Философия (хрестоматия)

движение вечно, то должен быть вечным двигатель, и если движение непре-

рывно, то двигатель один, неподвижен, нерожден и неизменен.

Аристотель. О возникновении и уничтожении/

Аристотель // Соч. Т.3. М.: Мысль, 1981, С. 418-440.

Задание:

1.Какому из видов причин Аристотель придает решающее значение в качестве начала вещей?

2.Проследите диалектику формальной, целевой и деятельной причин на фоне превращения возможности в действительность. Обратите внимание на материальные основы этого процесса и раскройте значение материального взаимодействия для обоснования положения о неразрывности материи, и

формы.

3.Насколько необходимый характер носит введение идеи перводвига-

теля? Не противоречит ли она исходному положению о неразрывной связи материи и формы?

4. Сформулируйте Ваше понимание аристотелевского телеологизма в свете современной науки. Возможно ли объяснить процессы изменения в ми-

ре, не прибегая к понятию целевой причины, и почему ученые все чаще ис-

пользуют именно этот прием (например, в синергетике, в математическом моделировании физических процессов)?

Приложение.

Лосев А.Ф. (1893-1988)

Диалектика мифа.

Задачей предлагаемого очерка является существенное вскрытие поня-

тия мифа, опирающееся только на тот материал, который дает само мифиче-

ское сознание. Должны быть отброшены всякие объяснительные, напр., ме-

тафизические, психологические и пр., точки зрения. Миф должен быть взят как миф, без сведения его на то, что не есть он сам. Только имея такое чис-

тое определение и описание мифа, можно приступать к объяснению его с

той или иной гетерогенной точки зрения. Не зная, что такое миф сам по себе,

мы не можем говорить и об его жизни в той или другой иноприродной среде.

Надо сначала стать на точку зрения самой мифологии, стать самому мифиче-

ским субъектом. Надо вообразить, что мир, в котором мы живем и сущест-

вуют все вещи, есть мир мифический, что вообще на свете только и сущест-

вуют мифы. Такая позиция вскроет существо мифа как мифа. И уже потом только можно заниматься гетерогенными задачами, напр., «опровергать» миф, ненавидеть или любить его, бороться с ним или насаждать его. Не зная,

что такое миф, – как можно с ним бороться или его опровергать, как можно его любить или ненавидеть? Можно, разумеется, не вскрывать самого поня-

тия мифа и все-таки его любить или ненавидеть. Однако все равно какая-то интуиция мифа должна быть у того, кто ставит себя в то или иное внешнее сознательное отношение к мифу, так что логически наличие мифа самого по себе в сознании у оперирующего с ним (оперирующего научно, религиозно,

художественно, общественно и т.д.) все-таки предшествует самим операциям с мифологией. Поэтому необходимо дать существенно-смысловое, т.е. преж-

де всего феноменологическое, вскрытие мифа, взятого как таковой, само-

стоятельно взятого самим по себе.

I. Миф не есть выдумка, или фикция, не есть фантастический вы-

мысел. Это заблуждение почти всех «научных» методов исследования ми-

фологии должно быть отброшено в первую голову. Разумеется, мифология есть выдумка, если применить к ней точку зрения науки, да и то не всякой, но лишь той, которая характерна для узкого круга ученых новоевропейской ис-

тории последних двух-трех столетий. С какой-то произвольно взятой, совер-

шенно условной точки зрения миф действительно есть вымысел. Однако мы условились рассматривать миф не с точки зрения какого-нибудь научного,

религиозного, художественного, общественного и пр. мировоззрения, но ис-

ключительно лишь с точки зрения самого же мифа, глазами самого мифа,

мифическими глазами. Этот вот мифический взгляд на миф нас тут и интере-

сует. А с точки зрения самого мифического сознания ни в каком случае нельзя

сказать, что миф есть фикция и игра фантазии. Когда грек не в эпоху скеп-

тицизма и упадка религии, а в эпоху расцвета религии и мифа говорил о сво-

их многочисленных Зевсах или Аполлонах, когда некоторые племена имеют обычай надевать на себя ожерелье из зубов крокодила для избежания опасно-

