СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

И, наконец, третья цель социального сравнения — стремление повысить самооценку, т. е. попытка убедить себя, что ты лучше, чем себе кажешься. В этом случае, согласно Вуд, люди выбирают заведомо заниженный образец для сравнения. Другими словами, мы сравниваем себя с теми, кто, как нам кажется, хуже нас. Причем, если у человека нет под рукой реального того, кто “хуже его самого”, тогда он просто выдумывается. Иногда посредством абстрактного рассуждения: “Если подумать, то сколько на свете дрянных людей! Да таких, что не мне чета, я, по сравнению с ними, ангел!” Для этой же цели, если нет достоверных сведений о дурных нравах или поступках другого человека, люди охотно пользуются слухами. Например, слух о том, что некто совершил предосудительный поступок, может поднять человека в его собственных глазах: ведь я такого, что о нем рассказывают, не делал!

Регулирование самооценки Наиболее распространенным способом самоутверждения выступает все-таки сравнение себя с

заведомо заниженным образцом. Так, скажем, вид нищего или просто опустившегося человека у людей с низкой или неустойчивой самооценкой может вызвать прилив радости и вообще хорошее настроение: “Ведь я-то, слава Богу, до такого еще не дошел!”.

По этой же причине многие люди с чувством глубокого удовлетворения могут воспринимать известия о бедах, несчастьях или просто неприятностях, случившихся у знакомых или известных им людей. Радость здесь объясняется, по крайней мере, двумя причинами. Во-первых, радость от того, что это случилось не со мной, это не я такой невезучий. Во-вторых, радость от того, что находит удовлетворение зависть к чужому благополучию, которая очень часто и является при-чиной низкой или неустойчивой самооценки. К сказанному добавим, что социальное сравнение оказывает влияние не только на нас самих, но и на тех, с кем мы себя сравниваем.

Очень распространенную стратегию повышения самооценки анали-зирует Роберт Чалдини

(Чалдини Р., 1999).

Она называется “Стремление греться в чужой славе (to bask in reflected glory)”. Суть ее в том, что люди стремятся “привязаться” к чужому успеху, чужой славе, чужим достижениям, чтобы поднять себя как в своих собственных глазах, так и в глазах окружающих. Наиболее ярко это проявляется в поведении фанатичных поклонников, “фанатов” — спортивных, театральных, эстрадных. Чалдини приводит слова известного писателя Айзека Азимова о том, что движет людьми

— зрителями на разного рода соревнованиях: “Наблюдая за соревнующимися, вы всегда будете в глубине души болеть за свой собственный пол, свою культуру, свою родную местность... Вы хотите доказать, что вы лучше, чем другие люди. Любой, за кого вы болеете, представляет вас. И когда побеждает он, побеждаетевы”.

Но “фанаты” — поклонники и болельщики — со своим кумиром, как правило, лишь до тех пор, пока ему сопутствует успех. Так, болельщики на трибунах скандируют не “Наша команда победила!”, а “Мы победили!”, “Мы — номер первый!”, или, например, “Спартак — чемпион!”. И никогда вы не услышите скандирования “Мы проиграли!”, “Мы — на последнем месте!”, “Спартак проиграл!”. Гово-ря о проигрыше своей команды, болельщики обычно употребляют местоимение “они”: “Они проиграли”, “Они загубили наш шанс на выигрыш в чемпионате”.

Таким образом, желание погреться в лучах чужой славы сосуществует наряду со стремлением отмежеваться от чужих неудач.

Характеризуя людей, использующих этот способ самоутверждения, Чалдини замечает, что всем им присущ скрытый изъян личности — низкая самооценка.

Именно низкая самооценка, глубоко спрятанная внутри, заставляет их самоутверждаться не при помощи собственных достижений, а путем демонстрации своих связей с теми, кто многого достиг. Чалдини говорит о нескольких типах таких людей. Самым распространенным является тип человека, постоянно сообщающего о своих связях с влиятельными людьми, с могущественными силами. Еще одна раз-новидность — девушка-подросток, фанатичная поклонница какого-нибудь рокмузыканта, мечтающая сообщить своим подружкам и друзьям, что она какое-то время “была с ним”. Есть и более замас-кированная разновидность: это те, которые не стремятся похвастать связями со знаменитостями, а стараются “раздуть” успехи тех людей, с кем они реально связаны. Например, успехи своих близких: жен, мужей, детей и т. д. Или же это люди, одержимые желанием “протолкнуть” своих близких в “большие люди”. Это могут быть и родители, стремящиеся во что бы то ни стало сделать из своего ребенка “звезду”, и жены, изо всех сил побуждающие мужей к головокружительной карьере. Таким образом, низкая самооценка и, как следствие, убеждение, что

самоутвердиться можно только вне собственного Я, побуждает людей “греться в лучах отраженной славы”, чтобы повысить собственную самооценку.

Идентификация с “удачливым неудачником”. Интересный пример повышения самооценки приводят Р. Грановская и И. Никольская. Описываемый ими способ — одна из разновидностей социального сравнения, когда люди идентифицируются с героями-неудачниками, которых по сюжету фильма или книги неизбежно, фатально ждет заслуженная удача. Наиболее показательны в этом отношении “мыльные оперы”. Их громадная популярность, по мысли авторов, свидетельствует о том, насколько распространена в обществе низкая самоо-ценка. Еще более удивительную мысль они высказывают о том, что “Марианна, героиня фильма “Богатые тоже плачут” — невеста, жена, мать — помогла психической реабилитации миллионов людей, утративших в последние годы смысл своего личного существования” (Грановская Р., Никольская И., 1999, с. 111-112).

