Детская литература. Под ред. Е.О. Путиловой

211

ры, пели песни, называемые колядками, с пожеланиями здоровья и благо-

получия хозяевам.

Языческая "насыщенность" святок связана еще и с тем, что праздники приходились на момент зимнего солнцестояния и осмыслялись как погра-

ничный период между старым и новым хозяйственным годом, и поэтому люди стремились угадать будущую судьбу: на святки гадали, совершали различные магические обряды, заклинания.

Празднование январских календ было распространено на 12-дневный святочный цикл от Рождества Христова до Крещенья, и песни календ ста-

ли означать не только песни на новый год, но чаще - все вообще рождест-

венские или святочные песни. А сами праздничные дни стали называться святками, то есть святыми днями - двенадцать дней после праздника Рож-

дества Христова, до праздника Богоявления.

Эти два мировосприятия и миропонимания (языческое и православное)

сравнительно легко уживались в славянском народном календаре еще и потому, что христианство с его годовыми праздниками побуждало верую-

щих ежегодно17 переживать в молитве жизнь и страсти Иисуса Христа;

язычество же воплощало во многих своих обрядах цикличность природ-

ных явлений: возрождение, расцвет, увядание и временную смерть или

"засыпание" природы.

Колядки соседствовали со священными песнопениями и евангельскими сказаниями, в которых излагалась история рождения Христа. И сам обряд колядования подвергся христианскому влиянию. "В то время как девушки

июноши отправлялись по дворам и пели колядки, дети ходили со звездой

иславили Христа, так что древние колядки соседствовали с рождествен-

скими песенками"18.

На основе устного возник литературный святочный рассказ. "История этой жанровой разновидности прослеживается в русской литературе на

17Везде, где это не оговорено специально, все графические выделения в тексте принадлежат мне. - А.Д.

18Костюхин Е.А. Лекции по фольклору. - М., 2004. - С.61.

213

ванном обществе нормам"20. В произведениях, адресованных детям, чаще всего описывались лишь некоторые приметы, которые сопровождали встречу Нового года, - катание на санях, игры в фанты, маскарад и т.д.

Кроме того, "святочные игры" представали нередко в качестве детских коллективных развлечений.

Гораздо более распространенными в детской литературе были рожде-

ственские рассказы, которые, появившись совсем не в качестве детского чтения, существовали параллельно со святочной словесностью, однако их педагогический потенциал был востребован литературой для детей. "К се-

редине XIX века относится появление первых новогодних и рождествен-

ских текстов для детей <…> первым детским периодическим изданием,

широко ориентированным на календарь, стал журнал А.О. Ишимовой "Звездочка"21.

В произведениях, предназначенных детям, рождественская тематика ак-

туализируется произведениями зарубежной литературы: публикуются произведения Ч. Диккенса, чрезвычайно популярные в России; в детское чтение входит фрагмент из романа В. Гюго "Отверженные" - о счастье, ис-

пытанном Козеттой в канун Рождества. В этих произведениях наиболее пронзительно звучит мотив "рождественского чуда".

Однако в русской литературе, в отличие от зарубежной, чаще всего главным был другой сюжет - несоответствия действительности самой идее праздника - радости и обновлению, чуду добра, которые несло рождение Спасителя. И поэтому центральным оказывался мотив несбыточности чу-

десного, принципиальной невозможности его осуществления в действи-

тельности.

Этот мотив представлен в упомянутых фрагментах "Дневника писателя"

Ф.М. Достоевского, в творчестве которого детство являлось категорией философской, несущей особую идейно-эстетическую нагрузку. Ребенок, в

20Душечкина Е.В.Указ.соч. С. 161.

21Душечкина Е.В. Указ.соч. С. 159.

214

понимании писателя, — подобие Христа на земле, луч из рая, который на-

поминает людям о "золотом веке" — поре их детства, "когда не прошли еще века Авраама и стад его". Детство предстает идеалом для грешника.

