Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Товстоногов_Репетирует и учит

.pdf
Скачиваний:
624
Добавлен:
13.02.2015
Размер:
6 Мб
Скачать
☆

мое железное решение уйти. Интеллигентность входит в формулировку, потому что заранее знаю: вот такие начальники, как этот (исполнитель роли Синельникова вздрогнул), всю нашу жизнь сгубили!

Наконец, как-то сразу все выдохлись.

—И все-таки, как вы считаете, Георгий Александрович, можно ли начать рассказ с того, как начальник отдела кадров работает, а потом уже Колька начинает монолог?

—Давайте порассуждаем, — Товстоногов еще несколько секунд что-то взвешивал. — С одной стороны хорошо, что Колька начинает говорить, когда в комнате никого нет. Может же начальник куда-то отлучиться. Он хоть и начальник, а живой человек... С другой стороны последний монолог произносится в присутствии Синельникова, значит и первый мы должны задавать так же. Мне понравилось, как вы предельно напитаны обстоятельствами. Попробуйте в этом градусе начать монолог...

Актер попробовал, но Товстоногов предложил новый вариант.

— Давайте сделаем так. Вы искали раздражитель для монолога оттого, что начальника нет. А «Поищем!» — импульс, если Синельников здесь?! Дайте нам некоторое время понаблюдать за царством бумаг. Каждый листочек имеет ему одно понятное неприкосновенное место. Синельников купается: занимается делом со вкусом и получает удовольствие. Этакая внешне спокойная, но очень целеустремленная жизнь. Колька постучал. Не реагирует. Еще раз постучите.

Услышав стук, Синельников оторвался от бумаг, недовольно поморщился. Колька вошел.

—Откуда такое недоброжелательное отношение к шоферу? Потому что пьет? Не думаю. Колька разрушает своим вторжением установленный ритуал. Он вошел — уже плохо, и скрепка

397

из-за него потерялась. Где скрепка? Не найти? Все, день испорчен! И сам в азарте нарушил порядок! Переставьте пресс-папье. Стоп! Почему оно на новом месте? Где оно стояло? Назад. И разверните прежним ракурсом. Вот так... Понимаете, что мы строим? Микромир ежедневно любимого дела, разрушаемый вторжением Кольки Скалкина. Вторжение в ритуал — первое событие рассказа.

—А для меня ясно: начальник чем-то недоволен, надо переждать, пристроиться как-то, да?

—Конечно! Как зовут Синельникова?

—Вячеслав Михайлович!

—Как Молотова? Ну, если Шукшин дал ему такое имя, значит, у него наполеоновский комплекс. Знаете что — уходите! Уходите в туалет! Вот, отлично, ушел и даже не заметил посетителя. Нет-нет, еще не пришло время для монолога, вспотели. Платок есть? Шею под воротничком вытрите.

На ходу застегивая ремень, вернулся Синельников, направился к столу, сразу же взял в руки листки и начал их пересчитывать.

—Осторожно подложите ему свое заявление с подписью директора. Извините, мол, но разрешите положить на ваши чистые бумаги мою... вонючую.

Синельников только тут и заметил шофера.

Г.А. Внимательно вглядитесь. Раньше виделись? Да, как же мы про скрепку забыли? Где она? Весь отрывок периодически возвращайтесь к этой проблеме, а для Кольки загадка: чем это он так глубокомысленно занят? Надо все время искать за текстом еще один пласт жизни, от которого часто, как ни странно, зависит, как мы относимся друг к другу — с симпатией или антипатией? Кольке надоело ждать, теперь ясно уже, что начальник издевается, пошел и сел на стул! Навсегда сел. Пока трудовую не получит! Собственно, из-за этого весь сыр-бор и разыгрался. Помог бы найти скрепку, бумага тут же была бы подписана. М-да, ну что ж, отодвиньте свои святые бумаги и займитесь его, бензином пропахшей. Вчитайтесь, как следует. Там всего три строчки, а вы — ведь недаром вас зовут Вячеслав Михайлович — изучите, будто это послание Риббентропа. Чем она пахнет? Бензином? Кстати, бензином ли? Как на запах? Интересно, подлинник или фальшивка?.. И пока он изучает ваш увольнительный лист, расскажите нам монолог. Колька говорит, почему решил уволиться. Ему, мол, мало платят, и уйдет он отсюда несмотря ни на что, даже на горячее время. «Все у них горячее, зарплата только холодная». И крамола холодная. Прервите в этом месте чтение, из-под рук у лба посмотрите на шофера. Вы, конечно, не слышали, что он там сказал. Колька ведь вообще вслух ничего не говорил. Это мы, зрители, читаем его мысли, а вы ото-

рвались случайно, что-то такое прочли и оторвались, но именно в этот момент. Такие вещи не хотелось бы пропускать, вы их сами должны чувствовать и предлагать... Повторите, пожалуйста, этот кусочек... Вот, видите, как интересен подтекст ваших отношений, а текст сейчас вошел в наше сознание непроизвольно. Посмотрите, как мы «любим» друг друга, прямо «сгораем от любви»

— вот что важно в театре, его магия в построении процесса, протекающего за словесной сферой, а шукшинский текст я могу прочесть дома, лежа в постели перед сном, и, как каждый человек, обладающий неким воображением, представлю себе ситуацию, нафантазирую какую-то жизнь за диалогом, но придя в хороший театр, я должен испытать радость от того, что два артиста принесли на сцену что-то мной незамеченное. Итак, вы сидели, ждали, пока начальник прочтет заявление, а мы прочли, то бишь, слышали ваши мысли... Как все-таки долго он читает. Три фразы, а как будто «Капитал» Карла Маркса.

