Рабочая программа Риторика

нет, то принимал ли он участие непосредственно в нападении на мать, зажимал ли он ей рот, как это утверждает прокурор.

Вот какие соображения может высказать защита по этим двум спорным вопросам картины преступления.

Здесь, в суде Сапронович говорит: «Я не убивал, убил своих родителей Раскин моим ножом. Я только был при этом». Считаю, что такое описание действий Раскина не заслуживает доверия и не может быть принято как основа. Мы располагаем убедительными доказательствами того, что супруги Раскины были убиты Сапроновичем, а Виктор Раскин лишь присутствовал при этом. В ряду этих доказательств первое место занимают показания Сапроновича на предварительном следствии, когда он при четырех допросах и на очной ставке с В. Раскиным подробно описывал, как именно он в присутствии своего друга заколол ножом обоих супругов.

Это описание преступления объективно подтверждалось многочисленными следами ног Сапроновича на всей длине пластиковой дорожки, т.е. по всему, если можно так сказать, оперативному полю преступления. В то же время следов Виктора Раскина на дорожке нет вообще. Это полностью соответствует показаниям Раскина о том, что он упал в самом начале преступления на пол и более не двигался до бегства с этого страшного места. Мы имеем также четкое заявление Сапроновича о том, что нож применялся один и что этот нож его. Утверждение Сапроновича о том, что он передал свой нож Раскину, Раскин отрицает, а объективных подтверждений такой передачи нет. К тому же показания Сапроновича на следствии о том, что после нанесения им ударов он отдал нож Раскину, утрачивают всякое значение после его показаний в суде о бегстве Раскина из дома до него, Сапроновича.

Поэтому первый вывод, который позволяет сделать процесс, носит весьма важный характер: Раскин не убивал своих родителей.

Прокурор говорит, однако, что Раскин в самом начале преступления набросился на мать, зажал ей рот. Об этом показывал Сапронович на предварительном следствии.

Думаю, что это утверждение не имеет серьезной основы в деле. Показания Сапроновича в той части, где он как-то стремится переложить часть своей вины на чужие плечи, требуют весьма критического отношения. Взвесьте следующие точные сведения. Говорят, что в момент нападения

71

и нанесения ножевых ударов рот Елены Ивановны был зажат рукой сына. Но соседи, Московкина, Майнстер и Сухорукова, слышали отчаянный крик несчастной женщины, который повторился дважды, пока она не рухнула на пол; они показали суду, что это был не стон, а именно крик. Значит, рот ее не был зажат.

Из показаний Сапроновича на следствии и заключения медиков видно, что убийство Елены Ивановны было делом нескольких секунд. Посмотрите на схему нанесенных ей ранений: они нанесены по всей поверхности груди и брюшины, от правого до левого бока. Значит, корпус потерпевшей в краткий миг убийства не заслонялся в какой-либо части чьим-то посторонним телом. А между тем помеха такая была бы неизбежной, если бы Виктор Раскин в этот момент был между матерью и нападавшим Сапроновичем. Прокурор обращает наше внимание на то, что у Елены Ивановны обнаружена ссадина слизистой оболочки нижней губы. Это, по его мнению, след давления руки сына на рот потерпевшей. Между тем медицинская экспертиза на мой вопрос дала заключение, что, с учетом повреждения в этом же месте зуба и десны, можно полагать, что ссадина образовалась при падении и ударе лицом о поверхность пола. Прокурор парирует такое объяснение ссылкой на положение трупа: труп лежал на спине, поэтому удара лицом о пол быть не могло. Полагаю, что и это неверно. На верхней поверхности бедра и животе трупа при осмотре места происшествия отмечен тонкий след серой пыли с едва различимым рубчатым рисунком, похожим на фактуру лежавшего рядом плетеного коврика. Поэтому думаю, что Елена Ивановна упала вначале лицом вниз, а затем перевернулась на спину.

Считаю поэтому, что никаких убедительных данных о том, что Виктор Раскин зажал матери рот, мы не имеем.