Вот такому человеку — но уже освободившемуся от грехов своих, пока-

явшемуся — будет открыта будущая жизнь. Это представление о детстве соотносится с евангельскими строками: "... не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в царствие мое небесное и кто примет одно такое дитя, во имя мое, тот меня принимает" (Евангелие от Матфея, 18: 1—5).

Детская тема пронизывает почти весь январский выпуск "Дневника пи-

сателя" за 1876 год, объединяя материал первых двух глав ощущением трагичности судьбы ребенка в окружающем его жестоком мире. Безысход-

ность положения, в котором оказался мальчик, создает у читателя ощуще-

ние предрешенности его судьбы — одиночества, страданий и гибели. Тра-

гичность судьбы ребенка, беззащитного, вырванного из тепла и брошенно-

го выживать среди мира и тех отношений, которые он не может постичь,

обреченного на смерть, является тематической доминантой "Мальчика у Христа на елке". И главным трагическим мотивом является мотив смерти.

Смерть как умирание входит в структуру текста с ощущением холода,

который ассоциируется с неподвижностью, замиранием, обездвиживанием.

Все происходит в "ужасный мороз". Читатель узнает о том, что мальчик проснулся утром в сыром и холодном подвале, дыхание изо рта его выле-

тает белым паром, "и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает"; "он дрожал", ему хотелось кушать. "Жутко стало ему наконец в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали" (15)22. Мальчику жутко оттого, что одиноко и страшно в темноте, оттого, что голодно и холодно и мама никак не откли-

кается. Но одновременно не по себе и читателю, ибо ему за словом "жут-

22 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30-ти тт. Л., 1972 — 1985. "Мальчик у Христа на елке" цитируется по XXII тому указанного собрания сочинений Достоевского, в тексте арабскими цифрами указывается страница.

215

ко" открывается сиротство мальчика, обездоленность и обреченность, о

которых тот не может догадываться в силу своего детского неведения.

Мальчик неосознанно ощущает это состояние, движимый скорее страхом перед сырым и холодным подвалом, старухой, которая стонет и ворчит,

большой собакой, воющей весь день наверху, на лестнице, у соседских дверей. На уровне же читательского восприятия состояние героя связыва-

ется с основным мотивом фрагмента и как бы задает дальнейшее сюжетное развитие, предопределяющее неизбежность трагического исхода. Причем трагизм обнаруживается в соединении несоединимого: детство как начало жизни оказывается обреченным.

В подвале мальчик существует между жизнью и смертью, подвал ему враждебен, ибо ребенок жив, а все вокруг него — мертво или в преддверии смерти. Умершей матери мальчика невозможно было выздороветь в сыром и холодном подвале. Мальчик и описывается автором как один, без мамы:

"Мерещится мне, был в подвале мальчик... Этот мальчик проснулся ут-

ром..."(14).

Халатник, другой обитатель подвала, лежит мертво пьяный. Стонет от ревматизма "какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика..."(14).

Пространство подвала враждебно мальчику, но так же страшен ему и город. Улица, на которую он выходит, дана в его звуковых ощущениях.

Эти звуки связаны с определенным психологическим состоянием, имею-

щим негативную эмоциональную окраску:

"И какой здесь стук и гром...<...> Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, господи, так хочется поесть... <...> Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут..." (15).

Жизнь улицы идет как бы сама по себе, мальчик вне ее, вне жизни горо-

да вообще. Ему голодно, холодно, страшно. И — одиноко! Вокруг все кра-

сиво, но не для него. Как за витринами, на которые он любуется. Он триж-

ды пытается пробиться к людям, войти в дом. Причем, каждый раз он страдает все больше и больше - и от холода, и оттого, что его гонят. Уси-

216

ливается одиночество мальчика и безысходность его положения. Он чувст-

вует холод все больше и больше.

Подворотня, куда он забежал в поисках какого-то пристанища, — это маргинальное, промежуточное пространство. А состояние, в котором на-

ходится мальчик, забежав туда, — замерзание, между жизнью и смертью.