сти утонуть при переплытии больших рек, когда религиозный фанатизм до-

ходит до самоистязания и даже до самосожжения, то весьма невежественно было бы утверждать, что действующие тут мифические возбудители есть не больше как только выдумка, чистый вымысел для данных мифических субъ-

ектов. Нужно быть до последней степени близоруким в науке, даже просто слепым, чтобы не заметить, что миф есть (для мифического сознания, конеч-

но) наивысшая по своей конкретности, максимально интенсивная и в вели-

чайшей мере напряженная реальность. Это не выдумка, но наиболее яркая и самая подлинная действительность. Это – совершенно необходимая катего-

рия мысли и жизни, далекая от всякой случайности и произвола. […]

Миф – необходимейшая, прямо нужно сказать, трансцендентально-

необходимая категория мысли и жизни; и в нем нет ровно ничего случайно-

го, ненужного, произвольного, выдуманного или фантастического. Это – подлинная и максимально конкретная реальность.

Ученые-мифологи почти всегда находятся во власти этого всеобщего предрассудка; и если они не прямо говорят о субъективизме мифологии, то дают те или иные более тонкие построения, сводящие мифологию все к тому же субъективизму. …Тут вообще мы должны поставить такую дилемму. Или мы говорим не о самом мифическом сознании, а о том или ином отношении к нему, нашем собственном или чьем-либо ином, и тогда можно говорить, что миф – досужая выдумка, что миф – детская фантазия, что он не реален, но субъективен, философски беспомощен или, наоборот, что он есть предмет поклонения, что он прекрасен, божествен, свят и т.д. Или же, во-вторых, мы хотим вскрыть не что-нибудь иное, а самый миф, самое существо мифиче-

ского сознания, и тогда миф всегда и обязательно есть реальность, конкрет-

ность, жизненность и для мысли – полная и абсолютная необходимость, не-

фантастичность, нефиктивность. Слишком часто ученые-мифологи любили говорить о себе, т.е. о свойственном им самим мировоззрении, чтобы еще и мы пошли тем же путем. Нас интересует миф, а не та или иная эпоха в разви-

тии научного сознания. Но с этой стороны для мифа нисколько не специфич-

но и даже просто не характерно то, что он выдумка. Он не выдумка, а содер-

жит в себе строжайшую и определеннейшую структуру и есть логически, т.е.

прежде всего диалектически, необходимая категория сознания и бытия во-

обще.

II. Миф не есть бытие идеальное. Под идеальным бытием условимся сейчас понимать не бытие лучшее, совершеннейшее и возвышеннейшее, чем бытие обыкновенное, но просто смысловое бытие. Всякая вещь ведь имеет свой смысл, не с точки зрения цели, а с точки зрения существенной значимо-

сти. Так, дом есть сооружение, предназначенное для предохранения человека от атмосферных явлений; лампа есть прибор, служащий для освещения, и т.п.

Ясно, что смысл вещи не есть сама вещь; он – абстрактное понятие вещи, от-

влеченная идея вещи, мысленная значимость вещи. Есть ли миф такое отвле-

ченно-идеальное бытие? Конечно, не есть ни в каком смысле. Миф не есть произведение или предмет чистой мысли. Чистая, абстрактная мысль меньше всего участвует в создании мифа. Уже Вундт хорошо показал, что в основе мифа лежит аффективный корень, так как он всегда есть выражение тех или других жизненных и насущных потребностей и стремлений. Чтобы создать миф, меньше всего надо употреблять интеллектуальные усилия. И опять-таки мы говорим не о теории мифа, а о самом мифе как таковом. С точки зрения той или иной теории можно говорить о мыслительной работе субъекта, соз-

дающего миф, об отношении ее к другим психическим факторам мифообра-

зования, даже о превалировании ее над другими факторами и т.д. Но, рассу-

ждая имманентно, мифическое сознание есть меньше всего интеллектуальное и мыслительно-идеальное сознание. У Гомера (Od. XI 145 слл.) изображает-

ся, как Одиссей спускается в Аид и оживляет на короткий срок обитающие там души кровью. Известны обычаи побратимства через смешение крови из

уколотых пальцев или обычаи окропления кровью новорожденного младен-

ца, а также употребление крови убитого вождя и пр. Спросим себя: неужели какое-то мыслительно-идеальное построение понятия крови заставляет этих представителей мифического сознания относиться к крови именно так?