Но для повышения или поддержания самооценки мы прибегаем не только к социальному сравнению или идентификации с героями. В ход идут и другие психологические механизмы. В частности и такой, как самоинвалидизация.

Самоинвалидизация. Суть ее в том, что, опасаясь потерпеть неудачу и в то же время, стремясь сохранить или даже повысить самооценку, человек представляет себя жертвой обстоятельств. Наиболее знакомый пример: студент, который собираясь на экзамен, заранее приготовил вариант объяснения возможного провала: плохое самочувствие (свое или родственников), невозможные бытовые условия, снег или дождь, выпавший накануне, неритмичная работа общественного транспорта, несчастная любовь, ссора с родственниками и даже тяжелое детство. Словом, все ополчилось против него. Где уж сдавать экзамен в таких условиях? Ясно, что все эти объяснения или часть из них должны извинить или оправдать неуспех (“я здесь ни при чем”). Если же он сдаст экзамен, то в этом случае его успех тем более достоин похвалы и уважения: ведь он преодолел такие невероятные трудности (“я даже в этих условиях не оплошал”).

Следовательно, самоинвалидизацию можно определить как стремление объяснять внешними (извиняющими) обстоятельствами или условиями возможный неуспех, а в случае успеха объяснять его исключительно собственными усилиями, стараниями. Все это делается, чтобы сохранить или поднять самооценку.

Прекрасно иллюстрирует эту тактику исследование, проведенное Стефеном Бергласом и Эдвардом Джонсом (Berglas S. & Jones Е., 1978). В эксперименте участвовали две группы студентов, которым предстояло решить проблемные задачи. Одна группа работала над задачами, у которых было решение. Вторая, не зная об этом, получила нерешаемые задачи. Исследование было разбито на два этапа. После первого студентам было предложено выбрать один из двух препаратов, якобы интересовавших исследователей. Один из них был представлен студентам как улучшающий, другой, наоборот, ухудшающий работоспособность, хотя и тот и другой были плацебо. Так вот, те студенты, что работали над решаемой задачей, выбирали, как правило, препарат, “улучшающий” работоспособность. Участники из другой группы, чей опыт предварительной работы, вероятно, убедил их в том, что они не справятся с заданием, явно предпочитали “ослабляющий” препарат, заготавливая себе, тем самым, оправдание перед неизбежной неудачей.

Если человек не успел или не смог заготовить оправдания впрок еще до того, как потерпел поражение, он попытается найти их после того, как его постигнет неудача. Ведь она противоречит его самооценке.

Эту тактику люди используют не только для самоутверждения, но и с тем, чтобы не выглядеть неудачниками в глазах окружающих. Человек убеждает не только себя, но и других, что потерпел неудачу случай-но, что она — следствие уникального или рокового стечения обстоятельств, что сам он в ней неповинен. Как видим, ссылка на судьбу, случай, обстоятельства, тяжелое детство и т. д. одинаково удобна как для поддержания самооценки, так и для попытки сохранить свою репутацию в глазах других людей.

Еще в 50-е годы ХХ века Фриц Хайдер установил, что причины, которыми мы можем объяснять события, бывают двух видов: диспозиционные, т. е. те, что мы усматриваем в самом человеке; и ситуацион-ные, т. е. такие, какие мы обнаруживаем во внешнем мире, в обстоя-тельствах, условиях, ситуациях (Heider F., 1958).

Так, хронически неуспевающий студент может объяснять свои неза-видные достижения невезением, злым умыслом преподавателей, тяжелой жизнью и так далее, но он мог бы поискать объяснение и в самом себе. В том, например, что он ленив, слабоволен, интеллектуально не развит, что вообще в вузе оказался случайно, а плохая учеба является следствием нежелания работать,

самостоятельно себя содержать и, наоборот, желания как можно дольше быть на содержании у родителей и т. д. Но такое диспозиционное объяснение противоречит его высокой самооценке. Поэтому большинство людей крайне неохотно использу-ют такого рода объяснения своих неудач. Такие объяснения просто “не приходят в голову”.

На основе работ Хайдера была разработана теория каузальной атрибуции (по-русски ее можно назвать “теорией приписывания при-чин”). Она выявила много закономерностей в том, как люди объясняют происходящие с ними и вокруг события.

Главная из этих закономерностей отражена уже в самом названии теории. Суть ее в том, что причины людьми не отыскиваются, не выясняются — они просто приписываются. Причем находятся именно такие объяснения событий, которые позволяют людям сохранить или поднять самооценку. Человеку, например, свойственно брать на себя ответственность только за благоприятные события или положительные исходы. Такие положительные результаты — плод их личных усилий, стараний и качеств. В то же время все плохое — это результат чужих действий или следствие неблагоприятных обстоятельств. Иначе говоря, неудачи мы объясняем ситуационными, объективными, не зависящими от нас причинами. Эту тенденцию можно назвать склонностью к самооправданию. Причина ее проста. Используя самооправдание, человек поддерживает не только самооценку, но и Я-концепцию в целом. Ведь возлагая на себя ответственность за плохое, человек вынужден будет изменять Я- концепцию. Вспомним пример с убогим, неуспевающим студентом. Разумеется, склонность к самооправданию присуща не только студентам. Тот же преподаватель охотно признает свои заслуги, если студенты с интересом учатся и хорошо успевают. Но если они плохо учатся и успевают, то это уже не его “заслуга”, а вина самих студентов.