Что же касается нападения на отца, то в этом Раскин и не обвиняется: отец даже по тексту обвинительного заключения подвергся насилию только со стороны Сапроновича.

Итак, роль Виктора Раскина состояла в том, что он содействовал убийце, принеся надетые ими на ноги чулки и обеспечив ему свободный доступ в дачу.

Как известно, подобная роль не соответствует понятию исполнителя преступления, и потому Виктора Раскина нужно считать не исполнителем, а соучастником убийства и действия его квалифицировать по ст. 17 УК.

72

Есть у защиты еще одно соображение, относящееся к юридической оценке дела: представляется неосновательной квалификация преступления Раскина по признаку особой жестокости. Если мы будем оперировать мерками морали, тогда следует согласиться, что всякое убийство близкого человека свидетельствует о жестокости. Но мы — юристы, а юридический критерий более узок, чем критерий моральный. Он сформулирован в известном вам руководящем указании Верховного Суда СССР и звучит так: отягчающий признак особой жестокости лишь там, где убийца проявил стремление причинить особые страдания своей жертве.

Этого признака здесь нет, т. к. убийство, по свидетельству медиков, совершено чрезвычайно быстро. Что же касается множественности ножевых ударов, то никакого сговора о числе ударов между Раскиным и Сапроновичем не установлено, договорились убить, а как это было сделано, это уже свидетельство темной энергии, клокотавшей в Сапроновиче. В правовом плане относить это на счет Раскина нельзя.

Вот те выводы о юридической оценке преступления В. Раскина, которые я позволил себе предложить суду.

На этом и заканчивается простая, не представляющая особых трудностей юридическая часть анализа. Теперь нужно перейти к вопросу, представляющему наибольшую сложность: почему 18-летний юнец решился на это страшное дело?

Вряду преступлений, вызывающих в нас гнев и возмущение, но както объясняемых взрывом человеческих страстей и эмоций, пусть низменных и отталкивающих, но понятных, изредка немым для нашего разума пятном всплывает поступок, противоречащий всем законам божеским и человеческим, вызывающий у нас дрожь полной своей непонятностью, как молния у первобытного человека.

С робостью приступаю я к попытке осветить эту сторону дела. С робостью, так как из всех областей познания самая сложная, самая туманная и закрытая — душа человеческая, а самая слабая из наук — наука

одвижении души, психология. Так было, есть и долго будет: чужая душа — потемки. Но мы не можем пройти мимо и просто сказать: страшно и непонятно. Нужно хотя бы попытаться приподнять эту завесу и понять причины преступления.

Вобвинительном заключении сухим канцелярским слогом написано: «Преступление совершено из корыстных побуждений». Я думаю, что это

73

слишком примитивно. Даже если бы мы имели дело с отпетым негодяем, которого прирожденная жестокость или преступная среда, отрицание всех нравственных начал превратили в одинокого волка, рыщущего среди людей в поисках поживы, то и для него убийство из корысти своих родителей было бы из ряда вон выходящим злодейством. А здесь ничего похожего на волка — здесь просто мальчишка, только что перешагнувший порог детства и ничем не выделявшийся из ряда своих пытливых и добрых сверстников. Посмотрите, как характеризуют Виктора люди, близко знавшие эту семью. Вот его тетя Холмогорова, сестра Елены Ивановны: «Виктор был обычным мальчиком, никогда не отличался злобностью или жестокостью, был любознателен и приветлив». Лидин-Альперович, близкий семье человек: «Виктор был хорошим, ласковым сыном». Кучеровский, сосед: «Теплый и заботливый сын». Высоцкая: «Произвел на меня впечатление вежливого и хорошего мальчика».

Разительное несоответствие между человеческим обликом Виктора Раскина и совершенным преступлением заставляет нас серьезно усомниться, чтобы он действовал из примитивного стремления поживиться добром своих родителей. Нет, тут что-то другое и что-то посильнее корысти.

Нас поражает убийство родителей, так как здесь чудится нам измена самой природе, естеству человека. Но ведь он человек. И значит, к моменту убийства уже не видел в родителях ни матери, ни отца, и были они уже в его глазах не просто чужими, а злейшими врагами.