Актер оторвался от заявления, тяжело вздохнул.

—Освоил, — под хохот зрительного зала сказал Товстоногов. — Теперь сверьте паспорт. Интересно, чем он теперь недоволен? Оказывается, видом паспорта: мятый. По отношению к документам, бумагам виден весь человек. Нет, не пошел бы я на вашем месте на прямое общение, прочел и занялся делом. Синельников пересчитал бумаги, одной не оказалось. — «Ну, и куда?» — подложите: то ли куда он пойдет работать, то ли куда анкета запропастилась?.. Хорошо бы еще назад на стуле уехать вместе с выдвигающимся ящиком — типичное канцелярское

398

движение... Теперь вот о чем необходимо договориться: когда выстроен ритуал привычной жизни, надо найти акценты остановок. Что обычно акцентируется? Обстоятельство, меняющее событие, не правда ли? Какое обстоятельство разрушает ритуал Синельникова? Двести пятьдесят он будет зарабатывать! И за что? Ямы рыть!? А вы тут, где такая ответственность, и по-прежнему за семьдесят? А ну-ка стукните по столу! И не кричите! Не торопитесь. Некуда. Имеете право на паузу. Вся власть у вас в руках, Специалист второго класса ямы рыть так просто не пойдет. Ох, хорошо бы, чтоб вам дали по мордочке, как было бы хорошо! Ну подтяните личико, подставьте щечку, пусть стукнет, вы переживете, а ему два года дадут. Не ударил. Жаль... Бросьте шоферу: «Дерьмо», — и вернитесь к бумагам, проверьте их в обратном порядке... Ну что, настало время, когда надо лить чернила на пиджак?! Понимал Коля, что его провоцируют, взял себя в руки, решил: не у-да-рю, — но после такого оскорбления надо что-то делать, вопрос лишь в том, как пластически выгодней решить этот кусок.

Режиссер напомнил свое пожелание: поступок Кольки должен быть случайностью. Не хотелось бы, чтобы он сознательно, рационально вел себя, как профессиональный хулиган. Скорее Колька сделал это неожиданно даже для самого себя, не подумав о последствиях.

Товстоногов спросил, зачем решать уже решенную проблему? Ясно, что поступок более эмоциональный, чем рациональный, человека довели.

—Я думаю о том, какой найти повод начальнику встать из-за стола и куда-то пойти. Но куда? Иначе Кольке придется лить чернила мелким движением, повернувшись спиной к нам, а это невыгодно.

Кто-то предложил поискать скрепку, потерянную вначале.

—Все-таки есть запасные скрепки в столе, в ящиках, а мне нужно найти повод Синельникову встать... Ну конечно! Сзади же должен быть сейф! Поставьте маленький кубик. Без сейфа ни один отдел кадров не обходится! Нет-нет, кубик отодвиньте подальше, иначе он не встанет, рукой дотянется. Сказал «дерьмо» и пошел к сейфу.

Колька плеснул чернила в спину, Товстоногов просит сыграть длиннее оценку: вышел на площадку и показал, комментируя.

—Что это? Кровь? Почему голубая? Неужели у меня такая кровь? Может быть, я потомок этих... как их?.. И вдруг увидел в руке Кольки чернильницу. А-а-а, понятно, отлично! Я думал, сдавать или не сдавать в химчистку пиджак, денег не хватало, и вот подарок. Гони четвертак... Я прерываю репетицию, хочу, чтобы режиссер сам что-то сделал.

Исполнители сказали, что до конца остался шаг.

—Пусть маленький кусочек, но самостоятельно поищет. В чем заключалась ошибка? Вы бо- лее-менее правдиво произносили текст. Помочь вам выйти из текстового плена — прямое дело режиссера. В следующий раз мы посмотрим финал и увидим, сделал ли постановщик какие-либо

выводы.

Поблагодарив и отпустив артистов, Товстоногов обратил внимание постановщика рассказа на логику центрального события: момент провокации — очень важный кусок, провоцировал, провоцировал Кольку на удар, подставлял лицо — ничего не вышло. А на простой ругани заставил сорваться. Это очень точный жизненный парадокс.

Гостю из Мексики переведите, пожалуйста, что в нашей стране, к сожалению, существуют отдельные бюрократические пережитки. Гость через переводчика ответил, что бюрократия во всех странах одинаковая и что ему очень понравился исполнитель роли бюрократа.

Из беседы с Г. А Товстоноговым

— Не кажется ли вам, что нет критериев оценки студентов-режиссеров в их работе с исполнителями, потому что актеры неравноценны?