Таким образом, человек всегда найдет возможность избежать не-приятных, угрожающих Я- концепции объяснений и возложить ответст-венность за плохое на других или на обстоятельства.

Но не только названные способы используются людьми для сохранения и повышения самооценки. Имеются и другие, в том числе и те, которые психологи-клиницисты рассматривают как патологические. Например, человек может неистово стремиться к власти, чтобы ком-пенсировать неизжитый комплекс неполноценности. В данном случае власть ему необходима, чтобы чувствовать свое, хоть и формальное, но все же превосходство над другими людьми. Пользуясь властью, он может пытаться их унижать и тем самым самоутверждаться. (Впрочем, это отдельная тема. Более подробно о ней мы будем говорить в разделе “Социальное влияние”, когда станем обсуждать психологическую теорию власти Альфреда Адлера.)

К сказанному добавим, что люди не всегда склонны к самооп-равданию, не всегда расценивают успехи как результат собственных усилий, а неудачу — как следствие стечения обстоятельств. Речь о том, что, находясь в депрессивном состоянии, люди часто прибегают не к самооправданию, а, наоборот, к самообвинению. Любая неудача вос-принимается ими как результат их собственных ошибок, вины и несостоятельности. Другими словами, человек, впавший в депрессию, ищет диспозиционные причины неудач. А в том случае, когда он добивается успеха или происходят благоприятные для него события, он, напротив, усматривает не диспозиционные, а ситуационные причины. Он может объяснять это тем, что ему просто повезло или так сложились обстоятельства. Одним словом, с его точки зрения, все хорошее происходит не благодаря ему самому или кому-то еще, а выходит как бы само по себе.

В заключение отметим, что результаты многих исследований показывают: люди, прибегающие к самооправданию, живут и чувствуют себя лучше, чем те, кто не умеет этим пользоваться.

Как видим, очень часто вместо того, чтобы самосовершенст-воваться, добиваться успехов, развивать свои способности, приобре-тать новые знания, навыки и умения, люди для сохранения и повы-шения самооценки прибегают к различным уловкам: находят себе оправдания (иногда даже заготавливая их впрок), ищут изъяны и ошибки в действиях других людей и если не находят, то придумывают их сами, принижают достижения других людей или препятствуют достижению успеха другими, радуются чужим неудачам и бедам, греются в лучах чужой славы и тотчас же бросают своих кумиров, как только их слава начинает меркнуть, идентифицируют себя, словно дети, со сказочными героями, рвутся к власти и т. д.

Все эти тактики далеко не безобидны для человека. Как маски, которые мы надеваем, способны “прирастать”, образуя личину (Юнг называет ее Персоной, т. е. ложным Я), так и описанные способы поддержания самооценки могут стать привычными. Это тем более вероятно, если

человек пользуется ими постоянно. В результате может измениться Я-концепция человека и, как следствие, трансформироваться личность.

Глава 4 . Самосознание и поведение

Раньше уже упоминалось о том, что Я-концепция является соци-альной установкой человека в отношении себя самого. Это означает, по сути, что самосознание, как и всякая другая установка, влияет на наше поведение. Благодаря Я-концепции, мы стремимся вести себя так, чтобы наше поведение соответствовало нашему самосознанию. Проис-ходит это даже в тех случаях, когда такое поведение может негативно отразиться на нас самих. Так, скажем, человек, осознающий себя смелым, скорее всего, будет проявлять бесстрашие, хотя это может угрожать его благополучию. Человек, осознающий себя правдивым, будет говорить правду, несмотря на то, что говорить правду всегда опасно и невыгодно.

Или возьмем другой пример: с кем мы дружим? С кем нам приятно находиться и поддерживать отношения? Вероятно, с теми людьми, которые подтверждают наши Я-концепцию и самооценку, проще говоря, с теми, кто нам симпатизирует, ценит нас, уважает или, по крайней мере, делает вид, что восхищается нашими достижениями, т. е. льстит нам. И, наоборот, нам неприятны те, кто угрожает нашей Я-концепции и самооценке.

Внесем уточнение: хотя наше самосознание всегда с нами, степень сосредоточенности внимания на себе, на своем поведении в разное время у нас различна. Нам, например, не требуется самосознание в полностью заученном, автоматическом поведении. Здесь мы ведем себя “бездумно”, не смотрим на себя со стороны, не оцениваем своих действий.

Деиндивидуализация и поведение Кроме того, как утверждают некоторые авторы, люди мало контролируют свое поведение,

будучи анонимными. Этим, в частности, объясняется бесшабашное, раскованное поведение людей на карнавалах, когда их лица скрыты под масками.

Можно предположить, что последнее утверждение не совсем бес-спорно и справедливо лишь в отношении тех людей, чья Я-концепция либо еще не сложилась, либо она слабо выражена, либо вообще неопределенная. Но нужно иметь в виду, что достаточно много людей вообще не склонны осмысливать себя и свое поведение и, таким образом, их личностные признаки находятся в зачаточном состоянии. Об индивидуальных различиях в самосознании у нас еще будет случай поговорить попозже. Сейчас же обратимся к двум исследованиям Артура Бимена, Боннела Клентца и Эдварда Дайнера, которые показывают, как фактор анонимности может влиять на поведение детей, то есть тех людей, чья Я-концепция находится еще в стадии формирования (Beaman А., Klentz В. & Diener А., 1979).