Однако семантика слова "ворота" связана со значением "проход", "проход-

ное пространство". Смерть мальчика не просто уход из земного мира, а

обозначенный переход в мир другой, светлый, мир Христа. Мальчик без-

грешен, ему нет еще семи лет, это возраст до первой исповеди. Простран-

ственно и психологически мотивируется смерть (сон) как продолжение жизни, которая будет у мальчика, ибо он страдает не за свои грехи, а иску-

пая грехи взрослого мира.

Возникает мотив страдающего безгрешного ребенка и равнодушного взрослого мира. А появление Христа, дарующего обездоленным детям ел-

ку, оказывается единственной возможностью воздаяния ребенку за его страдание. Взрослый мир не смог сделать безгрешного мальчика счастли-

вым. Наоборот, по вине этого взрослого мира ребенок страдает. В контек-

сте фрагмента возникает отчетливый мотив: страдающее безгрешное дитя как мученик за прегрешения других.

Этот мотив — муки детей за мир и греховность взрослых — усиливает-

ся в финале фрагмента, где автор вспоминает о детях, "которые замерзли в своих корзинах", подкинутые "на лестницы к дверям петербургских чи-

новников", или "задохлись у чухонок, от воспитательного дома на про-

кормлении", либо "умерли у иссохшей груди своих матерей (во время са-

марского голода)", либо "задохлись в вагонах третьего класса от смраду".

В "Мальчике у Христа на елке" справедливость оказывается восстанов-

ленной только после смерти героя. И хотя прямого наказания виновных в гибели нет, этот мир уже наказан самой смертью ребенка.

По свидетельству А.Г. Достоевской, "Мальчик у Христа на елке" при-

надлежал к числу тех произведений, которые в конце жизни писатель бо-

217

лее всего ценил. Ф.М. Достоевский публично читал "Мальчика у Христа на елке" в пасхальные дни 1879 года на литературных чтениях для детей, на литературных вечерах в гимназиях. После смерти писателя "Мальчик у Христа на елке" неизменно включался в сборники и многократно печатал-

ся отдельными изданиями для детского чтения. Так, издательница детского журнала "Игрушечка" А.Н. Пешкова-Толиверова в феврале 1878 года в письме к Достоевскому просила разрешить ей самостоятельный выпуск этого фрагмента "Дневника писателя". Уже в 1901 году в Петербурге вы-

шло двадцать второе отдельное издание для детей с четырьмя рисунками и портретом автора.

На формирование детской литературы второй половины XIX века ог-

ромное влияние оказывали детские журналы. Особенно много их появи-

лось в 60-е годы XIX века, и это привело к узкой журнальной специализа-

ции: одни издания начинали ориентироваться на определенный (детский или юношеский) возраст, а другие приобретали ярко выраженную темати-

ческую или развлекательную направленность.

Так, "Семейные вечера" (1864-1890) М. Ростовской включали два раз-

дела - для младших и старших читателей. Читателям предлагались сказки,

повести, игры, рассказы, статьи по искусству, географии и истории. Одним из популярных был журнал "Подснежник", издававшийся с 1858 по 1862

год под редакцией сотрудника "Современника" В. Н. Майкова (при уча-

стии И.А. Гончарова, И.С. Тургенева и Н.А. Некрасова); в нем печатались произведения Диккенса, В. Скотта, Д. Григоровича, сказки А. Афанасьева.

В качестве приложения к журналу за 1859 год был выпущен сборник, в ко-

торый вошли произведения Л. Толстого, И. Тургенева, И. Гончарова и Д.

Григоровича.

В 70-е годы в "малой" печати произошел некоторый спад. Новых дет-

ских журналов практически не возникает, лишь продолжают существовать некоторые из ранее основанных, например, "Детское чтение" (1869-1906).

Зато в 80-е годы журналистика переживает стремительный расцвет. Из

218

возникших журналов дольше всех издавались "Задушевное слово" (18731917), "Детский отдых" (1880-1906) и "Родник" (1882-1917). На страницах этих изданий печатались произведения Р. Киплинга, Ж. Верна, М. Твена.