Г.А. Вы затронули самую больную, самую сложную проблему обучения режиссеров. Уже многие лета студенты всех курсов вопиют об ужасном положении с исполнителями. Порой оценка профессиональной пригодности зависит от того, какого артиста удается студенту заполучить. Вот вы видели шукшинский рассказ «Ноль-ноль целых». Сложились добрые отноше-

399

ния с этими артистами — повезло, есть гарантия определенного уровня экзаменационной работы. А если не сложились отношения — сыграли сокурсники, и режиссер изначально изолируется от положительного результата, потому что ясно: ни один соученик не сыграет Синельникова так, как делал первые пробы приглашенный артист. С другой стороны, невозможно оценить студента, так как неизвестно, где заканчиваются такого уровня исполнители и где начинается режиссер. Можно пригласить спасти отрывок кого угодно, но это организационная способность, а не творческая!.. Разница в условиях работы студентов диктует и нам, педагогам, индивидуальный подход к оценке процесса и результата, но как разгадать степень участия режиссера в самостоятельной работе, когда у одного прекрасные актеры, у другого — товарищи? Амплитуда невероятная, отсюда и отсутствие единства критериев.

Просмотр рассказа В. М. Шукшина «Хозяин бани и огорода».

—Ну, что скажете? — обратился Георгий Алексадрович к режиссеру. — Вы недовольны?

Чем?

—Не понимаю, в чем причина, но не высекается юмор, не выстраивается жизнь.

—Да, у меня такое же ощущение. А почему так получилось? Два хороших артиста, типажно шукшинские герои, могли бы прекрасно сыграть... Значит, беда... в вас.

Режиссер пожаловался на согласие исполнителей провести всего лишь четыре репетиции до сегодняшнего показа.

—Это меня не касается. Четыре, восемь, шестьдесят пять. Кстати, за четыре репетиции при условии вашей готовности можно сделать многое. В чем причина неудачи? Кто берется поставить диагноз? Почему безмолвствует курс?

Позовите исполнителей. Здравствуйте, еще раз. Присядьте, пожалуйста. Вот перед вами два интересных профессиональных артиста. Сыграли рассказ одного из лучших наших писателей. Разговаривали органично, но... если по существу правдиво ли? Вроде бы похоже на жизнь, а не жизнь. Читаем рассказ — смешно, смотрим — юмора нет. В чем дело? Почему все молчат? Слу- чай-то типичный.

Встал один из студентов.

—Исполнители находятся в сфере текста. Вы сказали: органично играли, но не правдиво. Потому что нет обостренного процесса борьбы, а значит и подлинного общения. Вот поэтому отрывок мертвый.

Товстоногов спросил, что сделал бы студент, если бы он был режиссером рассказа, какие есть конкретные предложения.

—Прежде всего, выяснить, про что рассказ?

—Предполагается, что общий круг вопросов уже ясен. Исполнители — грамотные люди. Те-

ма отрывка, сквозные действия персонажей угадываются сравнительно легко, они вытекают из словесной сферы. А театральное действо, тем не менее, не получается, и существование актеров, по сути, наигрыш, хотя вроде бы они внешне не наигрывают.

Студент сказал, что, прежде всего, он бы погрузил артистов в физическую жизнь.

—А у Шукшина, — возразил Товстоногов, — вся физическая жизнь в том, что сидят два человека и разговаривают, сидят и разговаривают, а кончается все скандалом.

—Можно я скажу? — Второй студент, несмотря на пожелание оставить общие вопросы за скобками, начал с уточнения большого и среднего кругов обстоятельств, считая, что без предварительных верных рассуждений не подойти к микромиру отношений. — Шукшин через диалог по существу описал борьбу мировоззрений. С одной стороны — работяга, всю жизнь вкалывал, добывал себе хлеб горбом, знает цену копейке. С другой — птичка божья, живет впроголодь, своего ничего не имеет, а вот на тебе, сыну гармонь купил, хочет его в люди вывести, И почему-то первого в деревне не любят, а второго считают родным. Почему? Потому что добрый! Последнюю краюху отдаст — поэтому? Так легко ему живется, своей бани нет, ко мне пришел, — думает хозяин бани и огорода...

Студенты вмешались, попросили не пересказывать содержание, оно всем известно.

400

—Одну минуту! Это не содержание. Это логика построения рассказа. Причем, это не моя логика. Я был на репетициях и знаю их логику. Если я ее не выскажу, мне ничего не доказать.

—Доказывай, но нормальным языком. Определи сквозное хозяина.

—Я определю, но ты мне не поверишь, если я не подведу тебя к сквозному обстоятельства-

ми!

—Да не нужны мне обстоятельства, я их помню.

—Ты слушать умеешь? Георгий Александрович, спасите меня от него.

—Не надо спасать, я слушаю, — сказал товарищ и сел на место.

—Значит, пришел он ко мне, любимец деревни, сидит себе рядом, слушает гармошку сына, но ему мало, мыться у меня хочет, а я ему еще и коли дрова? Ну почему я должен кому-то топить свою баню своими дровами? Накипело, и решил отвадить его отсюда раз и навсегда. Вот сквозное.

—У вас была такая логика? — обратился Товстоногов к режиссеру.

—Нет.

—А в чем расхождение? Как вы определили цель хозяина в рассказе?

—Хозяину ничего не стоит сказать: «Не дам мыться, уйди». Хозяину надо не просто отвадить, а проучить соседа.

—Ну, а я о чем говорю? — Студент, побывавший на репетициях, обиделся на режиссера. — Мы ни в чем не расходимся. Сквозное хозяина — не просто выгнать соседа, а сделать так, чтобы до него дошло: больше проситься сюда не буду! Он не может сказать «уйди», потому что прослывет кулаком. Он хочет привести соседа к этому выводу, к сознанию собственной мерзости. И вот он рассказывает байку про свою смерть, про поминки, на которые все сбегутся на дармовщинку, а сосед хозяина относится к этому рассказу, как к сказке, не воспринимая никаких намеков...