Исследования проводились в виде игры, все дети были одеты в маскарадные костюмы и маски, т. е. сохраняли анонимность. В ходе игры исследователи предлагали детям угощаться сладостями. Причем в одних случаях перед стеклянным шаром, наполненным лакомствами, ставилось большое зеркало так, чтобы дети видели себя в то время, когда брали сладости из шара. В других случаях зеркало отсутствовало. (Зеркало, в котором испытуемые видят себя, — классический прием, используемый в лабораторных условиях для активизации само-внимания и самоосмысления.)

Женщина-исследователь, игравшая с детьми, иногда предлагала им самим угощаться и без стеснения, а иногда разрешала брать только одну конфету. Но сама она, когда дети брали сладости, отворачивалась и подчеркнуто смотрела в другую сторону. У одних детей она спрашивала имя, у других — нет, так что они оставались анонимными.

Результаты исследования отчетливо показали влияние самовнима-ния на детское поведение. Если перед детьми находилось зеркало, в котором они себя видели, и при этом им разрешалось взять лишь одну конфету, то ослушание случалось редко. Если же зеркало отсутст-вовало, то дети ослушивались гораздо чаще. Но даже и без зеркала дети стеснялись брать больше разрешенного, когда вынуждены были называть свои имена. Более того, когда детям позволяли брать сладостей сколько душе угодно, но при этом они видели себя в зеркале, то они редко брали больше, чем одну. Если же зеркало отсутствовало, дети вели себя иначе. Вероятно, зеркало, когда дети видели себя в нем, заставляло их соотносить свое поведение с принятыми нормами, препятствующими проявлению жадности.

Понятно, что взрослому человеку со сложившейся и устойчивой Я-концепцией, не нужно смотреться в зеркало или называть себя по имени, чтобы вести себя достойно и не совершать предосудительных поступков — не быть жадным, лживым, подлым, изворотливым.

Личная ответственность Но и в случае с неоформившейся, или детской, Я-концепцией дело обстоит не так

однозначно, как может показаться после знакомства с исследованиями А. Бимена и его коллег. Р. Чалдини описывает серию исследований Джонатана Фридмена, который также работал с детьми

(Чалдини Р., 1999).

Фридмен хотел выяснить, сможет ли он запретить мальчишкам в возрасте от семи до девяти лет играть с интересной игрушкой, сказав шестью неделями ранее, что делать это дурно. Основная задача, по мнению исследователя, состояла в том, чтобы сами мальчишки убедили себя, что играть с запрещенной игрушкой нехорошо. Но как заставить их в таком возрасте отказаться играть с дорогим, работающим на батарейках, роботом?

Во-первых, этого можно добиться угрозой наказания, т. е. с помощью внешнего давления. Другое дело, насколько эффективно и долго будет действовать угроза? Она действовала лишь до тех пор, пока мальчишки считали, что их могут поймать и наказать. Именно это Фридмен и предвидел. Уже через шесть недель, когда с детьми вместо самого Фридмена работала его ассистентка, которая не угро-жала наказанием, 77% мальчишек захотели играть именно с роботом, который раньше был для них “запретным плодом”.

Набрав другую группу мальчишек, Фридмен изменил тактику внушения. На этот раз он не запугивал их, а просто говорил им, что с роботом играть нехорошо. Этого было достаточно, чтобы мальчишки непосредственно после разговора не подходили к роботу. Но этого оказалось достаточно и спустя шесть недель. Произошло поразительное: несмотря на разрешение играть с любой игрушкой, большинство мальчишек избегало робота, хотя это была самая привлекательная игрушка. Только 33% из них выбрали для игры робота. Запрет в данном случае начинал действовать как социальная норма, предопределявшая поведение детей.

Этот феномен эффективного запрета без угроз Фридмен объясняет тем, что вместо внешнего давления (угроз) у мальчиков возникало своего рода “внутреннее давление”, препятствующее нарушению запрета. Оно оказалось надежнее и действеннее угроз, поскольку “работало” даже в отсутствие того, кто запрещал играть с роботом. Иначе говоря, дети приняли личную ответственность за свое решение не трогать привлекательную игрушку. Они решили, что сами этого не хотят, а не кто-то извне их заставляет поступать таким образом. Следовательно, на их поведение оказывало влияние самосознание, а не внешнее принуждение.

Внесем существенное уточнение. Дело в том, что в самосознание, наряду со стандартами поведения, входит также оценка своих способностей выстроить поведение в соответствии с этими стандартами. Исследования показали, что для американских студентов стандартом, образцом является независимое, нонконформистское поведение. Многие из них, в соответствии со своей Я- концепцией, могут противостоять давлению группы. Некоторые же, не уверенные в своей способности сопротивляться групповому давлению, проявляют конформизм, хотя в идеале хотят быть независимыми. А если человек не уверен в том, что он в состоянии достичь соответствия идеальному Я или долженствующему Я, то, как мы уже знаем, он испытывает беспокойство, тревогу, даже депрессию. Поэтому люди, осознающие свою неспособность следовать стандарту или идеалу, как правило, предпочитают вообще уклоняться от осознания себя и своего поведения. Более того, они стремятся даже избегать таких ситуаций, которые могут активизировать их самосознание.