В оценке детской литературы литературная критика той поры во мно-

гом опиралась на положения статей В.Г. Белинского, отстаивавшего идею гармонического развития личности и считавшего литературу сильнейшим средством воспитания. Критик, убежденный в том, что литература для де-

тей - это не второсортное занятие, неоднократно подчеркивал, что детским писателем следует "родиться, а не сделаться", что для этого нужен "не только талант, но и своего рода гений"23 (2, 367). При этом необходимо оценивать произведения для детей с учетом общеэстетических критериев: "…хорошо и полезно только то сочинение для детей, которое может зани-

мать взрослых людей и нравиться им не как детское сочинение, а как ли-

тературное произведение, писанное для всех" (10, 144).

Н.А. Добролюбов в журнале "Современник" продолжил начатый В.Г.

Белинским разбор детских изданий. Критик неоднократно указывал на то,

что детские книги, отвечая принципам реализма, должны показывать дей-

ствительность "живьем".

В контексте общего развития литературной критики той поры интересен взгляд на детскую литературу, высказанный в 1862 г. Ф.Г. Толлем - вид-

ным педагогом, критиком и библиографом24. Он выступал за опору школь-

ного курса, в первую очередь, на естественные науки, а главным критери-

ем значимости произведения считал его практическую направленность, а

не эстетическую ценность.

Такой подход во многом отражал положение дел и во "взрослой" лите-

ратуре. "Реальное" направление в искусстве, лишавшее литературу эстети-

ческого очарования и значимости, провозглашало безусловной ценностью

23Здесь и далее Белинский цитируется по изданию: Белинский В.Г. Полн.собр.соч.: В 13 т. М., 19531959. В тексте указаны номер тома и страницы.

24Наша детская литература: Опыт библиографии современной отечественной детской литературы. -

СПб., 1862.

220

6.2. УЧЕБНЫЕ КНИГИ ДЛЯ ДЕТЕЙ. К. УШИНСКИЙ. Л.Н. ТОЛСТОЙ

В своих учебные книгах "Детский мир"(1861) и "Родное слово"(1864)

Константин Дмитриевич Ушинский (1824-1871) так формулирует зада-

чу литературы для детей: побудить развивающееся сознание к самостоя-

тельным заключениям о том или ином предмете на основе сообщения раз-

носторонних сведений и создания художественных образов. Ушинский об-

ращался к ребенку, используя средства выражения собственно детской

литературы.

"Детский мир"(1861) состоит из двух частей, каждая из которых в свою очередь включает две книги: "Детский мир" и хрестоматию к нему.

"Детский мир" тематически разнообразен: ребенок из него узнавал о том, что его окружает (это небольшие статьи научного характера, в кото-

рых Ушинский выступает как популяризатор научных знаний), об истории

(и здесь Ушинский для иллюстрации исторических событий использует произведения русских писателей-классиков).

Материал "Детского мира" состоял из четырех разделов, каждый из ко-

торых раскрывал какую-то область знаний о мире и человеке: "Из приро-

ды", "Из географии", "Из русской истории", "Первые уроки логики". При-

мечательно в этом отношении само название издания - "Детский мир". В

нем заключен особый взгляд на окружающее, которое воспринимается в единстве и нераздельности всех его сторон. Детское сознание словно объе-

диняет разные составляющие этого мира, предстающего как нечто цельное и универсальное. И эти особенности детского восприятия повторяет Ушинский, определяя состав своего издания.

Первую часть хрестоматии, которая была своеобразным дополнением

"Детского мира", составляли произведения самого Ушинского, а во вторую были включены стихи и проза русских и зарубежных авторов.

Наиболее примечательны небольшие рассказы и прозаические басни, в

которых Ушинский обрабатывает мотивы разных жанров русского фольк-

лора. Они занимательны, кратки, предельно ясны. Мораль в них очевидна,