—Таким образом хозяин провоцирует весь отрывок соседа на скандал и добивается своего?

— спросила студентка.

—В общем, да.

—Так вот, я уверена, что ты ничего нового не сказал, потому что твоя версия, которая отличается от того, что мы сегодня видели, твой вариант можно сыграть точно так же убийственно без юмора.

—Не вскрыта жанровая природа рассказа, — сказал студент, недавно показавший удачную работу. — Ситуация напоминает басню Крылова «Стрекоза и муравей». Я бы попросил актеров сыграть рассказ в зерне стрекозы и муравья, а потом вернуться непосредственно к шукшинскому материалу.

Актеры испуганно посмотрели на оратора, затем на Георгия Александровича, который тут же попытался успокоить исполнителей, сказав, что этюды нужны, но подробной пробы не будет.

—Что вы предлагаете? Мы же недавно показали рассказ, где органично существуют артисты.

—Теперь я задумываюсь, ваша ли это заслуга? Бог с вами, жанровая природа басни еще более далека от шукшинской, чем сегодняшний показ. Да и что значит в зерне муравья и стрекозы?

Абстракция. Рассказ напоминает басню лишь по теме, но никак не по жанровой природе. Одна и та же тема может быть решена во всех жанрах.

—Мы говорим: «Нет юмора», — встал до сих пор молчавший студент. — А юмор высекается из точно найденной совместной борьбы. Ошибка в том, что действенные линии персонажей шли параллельно, не пересекаясь. Один играл одно, второй — другое, а точки соприкосновения не было. Не за чем было следить.

—А как ты считаешь, за чем надо было следить? Тут говорили, что хозяин раз и навсегда хочет отвадить соседа. Так вот: либо это должно быть в каждой клеточке действия выстроено, либо нечто иное, но при условии соприкосновения. Мне лично кажется, что конфликт глубже, глобальней. Сквозное «отвадить» дает мелкотемье, в философскую проблему из такого сквозно-

401

го не выйти. У Шукшина один обеспокоен судьбами мира, устои рушатся, а второго волнует, слышит ли хозяин гармонь.

—А как помочь артистам? — спросил Товстоногов.

—Начав строить.

—То, о чем вы сказали, построить нельзя. Это литературоведческий комментарий, А мы занимаемся поиском действенной природы поведения. И в то же время все, сказанное вами, было сегодня на площадке, угадывалось в диалоге, но мы же недовольны результатом?! Так в чем ошибка? Как помочь ее исправить?

—Можно еще раз, — вновь поднялся студент, взявший слово первым. — Диагноз: неверно разобран рассказ! Вы, Георгий Александрович, сказали: «Интуитивно ясно, про что написал Шукшин». А мне не ясно! По сегодняшнему показу я этого не понимаю! Рассказ либо разобран, но не построен, либо не разобран и не построен! Я все больше и больше убеждаюсь: рыба портится с головы. Поэтому задаю себе вопрос: о чем рассказ?

—Подготовка к бане — первое событие! Вот что мы должны видеть! Хозяйственная, деловая подготовка к бане. Причем, будут мыться оба... Раздеваются. Их разговор — ритуал перед мытьем. Баня топится — можно посидеть. И оба в предвкушении удовольствия начинают диалог.

Студент подробно, иногда прибегая к показу, рассказал о конфликтной линии.

—Если бы не так многословно, — дождавшись финала анализа сказал Товстоногов, — то во много раз легче можно было бы выделить из словесной мишуры золотые рациональные крупицы. Много верных вещей сказали, но они утонули в словесном потоке... Скажите, а что мешает сказать хозяину «уйди»?

—Общественное мнение.

—Общественное мнение давно сложилось, он о нем знает и даже привык к нему... А, может быть, здесь иное?.. Он — говорите вы — хочет отвадить, проучить, привести соседа к мысли, что пора кончить жить на дармовщинку. А не кажется ли вам, что здесь чисто обратный ход? Не кажется ли, что раздражение им изначально не осознано? И только к концу рассказа конфликт переходит в область прямого столкновения?! А мы следим за тем, как неосознанное раздражение человека, живущего по логике здравого смысла, переходит в открытый конфликт с другим человеком, который живет по закону первозданного мира. Понимаете? Не один поучает другого — тогда бы рассказ опустился на уровень моралите, — не по логике нравоучения строится борьба, а сидят перед баней два друга, два давних приятеля, одного из которых еще не осознанно что-то раздражает. А раздражает баян. Сосед купил сыну баян — исходное событие рассказа. Баян купил, а баню себе починить не на что. И оба правы: и тот, и другой. Иначе мы попадаем в стандартную логику, где здравый хозяин всегда кулак, а лодырь, хоть и лентяй, но чем-то привлекателен. С чем из ваших рассуждений я согласен?! Оба живут предвкушением удовольствия, и чем идилличнее их отношения поначалу, тем интереснее будет проявляться конфликт. Вы сегодня начали отрывок мрачно, а я бы строил расслабленно-лирическое состояние. Что такое деревенская рубленная баня? Это радостное ощущение предбанной беседы, где все не по сути, а просто так уж заведено поговорить, да еще сын играть учится, и хочется поделиться радостью покупки!.. Желание пофилософствовать входит в ритуал предбанного удовольствия. Два друга, два философа, две философские системы пантеиста и прагматика. И мы следим, как расхождения в системах довели их до разрыва.