Стигматизация Вместе с тем, известны и другие примеры того, как Я-концепция может влиять на поведение

людей. Дженифер Крокер и Бренда Майор, произведя обзор многих исследований, показали, что люди обезображенные, имеющие заметные уродства, шрамы, кожные патологии (стигмы), т. е. те, к кому другие люди обычно относятся с брезгливой жалостью и страхом, могут специально выставлять свои уродства и язвы напоказ, подчеркивать их, как бы бравируя своей увечностью. Исследователи полагают, что делается это для самоподтверждения, поскольку у стигматизированных людей центральным аспектом Я-концепции может выступать как раз осознание своей стигмы (Crocker J. & Major В., 1989).

Заметим, что стигматизированное самосознание может сформиро-ваться не только у внешне обезображенных людей, но и у тех, кто вообще чем-то отличается от окружающих. Так, по мнению Альберта Меграбяна, в США, где белые составляют большинство населения, чернокожие и

латиноамериканцы также обладают стигматизированным самосознанием, поскольку белое большинство передает им свои предубеждения через невербальные каналы коммуникации. Таким образом, у национальных и расовых меньшинств с самого детства формируется стигматизированное самосознание. Люди, принадлежа-щие к группам гендерных и возрастных меньшинств в каких-либо социальных сообществах, тоже могут испытывать дискриминацию и предубеждения со стороны большинства окружающих. Вследствие этого и у них складывается стигматизированное самосознание (Пайнс Э., Маслач К., 2000). Кроме того, индивиды с ярко выражен-ными личностными изъянами, также могут обладать своего рода стигматизированным самосознанием и бравировать своими душевными уродствами. Можно сказать, что в этом случае человек, не видя у себя никаких достоинств, вынужден гордиться собственными недостатками.

Поведение людей детерминируется не только содержанием их Я-концепции, но и степенью представленности и развития тех или иных функций самосознания. Раньше уже говорилось, что люди в неодинаковой степени обладают потребностью и, соответственно, способностью осознания себя. Одни делают это постоянно, другие — время от времени, третьи — в исключительных случаях, четвертые, может быть, вообще никогда. И если это так, то понятно, что поведение не всегда и не у всех людей определяется их самосознанием. Как мы помним из первого раздела, с точки зрения психологии масс, человеческое поведение вообще мало зависит от сознания, поскольку почти целиком детерминируется бессознательным. И хотя сегодня этот взгляд оспаривается, необходимо все же признать, что в отношении, по крайней мере, определенной категории людей он справедлив.

Я и другие Самосознание обычно действует как бы на два фронта. С одной стороны, человек осознает

“себя для себя”: эта функция обеспечивает индивиду то осознание, которое необходимо ему, так сказать, для “внутреннего пользования”. С другой стороны, человек осознает “себя для других”: эта функция дает ему знание о том, как он выглядит в глазах окружающих, как они его воспринимают. Более того, благодаря этой функции он в состоянии определить, каким бы его хотели видеть другие люди, какого социального образа от него ждут.

На эту возможную разнонаправленность самосознания обратил внимание в своей теории личности Дж. Г. Мид, выделив такие компоненты личности, как I (я) и Mе (меня). Первая, т.е. I, означает: “как я сам себя осознаю”, Mе — “я осознаю, как меня воспринимают другие”.

У разных людей степень развития этих функций неодинакова. Одни больше способны осознавать “себя для себя”, другие — “себя для других”. Для определения развитости названных функций в американской социальной психологии разработаны специальные таблицы, которые состоят из ряда утвердительных высказываний. В качестве примера рассмотрим одну из них, разработанную Алланом Фенигстейном и его коллегами (Fenigstein А., 1975).

Уровень самосознания “себя для себя” определяется в таблице по следующим утверждениям:

1.Я всегда стремлюсь понять, что собой представляю.

2.Я много думаю о себе.

3.Я всегда внимательно отношусь к своему внутреннему состоянию. Самосознание “себя для других” определяется через высказывания:

1.Я озабочен тем, что обо мне думают другие.

2.Я беспокоюсь о том, как выгляжу со стороны, в глазах других людей.

3. Я озабочен тем, как воспринимается мое поведение с точки зрения других людей. Люди, мало обеспокоенные тем, как они воспринимаются другими, не очень интересуются

внешними оценками своей личности. Люди же, очень озабоченные по поводу того, как они воспринимаются другими, весьма неравнодушны к чужим оценкам, они более чувствительны к социальному отражению.

О том, как самосознание “себя для других” способно влиять на поведение, можно судить по результатам исследования К. фон Байера, Д. Шерка и М. Занны (Baeyer K., Sherk D. & Zanna M., 1981). Суть его состояла в том, что претендующим на рабочие места женщинам, которым предстояло пройти собеседование перед приемом на работу, сооб-щали, что беседовать с ними будет мужчина. Причем одним претенденткам его заранее представляли как человека, придерживающегося традиционалистского, патриархального взгляда на роль женщины в обществе. Другим же женщинам его описывали, как сторонника гендерного равноправия, симпатизирующего независимым, инициатив-ным, ориентированным на карьеру женщинам. Исследователей интересовало не только то,

что и как женщины будут говорить собеседнику в ходе интервью, но и то, какой внешний образ они создадут — как будут одеты, как будут вести себя, какие особенности постараются подчеркнуть, продемонстрировать мужчине-кадровику.

Выяснилось, что женщины создавали тот или иной образ в зависимости от того, каких, как они полагали, взглядов придерживается собеседник. Те претендентки, что ожидали встретить кадровика-традиционалиста, старались выглядеть более женственно. Это проявлялось и в их разговоре, и в макияже, и в украшениях, и в манере поведения. Эти женщины давали также традиционные “женские” ответы, касающиеся замужества, детей, домашних дел.