И неужели миф о действии крови есть только абстрактное построение того или другого понятия? Мы должны согласиться, что здесь ровно столько же мысли, сколько и в отношении, напр., к красному цвету, который, как из-

вестно, способен приводить в бешенство многих животных. Когда какие-

нибудь дикари раскрашивают покойника или намазывают свои лица перед битвой красной краской, то ясно, что не отвлеченная мысль о красном цвете действует здесь, но какое-то иное, гораздо более интенсивное, почти аффек-

тивное сознание, граничащее с магическими формами. Было бы совершенно ненаучно, если бы мы стали мифический образ Горгоны, с оскаленными зу-

бами и дико выпученными глазами, – это воплощение самого ужаса и дикой,

ослепительно-жестокой, холодно-мрачной одержимости, – толковать как ре-

зультат абстрактной работы мыслителей, вздумавших производить разделе-

ние идеального и реального, отбросить все реальное и сосредоточиться на анализе логических деталей бытия идеального.

В особенности заметно это засилье абстрактной мысли в оценке самых обыкновенных, житейских психологических категорий. Переводя цельные мифические образы на язык их абстрактного смысла, понимают цельные ми-

фически-психологические переживания как некие идеальные сущности, не внимая к бесконечной сложности и противоречивости реального пережива-

ния, которое, как мы увидим впоследствии, всегда мифично. Так, чувство обиды, чисто вербально вскрываемое в наших учебниках психологии, всегда трактуется как противоположность чувству удовольствия. Насколько условна и неверна такая психология, далекая от мифизма живого человеческого соз-

нания, можно было бы показать на массе примеров. Многие, например, лю-

бят обижаться. Я всегда вспоминаю в этих случаях Ф. Карамазова: «Именно,

именно приятно обидеться. Это вы так хорошо сказали, что я и не слыхал

еще. Именно, именно я-то всю жизнь и обижался до приятности, для эстети-

ки обижался, ибо не только приятно, да и красиво иной раз обиженным быть

– вот, что вы забыли, великий старец: красиво! Это я в книжку запишу!» В

абстрактно-идеальном смысле обида есть, конечно, нечто неприятное. Но жизненно это далеко не всегда так. […]

Мне рассказали однажды печальную историю об одном иеромонахе монастыря. Одна женщина пришла к нему с искренним намерением испове-

доваться. Исповедь была самая настоящая, удовлетворившая обе стороны. В

дальнейшем исповедь повторялась. В конце концов исповедальные разгово-

ры перешли в любовные свиданья, потому что духовник и духовная дочь по-

чувствовали друг к другу любовные переживания. После долгих колебаний и мучений оба решили вступить в брак. Однако одно обстоятельство оказалось роковым. Иеромонах, расстригшись, одевши светский костюм и обривши бо-

роду, явился однажды к своей будущей жене с сообщением о своем оконча-

тельном выходе из монастыря. Та встретила его вдруг почему-то весьма хо-

лодно и нерадостно, несмотря на долгое страстное ожидание. На соответст-

вующие вопросы она долго не могла ничего ответить, но в дальнейшем ответ выяснился в ужасающей для нее самой форме: «Ты мне не нужен в светском виде». Никакие увещания не могли помочь, и несчастный иеромонах пове-

сился у ворот своего монастыря. После этого только ненормальный человек может считать, что наш костюм не мифичен и есть только какое-то отвлечен-

ное, идеальное понятие, которое безразлично к тому, осуществляется оно или нет и как осуществляется.

Я не буду умножать примеров (достаточное количество их встретится еще в дальнейшем), но уже и сейчас видно, что там, где есть хотя бы слабые задатки мифологического отношения к вещи, ни в каком случае дело не мо-

жет ограничиться одними идеальными понятиями. Миф – не идеальное поня-

тие, и также не идея и не понятие. Это есть сама жизнь. Для мифического субъекта это есть подлинная жизнь со всеми ее надеждами и страхами, ожи-

даниями и отчаянием, со всей ее реальной повседневностью и чисто личной

заинтересованностью. Миф не есть бытие идеальное, но жизненно ощущае-

мая и творимая, вещественная реальность и телесная, до животности те-

лесная, действительность.