—А симпатии на чьей стороне в результате?

—Все-таки не на стороне прагматизма. Но для меня важно «все-таки», а не изначально, ина-

че актеры попадут в известные до боли схемы. «Ты, сволочь, на моих похоронах будешь думать о выпивке, я тебя знаю», — надо, по-моему, говорить это беззлобно, не думая провоцировать, поучать соседа.

—Мне кажется, в первом событии, — сказала аспирантка, — надо не искать конфликт, а бежать от конфликта. Тогда вы приблизитесь к тому, о чем говорит Георгий Александрович. Надо не усилить, а ослабить борьбу, вот в чем, мне кажется, здесь дело.

402

—Нет! Не надо меня так трактовать. Вы у нас недавно и, наверное, не в курсе наших рассуждений. Никогда в нашей профессии нельзя бежать от конфликта! Это по результативному ощущению у нас должна возникнуть вроде бы мирная бесконфликтная ситуация, а по сути должен быть острейший конфликт, только нужно точно обнаружить его природу. Немирович-Данченко говорил, что при верно отобранных обстоятельствах нужно всегда добиваться их максимального обострения. Важно лишь обнаружить, что обострять? Обострение обстоятельств по линии «Урока хозяина» опустит рассказ до пятикопеечной морали, сведет одного персонажа к одноклеточному кулаку, а другого к лоботрясу и бездельнику.

Аспирантка поинтересовалась, в чем суть борьбы в первом куске. Товстоногов попросил артистов проговорить текст начала рассказа.

—Достаточно... Так что же происходит в этом событии, — спросил он режиссера. — Только рассуждайте с учетом только что сделанного анализа, а не в логике бывшего построения.

—Я бы построил предвкушение бани.

—Какое действие у соседа?

—Оттянуть время.

—Нет, это нельзя сыграть... Как же вы проходите мимо явно опознавательных знаков? О чем идет разговор? Делать или не делать кизяки. Кто об этом говорит? Бездельник из бездельников. Что же он делает? Хочет пристроиться к хозяину, поделиться с ним своей радостью. Баян куплен, дома через огород слышно, как сын играет. А хозяин в думах. Для хозяина нет вопроса: делать кизяки или нет. Я-то их сделаю, а вот ты только говорить умеешь и зимой будешь пиликать на своем баяне ледяными пальцами. У вас в начале рассказа хозяин колол дрова. А я думаю, если уж кто их колет, так не хозяин, а сосед: смотри, мол, как я умею. Ему надо сделать все, чтобы пристроиться, вот и демонстрирует свою работоспособность. Запомните, товарищи режиссеры, главный критерий построения: зритель следит не за словами, а за тем, что происходит. Слова должны входить в сознание зрителя сами собой, как бы между прочим. Когда зритель переключается на слушанье слов, театр заканчивается, остается, в лучшем случае, радиовариант пьесы. [...] С точки зрения ремесла надо добиться от хороших артистов, чтобы они с большей или меньшей степенью достоверности произносили текст. Вернее, грамотных артистов можно оставить в покое, они сделают это и сами, без режиссера, лишь бы он им не мешал. Профессиональный человек должен уметь изнутри взорвать содержание произведения, доставить артистам радость его открытия, помочь выстроить непрерывную цепочку борьбы. От попадания в природу чувств автора, в существо конфликта, от выбора точных выразительных средств, от краткости языка режиссера, от его реальной помощи возникает радость творчества. Даже муки поиска должны быть радостными. Сегодня, играя у вас, артисты делали вам одолжение. А если бы вы отыскали ключ к рассказу, уверен, смогли бы доставить им удовольствие. Ведь и они заинтересованы на короткой дистанции сделать хороший концертный номер. Не хочу делать корректуру. Поработайте сами и покажите. Когда начинаешь вам практически помогать, то со стороны возникает убийственное ощущение легкости: так и надо! Сколько раз я слышал: «Так и надо! Именно так, а не иначе! Как все просто!» А берете следующий рассказ, и все трудности заново встают стеной. Меня огорчает, что курс медленно двигается в основном направлении профессии, в постижении действенного хода рассуждений. Каждое занятие вызываю вас на эту дорогу, но вы сворачиваете на обочину. Я пытался с первого курса настроить вас на ежедневную, ежечасную волну тренажа, но не слышу отклика. Трачу на это силы, но мало получаю взамен. Уже подходит к концу половина четвертого года обучения, но вы не анализируете материал действием, а рассуждаете с точки зрения начитанного зрителя, а иногда как бы еще более культурного зрителя — театроведа. Поймите, я не ругаю вас. Тут не поможешь ни руганью, ни заклинаниями. Я уже не раз говорил вам: профессионалом станет только тот, кто сможет перестроить свой образ мышления на действенный. А для этого нужен постоянный тренаж. Сейчас в

большинстве случаев вы стихийно нащупываете действенную природу, но не врезаетесь в нее. У вас не отработан метод подхода к анализу, хотя об основных этапах мы говорим постоянно: читаете произведение, что-то вас взволновало. Что? По опознавательным знакам —