Как могли они стать врагами, эти самые близкие друг другу люди? Давайте вспомним, как развивались их отношения. Раскины люби-

ли своего сына. Но можно по-разному любить детей. Можно разумно, меняя отношение к ребенку, заботу о нем с переменой возраста. Тогда родители постепенно становятся друзьями, советчиками подрастающего человека. Можно неразумно, цепляясь за свою власть над ребенком

итогда, когда он давно уже не ребенок и когда власть эта становится нестерпимым ярмом для юноши или девушки. Разве не знаем мы девушек, которые выходят замуж без любви только для того, чтобы уйти из-под деспотичной власти родителей?.. Разве не знаем мы людей, чье личное счастье, уже устроенное, было разбито деспотичным

инеразумным вмешательством родителей?

Елена Ивановна любила сына неразумной любовью, беспредельной и мучительной, но — неразумной. В значительной степени это объясня-

74

лось свойствами ее характера. Несмотря на то, что о мертвых принято говорить хорошо или молчать, свидетели, знавшие Елену Ивановну, нарисовали нам облик женщины властной и довольно грубой, истеричной, способной незаслуженно обидеть человека, не щадившей самолюбия ни мужа своего, ни сына.

Раузина, супруги Косачевские, Маркова и другие рассказали вам о поступках Елены Ивановны, которые достаточно ярко характеризуют ее натуру и ее упорное стремление сохранить неограниченную власть над сыном и тогда, когда он давно уже обладал способностью самостоятельно мыслить и направлять свою жизнь. Такие отношения приводили к частым конфликтам, в каждом из которых Виктор отстаивал свое мнение от ошибочных нападок матери. Жизнь в каждом из этих случаев показывала, что мать неправа. Это постепенно вырабатывало в юноше внутренний протест против постоянной опеки, назиданий и скандалов, и вместе с этим протестом постепенно росла отчужденность. Вы знаете о том, что вопреки воле родителей он перешел в вечернюю школу, чтобы сэкономить год учебы; вы знаете о том, что вопреки воле родителей он приобрел параллельно с учебой рабочую профессию и стал зарабатывать себе на жизнь. Неповиновение сына вызывало у Елены Ивановны бурный протест даже тогда, когда он оказывался прав. К концу 1964 года стена взаимного непонимания разделяла родителей и сына настолько, что в отношениях их появился холодок, заметный даже окружающим.

В обвинительном заключении объяснения Виктора о том, как сложились его отношения с родными, не принимаются во внимание — они не укладываются в версию обвинения. Но посмотрите, как в стенограмме одного из первых допросов, когда Виктор еще не признавал своей вины и утверждал, что в семье царили мир и покой, следователь сам оценивает данные о ситуации в семье. Я зачитаю вам только текст вопросов следователя.

Вопрос: «Вот, Виктор Борисович, я беседовал со многими людьми, которые знали вашу семью, и впечатление от этих бесед было такое: очень испорченные отношения с родителями, особенно в последнее время... причем рассказывали, что мать сообщала вашим знакомым девушкам, что вы нехороший человек».

Ответ Раскина: «... Мне очень тяжело было в отношениях с матерью, хотя единственный человек, которого она любила, был я».

75

Вопрос: «Выясняется другое отношение: особой любви с ее стороны не было. Она тебе говорила: „Уходи из дому”. Мать тебя всячески порочила, обзывала».

Вот как в вопросах следствия проявляется оценка отношений Виктора с родителями.

Весной в его жизнь вошла любовь. Он говорит: «Если б не Тамара, ничего этого бы не было».

Обвинитель не верит в эту горестную фразу. И действительно, мы видели ее здесь, эту Тамару. Не назовешь ее красоткой. Серьезная, хрупкая и маленькая, как Джульетта. А вот полюбил, и стала она для него самой красивой, самой лучшей и самой нужной на свете. Мой коллега по защите с позиции своей разумной и рассудочной практичности спрашивает ее здесь, в суде: «А какая надобность была так рано жениться?» И с высоты своей юности, с которой далеко внизу еще остаются расчетливость и резон, она отвечает ему: «Мы любили друг друга». Для нее это исчерпывающий довод.

