическое, исторически упорядоченное, сезонное, астрономическое, гомогенное; повторение, предвиденное или нет; блоки времени и интервалы между блоками, движение и неподвижность, серии движений и движения без перерыва; обратимость; конец, решающая остановка, кульминационный пункт; или начало времен, точка отправки, абсолютный ноль: все эти попытки понять и выразить аспекты становления, или некоторые из них могут оказаться по соседству с мифическим или религиозным множеством. Подобный синкретизм не тревожит ни верующего, ни богослова: это не тот тип согласия, который важен для них.

За пределами наук и прикладной мысли дисконтинуитет еще более заметен.

Масштаб, частота и скорость изменения языков не перестают поражать лингвистов. Они пытались определить их причины и механизмы. А. Мейле отметил2 три фактора, вызывающие дисконтинуитет в функционировании языка: то, что фраза состоит из автономных элементов, слов; независимость слов друг от друга; и, более всего, индивидуальная передача. Это – дисконтинуитет лингвистической традиции, который, судя по всему, и определяет интенсивность и скорость трансформации языка. Даже там, где население не меняет свой язык, каждый ребенок должен его выучить сам, и он учит его по кусочкам, он создает его заново. “Нельзя найти более абсолютного дисконтинуитета”, объявляет Мейле3. Там, где происходит изменение языка, взрослый или ребенок должен выучить иностранный язык: это дисконтинуитет еще больший, чем в случае с родным языком. В стабильных обществах социальная группа обеспечивает лингвистическую тренировку детей. У людей есть желание продлевать свой язык. Но историю людей пересекает множество событий, которые лишают язык этой социальной стабильности: к дисконтинуитету права присоединяется дисконтинуитет факта, откуда и все трансформации, которые можно наблюдать.

В искусстве дисконтинуитет – это основа процесса создания (création). Марсель Швоб в “Le livre de Monelle” говорит: “Чтобы представить себе новое искусство, нужно сломать старое. Таким образом, новое искусство напоминает иконоборчество. Ведь все постройки делаются из обломков, и в этом мире нет ничего нового, кроме форм. Но нужно разрушить формы… Строй свой дом и сам же его сжигай. Не отбрасывай мусор; пусть каждый пользуется своими собственными руинами… Стремись к новым зданиям всеми силами своей души. Для каждого нового желания создавай новых богов”4.

Относительный континуитет факта, который наблюдается в человеческом усилии, объясним двумя факторами: фундамен-

2Meillet A. Linguistique historique et linguistique générale. P., 1921. Vol. 2. P. 71–73. [Антуан Мейле (1866–1936) был учеником Ф. де Соссюра и учителем Ж. Дюмезиля и Э. Бенвенисте. – Примеч. пер.]

3 Ibid. P. 74.

4Scwob M. Le livre de Monelle. P., 1894. Цит.: Scwob M. Le Lampe de Psyche. P., 1903. P. 158. [Марсель Швоб (1867–1905) – литературовед, специалист по английской литературе XIX в. – Примеч. пер.]

тальной тенденцией ума и таким явлением, как коллективность. Человеческий ум проецирует, объективирует, экстериоризирует; он стремится овеществить, утвердить, сохранить свои создания (créations). Общество обслуживает это хранилище, обеспечивая его защиту и передачу. Тенденцию к объективации, ее различные аспекты и историю объекта, самых различных объектов воспроизводят многочисленные верования и доктрины. Множество ритуалов и обычаев передают заботу о сохранении и передаче, ту важность, которую им придавала группа. Но сохранение и забота о сохранении имеют относительный и ограниченный характер. Аспекты, степени и условия сохранения, а с ними и континуитет факта варьируются в зависимости от региона и эпохи, общества

исоциальных группировок, а также в зависимости от формы и содержания этих группировок.

Ведь социальное в человеке не дается как таковое, и оно не остается ни неподвижным в своих формах и содержаниях, ни неизменным в своих функциях, ни постоянным в своем развитии.

Человеческое общество – это человеческое изобретение, человеческое творение; его различные формы отвечают аспектам духовной жизни (vie spirituelle). Ум (esprit) вовлечен в социальное, он с ним в постоянном взаимодействии, в каждый момент он

иследствие и причина. Можно сказать, что существует особое переживание5 социального (expérience sociale). Его отношения с тем, что нужно называть осмыслением социального (pensée sociale), аналогичны тем, которые современная эпистемология видит между переживанием физического (expérience physique) и осмыслением физического (pensée physique). Как и в случае с переживанием физического, а может быть, даже больше, в самой глубокой древности это переживание не начиналось с чего-то бесформенного: оно исходило из уже установившихся форм, имеющих порядок, иерархию, предполагающих осмысление, некий уровень разума, устоявшиеся формы, которые сопротивлялись тому, чтобы перейти – через трансформации медленные или резкие, характерные для взаимодействия между переживанием социального и его осмыслением – к другим формам и другим видам осмысления со-

5Для перевода французского слова experience в основном выбран этот термин, во-первых, как более соответствующий по смыслу, а во-вторых, из опасения, что вариант социальный опыт будет вызывать ассоциации с феноменологической традицией в социологии. Однако сам Мейерсон иногда играет на его многозначности, и кое-где ниже оно переводится именно как (научный) опыт. – Примеч. пер.