403

тексту, ремаркам — проверяете свое результативное ощущение и мгновенно переводите его в действия. Пока что ваши обсуждения напоминают скорее читательскую конференцию, а не режиссерскую лабораторию, где вы обязаны действенно мыслить, а не соревноваться в образном комментарии. Может получиться или не получиться отрывок — не в этом дело, от ошибок никто из нас не избавлен. Важно, чтобы направление поиска было действенным, чтобы действенным стал способ думать, а значит и подход к любому явлению жизни. Читаете, смотрите, слушаете и постоянно совершаете внутреннюю адаптацию. В балете артисты по шесть часов стоят у станка. Без этого тренажа они просто потеряют квалификацию. У вас свой тренаж, свой станок, невидимый, незримый, а потому дающий возможность вольготного существования, ведь никто не сможет проверить, прийти и посмотреть, сколько часов вы сегодня тренировались! Но этот станок есть, и только при условии беспрерывного тренинга способ действенно мыслить станет вашей естественной потребностью. Режиссер может быть богат жизненными впечатлениями. Но при отсутствии действенного направления, он не сможет использовать жизненные наблюдения в плане профессии, они будут покоиться мертвым кладом. И наоборот, действенный анализ даст вам возможность даже порой неожиданно для себя вытащить из подсознания то наблюдение, которое сейчас, в эту минуту необходимо, которое может обогатить обнаруженный вами действенный ход. Вы спорили, а я вот смотрел на артистов. Сколько вы наговорили словесного мусора! Я не читаю вам мораль, мне просто обидно, что в ваших рассуждениях были рациональные зерна, но, не владея профессиональным языком, вы, к сожалению, погрузили их в словесный шлак. Как бы красиво вы ни говорили, артисты всегда будут слушать вас настороженно и иронично, потому что количество слов и красота их — не показатель. Только краткость, точность и практическая помощь могут сделать артистов вашими союзниками, единомышленниками. Четыре года — достаточный срок, чтобы овладеть этим основным профессиональным навыком. Вы же не решили поиграть в режиссуру, вы посвятили себя профессии. А значит и спрос с вас особый! Так много плохих режиссеров, что не хочется прибавлять к ним еще один отряд. Ваши актеры ушли сегодня в подавленном состоянии, перегруженные пространными рассуждениями. Запомните, если вместо реальной помощи они и впредь будут внимать вашим речам, один из артистов, возможно, сделает вид, что он вас внимательно слушает, потому что в его жизни от вас что-то зависит, другому на вас наплевать, и он в лучшем случае будет ждать конца вашей тирады, а может быть перебьет и скажет: «Знаете что, посидите, а мы порепетируем». После сыгранного рассказа исполнители вернулись в аудиторию услышать конкретные предложения. Они были размяты, готовы на любую пробу. Не знаю, заметил ли ктонибудь из вас, как с течением околопрофессионального спора они помрачнели и испугались. Вам нужно вернуть их доверие. Чем я могу помочь? Лишь одним. Я могу задать вам направление, но работать над собой вы должны сами. Как ни странно, даже этой небольшой моей помощью вы не пользуетесь до конца.

Из беседы с Г. А. Товстоноговым

— Когда-то был набран актерско-режиссерский курс. «Зримая песня», «Вестсайдская история» — эти спектакли сделали Учебный театр самым популярным в Ленинграде. Актеры организовали новое ядро Театра им. Ленинского комсомола, среди режиссеров известны имена Ефима Падве и Владимира Воробьева. Но раз эксперимент не повторяется, значит, вы считаете, что ак- терско-режиссерский курс — не выход из положения?

Г.А. Когда-то казалось главным, что современный актер не может быть внешне неподвижен, непластичен, да и режиссерам неплохо бы практически овладеть средствами выразительности. И вот был набран совместный курс, с которым были поставлены перечисленные вами спектакли. В результате педагогического зигзага что-то было выиграно в этом плане, но начисто проиграно в других, не менее, как вы понимаете, важных моментах воспитания. Безусловно, пластическая выразительность — важный компонент актерско-режиссерского арсенала, но это не единственный пробел, на который надо было бросаться со всей силой педагогической неудовлетворенности.

404

Кроме того, совместное обучение с нуля имеет столько же минусов, сколько и плюсов. Режиссер обязан быть впереди, иначе ему не приобрести того профессионального авторитета, который дает право на артиста.

Пока на сегодняшний день самым оптимальным вариантом является курс-спутник. Он обеспечивает единство обучения, чистоту школьного подхода. Здесь уже не будет вестись речь об огромном количестве разнообразных источников, и работа режиссера проявится яснее. Лучше студент сыграет или хуже — здесь уже в большей степени будет зависеть от режиссера: актерская школа у студентов будет одна.

Сколько лет уже мы не можем решить эту проблему, а тем временем в педагогике процветает дилетантизм: судим студентов по своим субъективным ощущениям, при отсутствии каких-либо объективных критериев.

Но если быть совершенно откровенным, то надо признать, что и курс-спутник — вариант компромиссный. Десять режиссеров, практикующих на этом курсе, могут убить все усилия мастеров, воспитывающих будущих актеров, курс-спутник должен быть соподчинен режиссерам, но не подчинен им полностью, иначе ни о какой единой школе не может быть и речи. Поэтому начинать надо с постановки вопроса о наборе пяти студентов-режиссеров, не более! Не знаю, насколько этот вопрос на сегодняшний день разрешим?!

7 декабря 1977 года А. П. Чехов. «Жилец» Режиссер Лариса Ш.

После просмотра Георгий Александрович предложил актерам и режиссеру присесть. Щелкнув зажигалкой, шумно сделав затяжку недостижимой для начинающих режиссеров сигаретой «Marlboro», начал разбор.