III. Миф не есть научное и, в частности, примитивно-научное по-

строение. 1. Предыдущее учение об идеальности мифа особенно резко про-

является в понимании мифологии как первобытной науки. Большинство уче-

ных во главе с Контом, Спенсером, даже Тейлором думает о мифе именно так и этим в корне искажает всю подлинную природу мифологии. Научное отношение к мифу, как один из видов абстрактного отношения, предполагает

изолированную интеллектуальную функцию. Надо очень много наблюдать и запоминать, очень много анализировать и синтезировать, весьма и весьма внимательно отделять существенное от несущественного, чтобы получить в конце концов хоть какое-нибудь элементарное научное обобщение. Наука в этом смысле чрезвычайно хлопотлива и полна суеты. В хаосе и неразберихе эмпирически спутанных, текучих вещей надо уловить идеально-числовую,

математическую закономерность, которая хотя и управляет этим хаосом, но сама-то не есть хаос, а идеальный, логический строй и порядок (иначе уже первое прикосновение к эмпирическому хаосу было бы равносильно созда-

нию науки математического естествознания). И вот, несмотря на всю абст-

рактную логичность науки, почти все наивно убеждены, что мифология и первобытная наука – одно и то же. Как бороться с этими застарелыми пред-

рассудками? Миф всегда чрезвычайно практичен, насущен, всегда эмоциона-

лен, аффективен, жизнен. И тем не менее думают, что это – начало науки.

Никто не станет утверждать, что мифология (та или иная, индийская, египет-

ская, греческая) есть наука вообще, т.е. современная наука (если иметь в виду всю сложность ее выкладок, инструментария и аппаратуры). Но если разви-

тая мифология не есть развитая наука, то как же развитая или неразвитая ми-

фология может быть неразвитой наукой? Если два организма совершенно не-

сходны в своем развитом и законченном виде, то как же могут не быть прин-

ципиально различными их зародыши? Из того, что научную потребность мы

берем здесь в малом виде, отнюдь не вытекает того, что она уже не есть на-

учная потребность. Первобытная наука, как бы она ни была первобытна, есть все же как-то наука, иначе она совершенно не войдет в общий контекст исто-

рии науки и, следовательно, нельзя ее будет считать и первобытной наукой.

Или первобытная наука есть именно наука – тогда она ни в каком случае не есть мифология; или первобытная наука есть мифология – тогда, не будучи наукой вообще, как она может быть первобытной наукой? В первобытной науке, несмотря на всю ее первобытность, есть некоторая сумма вполне оп-

ределенных устремлений сознания, которые активно не хотят быть мифоло-

гией, которые существенно и принципиально дополняют мифологию и мало отвечают реальным потребностям последней. Миф насыщен эмоциями и ре-

альными жизненными переживаниями; он, например, олицетворяет, обого-

творяет, чтит или ненавидит, злобствует. Может ли быть наука таковой?

Первобытная наука, конечно, тоже эмоциональна, наивно-непосредственна и в этом смысле вполне мифологична. Но это-то как раз и показывает, что если бы мифологичность принадлежала к ее сущности, то наука не получила бы никакого самостоятельного исторического развития и история ее была бы ис-

торией мифологии. Значит, в первобытной науке мифологичность является не «субстанцией», но «акциденцией»; и эта мифологичность характеризует только ее состояние в данный момент, а никак не науку саму по себе. Мифи-

ческое сознание совершенно непосредственно и наивно, общепонятно; науч-

ное сознание необходимо обладает выводным, логическим характером; оно не непосредственно, трудно усвояемо, требует длительной выучки и абст-

рактных навыков. Миф всегда синтетически жизнен и состоит из живых лич-

ностей, судьба которых освещена эмоционально и интимно ощутительно;

наука всегда превращает жизнь в формулу, давая вместо живых личностей их отвлеченные схемы и формулы; и реализм, объективизм науки заключается не в красочном живописании жизни, но в правильности соответствия отвле-

ченного закона и формулы с эмпирической текучестью явлений, вне всякой картинности, живописности или эмоциональности. Последние свойства на-