Совсем иной имидж демонстрировали претендентки, рассчитываю-щие на встречу с собеседником, симпатизирующим деловым женщинам. И в поведении, и во внешнем облике, и в разговоре они всячески подчеркивали свою деловитость и целеустремленность, т. е. отход от традиционно женского стереотипа.

Разумеется, такое поведение присуще не только женщинам. Сходные исследования установили, что мужчины так же, и ничуть не в меньшей степени, чем женщины, обладают способностью создавать такой образ, который соответствовал бы предполагаемым ожиданиям других людей.

Самомониторинг Эту способность человека демонстрировать такой образ, который был бы приятен

окружающим, Марк Снайдер назвал самомониторингом (1987). Функция самомониторинга, или способность быть социальным хамелеоном, не у всех людей развита в одинаковой степени (Майерс Д., 1997). Для одних такое лицедейство — это образ существования и в то же время способ преуспевания в жизни. Для других — проявляемая время от времени способность, активизирующаяся в исключительных ситуациях. Ноестьитакиелюди, укоторыхэтафункциявовсеотсутствует.

Для определения уровня самомониторинга также разработана шкала, состоящая из утвердительных суждений. Люди с высоким уровнем самомониторинга соглашаются со следующими утверждениями:

1.Я веду себя как разные люди в различных ситуациях и с различными людьми.

2.Я не всегда тот человек, каким выгляжу.

3.Я могу ввести в заблуждение другого человека, могу притвориться дружелюбным с

тем, кого на самом деле не люблю.

Люди с низким уровнем самомониторинга согласны с другими утверждениями:

1.Я с трудом изменяю поведение так, чтобы оно подходило для различных ситуаций и людей.

2.Я могу согласиться только с теми идеями, которые соответствуют моим убеждениям.

3.Я не изменяю своего образа мыслей для того, чтобы сделать людям приятное или

завоевать их расположение.

Индивиды с высоким уровнем самомониторинга хорошо приспо-сабливаются к любым ситуациям и людям, умеют контролировать свои эмоции и поведение с тем, чтобы, используя это умение, эффективно создавать нужное впечатление, демонстрируя окружающим подхо-дящий к случаю образ. Как они этого добиваются? Исследователи полагают, что эта способность достигается путем заимствования образцов чужого поведения. При этом прилагаются немалые усилия, чтобы “прочитать” и скопировать поведение других людей. Эту деятельность можно сравнить с тем, как профессиональные артисты “вхо-дят в роль”. Только если артисты, вживаясь в образ, делают это специально и сознательно, то люди с высоким самомониторингом осуществляют это непроизвольно, в основном бессознательно. Как уже говорилось, для них социальная мимикрия — это образ существования.

И, напротив, люди с низким самомониторингом не стремятся учитывать, контролировать или как-то специально организовывать впечатление, которое они производят на окружающих. Они могут видеть, осознавать, как их воспринимают, какое они производят впе-чатление и при этом не стараться отрегулировать его, приспособиться. И хотя они в состоянии контролировать производимое впечатление, но не делают этого по тем или иным причинам.

Легко можно обнаружить некоторые общие моменты между самомониторингом и осознанием “себя для других”. Правда, сходство здесь частичное: человек с развитой функцией осознания “себя для других” может осознавать производимое им впечатление, но никак не использовать это знание. Человек же с высоким самомониторингом, нао-борот, будет максимально использовать это знание с тем, чтобы соз-дать нужное ему впечатление. Как видим, осознание “себя для других” выступает

необходимой предпосылкой для высокого самомонито-ринга. Но одной этой функции недостаточно, чтобы прибегать к социальной мимикрии и специально организовывать нужное впечатле-ние.

Исследования Марка Снайдера и Томаса Монсона экспериментально подтвердили существенные различия в поведении людей с высоким и низким самомониторингом (Snyder & Monson, 1975). Иссле-дование проводилось с двумя группами участников, одну из которых составили люди, отличающиеся независимостью и не склонные к конформизму, другую — наоборот, склонные к конформизму. Люди с высоким самомониторингом демонстрировали и ту, и другую склон-ность. Они были конформистами в группе конформистов, где конформность считалась предпочтительной формой межличностного взаимодействия, и нонконформистами, когда нормой референтной группы являласьнезависимость, устойчивостьпередсоциальнымдавлением.

Люди с низким самомониторингом оказались менее чувствительны к различиям в социальных условиях и ситуациях.

Воднотипном исследовании индивиды с высоким самомониторингом проявляли готовность к сотрудничеству в том случае, когда ожидали, что в будущем им вновь придется взаимодействовать с этим человеком (он казался им “полезным”). И, наоборот, не проявляли интереса к сотрудничеству, когда взаимодействие в будущем не ожидалось (тогда человек казался им “бесполезным”).

Люди с низким самомониторингом не меняли своего поведения с партнером вне зависимости от того, ожидалось или не ожидалось взаимодействие с ним в будущем.

Конфликт интерпретаций. Как относиться к самомониторингу?