—Ну, что ж. Общее впечатление хорошее. Найдена верная тональность существования, вроде бы все органично, но многое невразумительно построено, поэтому непонятно, о чем рассказ?

Режиссер попыталась сформулировать тему рассказа с точки зрения жизни маленького человека, но Товстоногов прервал:

—Не надо вмещать всего Чехова вместе с Гоголем в одно небольшое произведение.

Но режиссер и не думала сдаваться:

—И, тем не менее, Георгий Александрович, как вы сами говорили, идея находится в области большого круга предлагаемых обстоятельств, и как не учитывать в Чехове гоголевское наследие?

—Предположим, мы это уже учли. Это вывод правильный, но скорее литературоведческий, а мне бы хотелось приблизиться к нашей профессии. Попробуйте определить суть, индивидуальность, неповторимость именно этого рассказа?

После продолжительной паузы он продолжил:

—Трудно? Тогда давайте пойдем от частного к общему. Во-первых, неправильно задано начало. Зачем муж хозяйки появляется на таком буйном градусе существования?

Товстоногов обратился к актеру, исполнителю роли Брыковича: «Скажите, вы поскандалили с женой?»

—Да, — ответила за артиста режиссер, — у мужа даже текст есть: «Злая, мерзкая тварь». По действию Брыкович, поругавшись с женой, ищет на чем, на ком бы сорваться. Я попросила актера сыграть кусок этюдно и разрешила артисту говорить больше. В русле Чехова, но что угодно говорить. Брыкович знает, что сейчас вернется Халявкин, дожидается и набрасывается на него.

—Разве? А разве Брыкович не натыкается на Халявкина случайно?

Режиссер и актеры переглянулись. Видимо, между ними был об этом спор. И у режиссера была иная логика, о чем она и сказала:

—Но если «случайно», то это не обостряет обстоятельства.

—Пойдем по жизни. Скрипач выпивает, ежевечерне, разве может выпивающий после работы человек быть таким пунктуальным? Спросите скрипача: «Который час?» Что он ответит? Кстати, что бы вы ответили?

405

«Вроде бы — ночь», — стараясь быть трезвым, ответил исполнитель роли жильца.

—Ну, вот, — засмеялся Товстоногов. — Не мог муж хозяйки ждать Халявкина. Брыкович поругался с женой, причем, как поругался? Она — хозяйка! И, как всегда, его задавила! Никакие аргументы на нее не действуют! Никакие! И вот оказался здесь, где более никого нет! И по внутреннему монологу можно высказать все, что не успел сказать ей там, в ее покоях! Вот тебе, супруга, одно доказательство, вот второе! Я не хам! Я — респектабельный человек. Вот как я умею дискутировать! Но на самом деле ее нет, нет никого, только я, стены и двери. И сник. И, неожиданно нарвавшись на Халявкина, наскандалил. Понимаете что нужно по результату? Чтобы Брыкович сорвал колки только в процессе сцены со скрипачом. Разве не так?

—Так.

—Так вот это и не получается! Сейчас высокий ритм увел артиста от этой логики. Он вышел и, прежде чем сорваться на Халявкина, накричался, обстучал стены, короче, сорвался раньше времени, а на сцену с жильцом актера не хватило! Да, муж аккумулирован сценой с женой, но у вас он выходит и психует, а ведь можно выйти, неся шлейф скандала, продолжая спорить, но сохраняя респектабельность. А когда увидел человека слабее себя, то набросился на него?! Выплеснулся и неожиданно сам оказался вторично оскорблен.

Во-вторых: в эпизоде с половым нет еще большего унижения мужа. Жаль, что Халявкин вмешивается в эту сцену, берет ее на себя.

Георгий Александрович обратился к исполнителю роли скрипача.

—Я бы на вашем месте не лез в диалог, а наоборот отошел, дал возможность /стать/ невольным свидетелем унижения мужа хозяйки половым. И вам должно быть до боли жалко этого человека, бессильного, безвластного «хозяина». Причем вы сами подтолкнули мужа достать ночью самовар и теперь жалеете об этом. И еще один момент упустили. Где Халявкин постиг, что оскорбил мужа? Где мостик между издевательством и извинениями? Где переосмысление?

—Я не сыграл. У меня был безмолвный кусок, в котором я пытался осознать, что перегнул палку. Не получилась оценка.

—Я не обвиняю вас. Может быть, вы и сыграли оценку, я просто ее не заметил. Брыковичу и половому хотелось сговориться насчет самовара, и вдруг явился свидетель. Надо перенести в этот момент мяч внимания на вас, это пожелание режиссеру. Найти несколько секунд безмолвия. И в это время мы должны посмотреть на скрипача. Он должен стать центром. Мы обязаны увидеть, как, постигнув глубину оскорбления, жилец кинулся в море извинений, что, кстати, вы прекрасно делаете. Но мне не хватает мостика к осознанию. Мостика, который может быть, внутренне и был сыгран, но это нельзя было прочесть, потому что внимание было занято другим. Причем, заметьте, Халявкин все время попадает впросак. Хочет одного, делает другое, получается третье.

Обсуждение вроде бы исчерпало себя, но было видно, что расходиться не хотелось. Актеры были готовы к репетиции. Стоило сказать Георгию Александровичу: «Давайте попробуем», — и в бой. Но Товстоногов решал иное. Казалось, Георгию Александровичу понравился исполнитель роли Халявкина. Он всматривался в него, что-то взвешивал и вдруг быстро спросил.