всегда превратили бы науку в жалкий и малоинтересный привесок мифоло-

гии. Поэтому необходимо надо считать, что уже на первобытной ступени своего развития наука не имеет ничего общего с мифологией, хотя, в силу исторической обстановки, и существует как мифологически окрашенная нау-

ка, так и научно осознанная или хотя бы примитивно-научно трактованная мифология. Как наличие «белого человека» ничего не доказывает на ту тему,

что «человек» и «белизна» одно и то же, и как, наоборот, доказывает именно то, что «человек» (как таковой) не имеет ничего общего с «белизной» (как таковой), – ибо иначе «белый человек» было бы тавтологией, – так и между мифологией и первобытной наукой существует «акциденциальное», но никак не «субстанциальное» тождество.

2. В связи с этим я категорически протестую против второго лженауч-

ного предрассудка, заставляющего утверждать, что мифология предшеству-

ет науке, что наука появляется из мифа, что некоторым историческим эпо-

хам, в особенности современной нам, совершенно несвойственно мифиче-

ское сознание, что наука побеждает миф.

Прежде всего, что значит, что мифология предшествует науке? Если это значит, что миф проще для восприятия, что он наивнее и непосредствен-

нее науки, то спорить об этом совершенно не приходится. Также трудно спо-

рить и о том, что мифология дает для науки тот первоначальный материал,

над которым она будет в дальнейшем производить свои абстракции и из ко-

торого она должна выводить свои закономерности. Но если указанное утвер-

ждение имеет тот смысл, что сначала существует мифология, а потом наука,

то оно требует полного отвержения и критики.

Именно, во-вторых, если брать реальную науку, т.е. науку, реально творимую живыми людьми в определенную историческую эпоху, то такая наука решительно всегда не только сопровождается мифологией, но и ре-

ально питается ею, почерпая из нее свои исходные интуиции.

Декарт – основатель новоевропейского рационализма и механизма, а

стало быть, и позитивизма. Не жалкая салонная болтовня материалистов

XVIII века, а, конечно, Декарт есть подлинный основатель философского по-

зитивизма. И вот, оказывается, что под этим позитивизмом лежит своя опре-

деленная мифология. Декарт начинает свою философию с всеобщего сомне-

ния. Даже относительно Бога он сомневается, не является ли и Он также об-

манщиком. И где же он находит опору для своей философии, свое уже несо-

мненное основание? Он находит его в «я», в субъекте, в мышлении, в созна-

нии, в «ego», в «cogito». Почему это так? Почему вещи менее реальны? По-

чему менее реален Бог, о котором Декарт сам говорит, что это яснейшая и очевиднейшая, простейшая идея? Почему не что-нибудь еще иное? Только потому, что таково его собственное бессознательное вероучение, такова его собственная мифология, такова вообще индивидуалистическая и субъективи-

стическая мифология, лежащая в основе новоевропейской культуры и фило-

софии. Декарт – мифолог, несмотря на весь свой рационализм, механизм и позитивизм. Больше того, эти последние его черты только и объяснимы его мифологией; они только и питаются ею. […]

И тут удивляться нечему. Так всегда и бывает, что доказуемое и вы-

водное основываются на недоказуемом и самоочевидном; и мифология толь-

ко тогда и есть мифология, если она не доказывается, если она не может и не должна быть доказываемой. Итак, под теми философскими конструкциями,

которые в новой философии призваны были осознать научный опыт, кроется вполне определенная мифология.

Не менее того мифологична и наука, не только «первобытная», но и всякая. Механика Ньютона построена на гипотезе однородного и бесконеч-

ного пространства. Мир не имеет границ, т.е. не имеет формы. Для меня это значит, что он – бесформен. Мир – абсолютно однородное пространство. Для меня это значит, что он – абсолютно плоскостей, невыразителен, нерельефен.

Неимоверной скукой веет от такого мира. Прибавьте к этому абсолютную темноту и нечеловеческий холод междупланетных пространств. Что это, как не черная дыра, даже не могила и даже не баня с пауками, потому что и то и другое все-таки интереснее и теплее и все-таки говорит о чем-то человече-