По мнению Дэвида Колдуэлла и Чарльза О’ Рейли, самомониторинг нельзя оценивать однозначно (Caldwell D. & O’Reilly С., 1982). Проведя соответствующие исследования, они пришли к выводу, что люди с высоким уровнем самомониторинга могут использовать свои способности не только для того, чтобы успешно обманывать других, но и с целью быть полезными обществу. Некоторые виды трудовой деятельности и определенные должности требуют от человека развития способности к самомониторингу. В основном это такая деятельность, где человеку приходится постоянно взаимодействовать со многими людьми и организациями, выполнять одновременно различные функции, оказываться в различных ситуациях. Это может быть работа в учебных заведениях, средствах массовой коммуникации, сфере обслуживания и т. д. Люди с высоким самомониторингом, умеющие все схватывать на лету и мгновенно менять свое поведение в соответствии с ситуацией, умеющие адаптироваться к любым взглядам, мнениям, вкусам и запросам, подходят здесь лучше других.

Такого же мнения придерживается и Эрвин Гоффман, подчеркивая, что люди могут руководствоваться как добрыми, так и дурными намерениями, представляя себя другим людям и создавая при этом тот или другой образ (Гоффман Э., 1984). С другой стороны, исследование Эдварда Джонса, Кеннета Бреннера и Джона Найта (1990) заставляет задуматься о такой проблеме, как связь самомониторинга, нравственности и самооценки. Авторы исследования утверждают, что люди с высоким уровнем самомониторинга испытывают удовлетворение даже в том случае, если успешно сыграли роль, требующую неприглядного поведения. И наоборот, если человека с низким уровнем самомониторинга попросить сыграть роль такого индивида, каким бы он не хотел быть в жизни, то его самооценка в случае удачно сыгранной роли, понизится, а в случае неудачи — возрастет. Иными словами, удачное исполнение роли подлеца его огорчит, а неудачное — обрадует.

Висследовании принимали участие 38 студентов-мужчин. Каждый оценивал себя по шкале самомониторинга и заполнял анкету самооценки. Участники должны были сыграть роль жадного, во что бы то ни стало стремящегося к собственной выгоде, беспринципного человека. Для этого им необходимо было соответствующим образом решать нравственные дилеммы. Например, такие: можно ли воспользоваться в своих целях секретной коммерческой информацией, полученной от друга? Можно ли скрывать поломки, требующие серьезного ремонта при продаже автомашины? И т. д.

Участникам сообщали, что после того, как они сыграют свою роль, их истинную личность будут оценивать на семинаре по межличностному восприятию другие студенты. Ответы на вопросы

—дилеммы — записывались на магнитофон.

Через неделю участникам сообщали, как на семинаре отреагировали студенты на их ответы. Результаты были представлены в виде оценочных листов, якобы заполненных студентами на семинаре, и в виде короткой магнитофонной записи обсуждения. Для изображения успешного исполнения роли участника в “обсуждении” описывали как очень циничного, ни перед чем не останавливающегося человека (например, “я почувствовал, что этот парень — ловкач, он способен на

что угодно, чтобы только продвигаться вперед...”). Для изображения же неуспешно сыгранной роли участника описывали как “благодетеля человечества”, витающего в облаках, который вряд ли преуспеет в деловом мире (например, “чувствуется, что этот парень не будет вредить людям, не пойдет по головам”). После ознакомления с результатами участники вновь заполняли анкету самооценки.

Как и предполагали исследователи, успешное исполнение сомнительной, неблаговидной роли приносило радость и удовлетворение людям с высоким уровнем самомониторинга. И напротив, люди с низким уровнем самомониторинга испытывали удовлетворение, если их игра признавалась неудачной. Отсюда и название статьи, в которой авторы сообщают о результатах своего исследования, — “Когда неудача приводит к повышению самооценки” (Пайнс Э., Маслач К., 2000).

Таким образом, основное внимание мы уделили тому, как Я-концепция, будучи установкой человека, в отношении себя самого, во многом предопределяет его поведение, влияет на его самочувствие, отношение к другим людям, окружающему миру. Но необходимо иметь в виду, что существует и обратная связь, а именно: поведение влияет на содержание и структуру самосознания человека. О том, как протекают эти процессы, говорится в теории когнитивного диссонанса Л. Фестингера и теории самопонимания Д. Бема (более подробный разговор об этих концепциях пойдет в разделе “Социальная установка”).

Сейчас же, кратко суммируя сказанное, отметим, что Я-концепция является одновременно и результатом наших социальных взаимодействий, и фактором, влияющим на эти взаимодействия, а в более широ-ком плане, на поведение человека в целом. Достаточно отчетливо это проявляется и в случае с ощущением личностного контроля.

Глава 5 . Самосознание и личностный контроль

Раньше мы уже говорили, что свобода является одним из ключевых факторов, способствующих формированию личности. Именно наличие свободы, сначала экономической, а затем религиозной, социальной и, наконец, когнитивно-психологической позволило выделиться когда-то в общей массе населения Европы достаточно многочисленному слою людей с развитым самосознанием. Они начали активно влиять на ход человеческой истории, причем это влияние оказалось настолько мощным, что запустило тот глобальный процесс, который нынче принято называть общественным прогрессом. Таким образом, за отно-сительно короткий исторический период благодаря свободе сформировался облик современного человека и человечества.

Но свобода — понятие философское. Оно слишком сложное и абстрактное для того, чтобы использовать его при описании повседневного социального поведения. Поэтому социальные психологи редко им оперируют, предпочитая другое — личностный контроль. Оно более приземленное и означает лишь то, в какой мере человек осознает себя ответственным за собственное поведение и за свою жизнь в целом. Можно сказать и иначе: личностный контроль - это осознание индивидом того, в какой мере он способен контролировать свои решения и поведение, а, в конечном счете, свою жизнь и судьбу.