—А не много ли... отсебятины?

—Много, — не задумываясь, ответил артист (С. Дрейден. — Ред.). — Полуэтюдно играем.

—Чувствуется. На данном этапе это хорошо, но хотелось бы довести работу до чистоты чеховского текста. Все время думаю: ну, не может Антон Павлович так написать.

—Постараюсь, Георгий Александрович, приблизиться...

—Но в целом, молодец! С открытием двери — целый каскад находок. И важно, что все органично. И футляр, бесконечно мешающий открыть замок, но драгоценный футляр. И с зажиганием спичек о газету хорошо придумал. И много других подробностей. Не просто трюки, — я хочу, чтобы студенты обратили на это внимание, — а отобранные и сыгранные в верном самочувствии. Вот только оценку сыграйте: за что, за что же я его? Важен процесс рождения искреннего извинения...

—Георгий Александрович, — поднял руку один из студентов, — мне хотелось бы вас спро-

сить.

—Да, пожалуйста.

406

—Вам не кажется, что у мужа нет дела в начале сцены, когда он вошел в номер Халявкина?

—Почему нет дела? — Удивился Товстоногов. — Вы считаете, надо физически мельтешить?

За что-то хвататься? Ни в коем случае! Брыкович в процессе самооценки. Сорвался и понял: глупейшее положение вступать трезвому человеку в спор с пьяным. Это можно сыграть минимумом внешних средств.

—Но он какой-то беспомощный.

—И хорошо! Только надо жизненную беспомощность включить в актерское существование.

—Он думает: что с пьяного возьмешь?

—Да. Не буду же я на равных говорить с человеком, который лыка не вяжет. Нет, тут как раз, мне кажется, процесс намечен правильно. И в целом, повторяю, отрывок на верном пути по правдивости звучания.

—Вот только конец непонятно как сделать. Что подложить, говоря последнюю фразу: «А ты ей ничего не плати»? — спросил актер, игравший роль мужа.

—Возвращаемся к вопросу, о чем рассказ, что в нем произошло? Брыкович и Халявкин подружились, возникло единомыслие. И как самому лучшему другу, муж дал жильцу совет. И какой! Вот она — месть жене за изначальный скандал!

—Вот так мне связать начало и финал?

—Конечно!

—Тогда нам с режиссером надо еще раз проверить всю логику.

—Давайте попробуем это сделать сейчас. Неся шлейф после скандала с женой, но, сохраняя достоинство хозяина, увидев скрипача, выместил на нем обиду, а, оказалось, унизился сам. Затем, встретившись врагами, вы стали единомышленниками. Сговорились. Союзники! Более того, вы стали советником Халявкина. А он — орудие мести жене. Правда, ненадолго. До утра. В этом изюминка Чехова. Утром муж протрезвеет, и ему станет стыдно за себя. Утром муж вернется к исходным позициям. А следующим вечером опять все сначала.

—Но это пунктирная линия, — сказала режиссер отрывка. — Ее нужно сделать сплошной, непрерывной.

—Правильно, но главное, не заблудиться в фабуле. Держать ее, как критерий в построении сюжета. Иначе — об этом я вам сказал сразу — не читается, про что рассказ.

Товстоногов поблагодарил артистов и, когда они ушли, предложил, пока будет устанавливаться оформление следующего отрывка, продолжить с режиссером обсуждение предыдущего:

—Вы понимаете, в чем ваша ошибка? Вы попытались вместить всего Чехова в одну из его миниатюр. Но потеряли фабулу. Вы поначалу много и справедливо говорили о маленьком человеке, о связи творчества Гоголя и Чехова, но это то, что объединяет, а меня интересует, что отличает этот рассказ от всего чеховского творчества? Как выявить суть рассказа? Через анекдот сюжета — фабулу. Развернутая фабула дает логику сюжета. Вот если эта логика станет вашей, если на ее основании вы сможете, как говорил Станиславский, сходу сочинить «роман жизни», тогда я понимаю: вы попали в авторский ход! И еще одно пожелание режиссерам, совершающим анализ. Классическая литература обязательно таит в себе парадокс. В объемных произведениях его найти и сформулировать сложно, учитесь на миниатюрах.

—Парадокс рассказа в том, что, встретившись врагами, они стали единомышленниками? — Спросила режиссер «Жильца».

—Да, а сквозное действие? За что идет борьба? За чем мы следим?

—Не могу пока точно сформулировать, но в области этого парадокса: от вражды до дружбы, от полярных по отношению друг к другу людей до объединения вокруг несчастья.

—Думайте, формулируйте, иначе вы ничем не сможете помочь артистам. Иначе вся ваша работа сведется к интуитивному отбору вариантов, которые они вам будут предлагать. Если вы точно не определили сквозное рассказа, сквозные персонажей, эти хорошие артисты смогут вытащить работу, но при условии вашего невмешательства.

Перед следующим показом в аудиторию вошел артист БДТ Григорий Гай.

—Что случилось, Гриша? — Товстоногов мгновенно поднялся с кресла.

—Разрешите посмотреть Тынянова, Георгий Александрович.

—Тынянова?

—Да. «Подпоручик Киже». Наши были на прогонах, говорят: «Очень интересно».

407