Юность, прекрасная горная страна чувств. Только в этой стране возможны такие ошеломляюще высокие, поражающие нас страхом и восхищением вершины, как подвиг Матросова. Но именно там возможны и такие бездонные черные провалы, как это преступление.

К сожалению, мы с вами давно ушли из этой страны и меряем все своей мерой, мерой степных людей, у которых не чувство, а рассудок определяет возможность поступков. И быть может, потому мы не верим, что чувство способно толкнуть на такой страшный шаг, и стараемся найти резон, корысть в побудительных причинах преступления.

Он любил, и думаю, что это была не просто страсть, которую нужно утолить. Это была любовь, когда знаешь, что не просто спать, а дышать и жить дальше можно только рядом с этой женщиной и только для нее. В показаниях Раскина есть одна характерная фраза: «Мне все время хотелось быть там, где Тамара». Это очень точно сказано. Сравните эту фразу с фразой Бальзака, большого знатока человеческих душ: «Мы любим женщин за счастье жить рядом с ними». И вот он совершенно точно знал, что жить дальше сможет только для нее, что рядом с ней он будет счастлив, а вдали — несчастлив. И так на всю жизнь.

В этом самом главном и самом важном на всю жизнь, как ему казалось, вопросе родители встали на его пути. Отец просто и категорически ска-

76

зал «нет», а мать всячески чернила и его и Тамару, и это было особенно болезненно и непереносимо. Елена Ивановна избрала именно такой путь для того, чтобы оттолкнуть этих юнцов друг от друга; она настраивала против Тамары всех знакомых, наделяя ее чертами ленивой, грязной и беспутной «девки». А мы знаем теперь, что ничего похожего в Тамаре не было. Вы помните показания родных и соседей о действиях и разговорах Елены Ивановны. Иначе как «шлюха», «девка» она ее не называла. А слова эти для Виктора были равносильны плевкам в душу, оскорблению божества. И тогда он понял, что перед ним не просто чужие люди, а враги. Вот здесь впервые появляется мысль: ах, если бы они умерли... Я думаю, что он ужаснулся, когда мысль эта появилась впервые, но она возвращалась снова и снова, потому что он не видел выхода из создавшегося тупика.

Нас поражает не то, что происходило с ним до сих пор, а то, что он не оттолкнул от себя эту ужасную мысль, что она укоренилась и превратилась в стремление. Это было возможно лишь при условии, что ценность человеческой жизни в его глазах была не слишком велика, а лишение жизни как средство достижения цели в принципе возможно. Откуда сие у молодого человека? Человек не рождается с такими взглядами на ценность жизни. Только социальные влияния могут поселить в сознании человека мысль о принципиальной допустимости убийства как средстве достижения цели. И такие влияния, такие ветры бродили по нашей эпохе...

Мы живем на тесной планете, которая все больше начинает походить на коммунальную квартиру. И на этой планете родилась среди людей нечеловеческая, звериная идеология фашизма. Она обесценивала человеческую жизнь, она учила: не труд, не творчество, а убийство и насилие являются единственным полноценным способом устранения препятствий на пути к счастью. Фашизма нет. А его идеология? Ее ведь не уничтожишь силой оружия. Ее семена остались, и западные ветры разносят их. А мы живем на тесной планете.

Не все хорошо было и у нас дома. Уже на веку нынешнего поколения мы узнали, что есть такой термин, культ личности, и что скрывается за этими скромными на вид словами. Мы узнали, что смерть обращалась против своих же, самых близких и ни в чем не виновных людей из соображений мнимой целесообразности. В абсолютном своем большинстве наш народ правильно отнесся к этому социальному явлению — как к уродливому вывиху, который нужно было и можно исцелить. Но у кого-

77

то эта информация могла породить неверие, а кое у кого и веру — веру

взло, в его действенность, в его принципиальную допустимость для достижения цели.