Думается, понятно, что у различных людей представления на этот счет неодинаковые. О том, как, с точки зрения социальной психологии, эти различия в восприятии контроля влияют на мировоззрение, активность, настроение, здоровье и даже на продолжительность жизни людей, мы теперь и поговорим.

Теории локусов контроля и самоэффективности Концепция локусов контроля предложена в конце 60-х годов прошлого, ХХ, века

Джулианом Роттером — одним из основоположников теории социального научения. Ему же, кстати, принадлежит и авторство самого термина “теория социального научения” (Шульц Д., Шульц С., 1998).

Роттер полагал, что в целом люди делятся на тех, кто уверен, что преимущественно они сами контролируют собственную жизнь, и на тех, кто убежден в обратном, т. е. в том, что их жизнь и судьба находятся во власти каких-то внешних сил: обстоятельств, других людей, неконтролируемых политических, социальных, экономических процессов и т. д. У первой категории людей развит внутренний локус контроля, а у второй, соответственно, внешний.

Роттером была разработана специальная шкала определения локу-сов контроля и проведены исследования установок и поведения людей как с внешним, так и с внутренним локусом контроля. В ходе исследований выяснилось, что люди, в зависимости от ощущаемой ими способ-ности

контролировать жизненные обстоятельства, различаются, и часто — значительно, в своих подходах и отношениях к миру. Так, например, люди с внешним локусом контроля отличаются социальной пассивностью и, оказавшись в неблагоприятных обстоятельствах, либо вовсе не пытаются, либо пытаются вполсилы переломить ситуацию в свою пользу. Люди такого типа сильнее, чем люди с внутренним локусом контроля подвержены социальному влиянию.

Иную жизненную установку демонстрируют люди с внутренним локусом контроля. Прежде всего, по мнению Роттера, они оказываются более здоровыми физически и душевно, чем люди с внешним локусом контроля. Да и по другим показателям, таким, как самооценка, уровень оптимизма, развитость социальных навыков и т. д., дела у них обстоят лучше, чем у людей с внешним локусом контроля.

Индивидуальные различия в локусах контроля, полагал Роттер, закладываются в детстве и обусловлены отношением родителей к ребенку, а в целом локусом контроля самих родителей. Несколько упрощая, можно сказать, что локус контроля передается от родителей к детям через воспитание (научение).

Концепция самоэффективности А. Бандуры очень близка по смыслу теории Роттера (Шульц Д., Шульц С., 1998). Развивая идею Д. Роттера о локусах контроля, А. Бандура утверждает, что люди, обладающие высокой личной эффективностью, уверены в себе и в своих силах. Они верят, что в состоянии преодолеть любые препятствия и могут под-чинить себе неблагоприятные обстоятельства и события жизни.

Уверенность в своих силах настраивает человека на успех, придает ему упорство и настойчивость в достижении цели. Вследствие этого шансы на успех у человека действительно возрастают. А достижение хороших результатов при решении трудных задач, в свою очередь, еще больше укрепляет у человека уверенность в себе и повышает его эффективность (Зимбардо Ф.,

Ляйппе М., 2000).

Люди с низкой самоэффективностью, наоборот, изначально настроены на неудачу. Неуверенность порождает у них чувство беспомощности и растерянности в любой мало-мальски сложной жизненной ситуации. Первая неудачная попытка справиться с проблемой оказывается для них и последней, поскольку из-за неверия в свои силы от даль-нейших попыток ее решения они отказываются. У людей с низкой самоэффективностью, таким образом, постоянно доминирует убеждение, чтообстоятельства вышеих, иотнихничеговэтойжизнинезависит.

Конфликт интерпретаций. К вопросу об эффективности личности А. Бандура полагает, что обычной жизненной тактикой людей с низкой самоэффективностью

является избегание всех ситуаций, где, как им кажется, они обречены на неудачу. Таким образом, с его точки зрения, эффективность или неэффективность личности предопределяется тотальной жизненной установкой человека.

Вспомним, что эту же проблему поднимал К.Г. Юнг, но решал ее несколько иначе. По его мнению, эффективность или неэффективность человека в какой-либо ситуации зависит от степени развитости у него определенной психической функции: интеллектуальной, эмоциональной, физической и т. д., а не тотальной установкой на успешность или неуспешность. Поэтому, с точки зрения К.Г. Юнга, индивид пасует лишь в тех случаях и вообще пытается их избегать, где требуется использование таких функций, которые у него не развиты. И напротив, он стремится оказаться в тех ситуациях, где он может блеснуть, продемонстрировать свои способности. Таким образом, полагал К.Г. Юнг, нет всецело эффективных и всецело неэффективных людей. Индивид неэффективный в одних случаях может оказаться очень даже эффективным в других. И наоборот.

Понятно, что с такой жизненной позицией, привыкнув терпеть неудачи, человек окончательно разуверяется в своей способности хоть что-то изменить в собственной судьбе. Ожидание поражения, как правило, приводит к поражению. Здесь срабатывает эффект самоподтверждаемых пророчеств (подробнее о нем мы будем говорить в следующем разделе “Межличностное восприятие и социальноепознание”).

В результате человек с низкой личностной эффективностью начинает во всем полагаться на случай, а не на себя самого. Подобная установка приводит к тому, что индивид, если даже он сам добьется успеха, будет объяснять его не как собственное достижение, а как благоприятное стечение обстоятельств, как везение (Зимбардо Ф., Ляйппе М., 2000).