Ивот, когда нужно взвешивать, почему этот 18-летний юнец не отшатнулся от мысли «ах, если бы они умерли», почему эта мысль укрепилась

внем и повела к преступлению,— спишите с его счета львиную долю причин и запишите ее на счет общества.

Для характеристики Раскина обвинитель обращает ваше внимание на то, что он давно уже пытался приобрести пистолет, а найти его никак не мог. Возможно. Но убийство совершено ножом, который можно было приобрести без труда. Следовательно, дело было не в отсутствии оружия, а в неспособности Виктора Раскина самому совершить убийство.

Илишь когда появляется человек, способный это сделать и предлагающий свои услуги, Виктор Раскин становится его попутчиком на преступном пути, ведущем к трагической развязке. Почему Сапронович с такой легкостью согласился совершить убийство, остается совершенно непонятным по делу, однако объяснять это не моя задача, это выходит за рамки поля моей работы.

Есть в показаниях Раскина фраза: «Когда мы шли туда, я был как во сне». Могу поверить в это. С момента, когда Сапронович выразил не то согласие, не то желание совершить убийство, он начал разворачиваться, как сильная пружина, неодолимо двигаясь к цели, действуя с поразительной энергией и хладнокровием. Я верю также, что с самого начала этого страшного акта Виктор Раскин упал на колени возле тела матери, что ноги не держали его. Он сделан из другого теста. Именно поэтому все знавшие его до преступления свидетели в прямой форме заявили суду, что не верят в виновность Раскина, считают его неспособным на преступление.

Обвинитель говорит, что Раскин действовал из корысти. Но посмотрите, куда бросается он после преступления. Разве он бросился за тем, чтобы сорвать материальные плоды злодейства?

Оказывается, нет: он проявляет полное безразличие к деньгам, и тетя, Зинаида Ивановна, случайно находит облигации отца, почти открыто лежавшие в квартире, где Виктор жил две недели после убийства. Он принимает меры к тому, чтобы перевести на имя сестры Люфановой дачу отца, в которой не нуждается. В чем же видит он цель убийства, куда он бросается, чтобы использовать его результат? Уже через неделю он спешит

78

взагс, чтобы подать туда свидетельства о смерти родителей и заявление о регистрации брака с Тамарой. Их свадьба была назначена на 20 августа, но за несколько дней до этого желанного дня он был арестован.

Вот так вовне, в поведении Раскина после преступления проявилась его подлинная цель. Нет, это не корысть. Поэтому нужно отказаться от обвинения Раскина в корыстных мотивах убийства.

Ядолжен теперь просить вас о сохранении Раскину жизни, о том, чтобы вы не последовали призыву прокурора. Иначе, если я не буду просить вас об этом, то зачем же защитник в этом деле? Но Виктор Раскин сам не знает, что лучше для него теперь: жить или умереть. Так сказал он врачам-психиатрам, так сказал он и суду. Не знаю этого и я, так как страшна будет его жизнь, если она будет ему дарована. До конца дней своих он будет отверженным, до конца дней своих будет сгибаться под гнетом вины, которой нет прощения.

Но вот что приходит мне на ум. Мы любим своих детей, потому что они наше продолжение, наше бессмертие; умирая, мы продолжаем жить

вних. Супруги Раскины убиты, но они продолжают жить в своем сыне. Казнить его — значит пресечь все, что еще осталось от них на свете. И потому я думаю, что, если бы они могли вымолвить здесь хоть слово, это было бы слово мольбы о сохранении жизни подсудимому Раскину. Потому что это единственный сын их.

Прислушайтесь к этой безмолвной мольбе.

Приговором было признано, что убийство совершено не по корыстным мотивам, а на почве личных отношений, но с особой жестокостью. Оба подсудимых были осуждены к смертной казни. Жалобы и ходатайства о помиловании были отклонены. Приговор приведен в исполнение в 1967 году.

79

Рабочая программа учебной дисциплины «РИТОРИКА»

Редактор И.Дмитриева Корректор Г.Иванова

Подписано в печать 10.11.2011. Формат 60х 84/16. Печ. л. 5,0. Тираж 50 экз.