Сартр Ж.-П. Стена
.docмне некого было винить: я говорил ему о Конче накануне,
хотя обязан был сдержаться. Я пробыл с ней год. Еще вчера я
положил бы руку под топор ради пятиминутного свидания с
ней. Потому-то я и заговорил о ней с Томом: это было
сильнее меня. Но сейчас я уже не хотел ее видеть, мне было
бы нечего ей сказать. Я не хотел бы даже обнять ее: мое
тело внушало мне отвращение, потому что оно было землисто-
серым и липким, и я не уверен, что такое же отвращение мне
не внушило бы и ее тело. Узнав о моей смерти, Конча
заплачет, на несколько месяцев она утратит вкус к жизни. И
все же умереть должен именно Я. Я вспомнил ее прекрасные
нежные глаза: когда она смотрела на меня, что-то переходило
от нее ко мне. Но с этим было покончено: если бы она
bgckmsk` на меня теперь, ее взгляд остался бы при ней, до
меня он бы просто не дошел. Я был одинок.
Том тоже был одинок, но совсем по-другому. Он присел на
корточки и с какой-то удивленной полуулыбкой стал
разглядывать скамью. Он прикоснулся к ней рукой так
осторожно, как будто боялся что-то разрушить, потом
отдернул руку и вздрогнул. На месте Тома я не стал бы
развлекаться разглядыванием скамьи, скорее всего это была
все та же ирландская комедия. Но я тоже заметил, что
предметы стали выглядеть как-то странно: они были более
размытыми, менее плотными, чем обычно. Стоило мне
посмотреть на скамью, на лампу, на кучу угольной крошки,
как становилось ясно: меня не будет. Разумеется, я не мог
четко представить свою смерть, но я видел ее повсюду,
особенно в вещах, в их стремлении отдалиться от меня и
держаться на расстоянии ≈ они это делали неприметно,
тишком, как люди, говорящие шепотом у постели умирающего. И
я понимал, что Том только что нащупал на скамье СВОЮ
смерть. Если бы в ту минуту мне даже объявили, что меня не
убьют и я могу преспокойно отправиться восвояси, это не
нарушило бы моего безразличия: ты утратил надежду на
бессмертие, какая разница, сколько тебе осталось ждать ≈
несколько часов или несколько лет. Теперь меня ничто не
привлекало, ничто не нарушало моего спокойствия. Но это
было ужасное спокойствие, и виной тому было мое тело: глаза
мои видели, уши слышали, но это был не я ≈ тело мое одиноко
дрожало и обливалось потом, я больше не узнавал его. Оно
было уже не мое, а чье-то, и мне приходилось его ощупывать,
чтобы узнать, чем оно стало. Временами я его все же ощущал:
меня охватывало такое чувство, будто я куда-то
соскальзываю, падаю, как пикирующий самолет, я чувствовал
как бешено колотится мое сердце. Это меня отнюдь не
утешало: все, что было связано с жизнью моего тела,
казалось мне каким-то липким, мерзким, двусмысленным. Но в
основном оно вело себя смирно, и я ощущал только странную
тяжесть, как будто к груди моей прижалась какая-то странная
гадина, мне казалось, что меня обвивает гигантский червяк.
Я пощупал штаны и убедился, что они сырые: я так и не
понял, пот это или моча, но на всякий случай помочился на
угольную кучу.
Бельгиец вынул из кармана часы и взглянул на них. Он
сказал:
≈ Половина четвертого.
Сволочь, он сделал это специально! Том так и подпрыгнул
≈ мы как-то забыли, что время идет: ночь обволакивала нас
своим зыбким сумраком, и я никак не мог вспомнить, когда
она началась.
Маленький Хуан начал голосить. Он заламывал руки и
кричал:
≈ Я не хочу умирать, не хочу умирать!
Простирая руки, он бегом пересек подвал, рухнул на
циновку и зарыдал. Том взглянул на него помутневшими
глазами: чувствовалось, что у него нет ни малейшего желания
утешать. Да это было и ни к чему; хотя мальчик шумел больше
нас, его страдание было менее тяжким. Он вел себя как
больной, который спасается от смертельной болезни
лихорадкой. С нами было куда хуже.
Он плакал, я видел, как ему было жалко себя, а о самой
qleprh он, в сущности, не думал. На мгновение, на одно
короткое мгновение мне показалось, что я заплачу тоже, и
тоже от жалости к себе. Но случилось обратное: я взглянул
на мальчика, увидел его худые вздрагивающие плечи и
почувствовал, что стал бесчеловечным ≈ я был уже не в
состоянии пожалеть ни себя, ни другого. Я сказал себе: ты
должен умереть достойно.
Том поднялся, стал как раз под открытым люком и начал
всматриваться в светлеющее небо. Я же продолжал твердить:
умереть достойно, умереть достойно ≈ больше я ни о чем не
думал. Но с того момента, как бельгиец напомнил нам о
времени, я невольно ощущал, как оно течет, течет и утекает
капля за каплей. Было еще темно, когда Том сказал:
≈ Ты слышишь?
≈ Да.
Со двора доносились звуки шагов.
≈ Какого черта они там шатаются! Ведь не станут же они
расстреливать нас в потемках.
Через минуту все стихло. Я сказал Тому:
≈ Светает.
Педро, позевывая, поднялся, задул лампу и обернулся к
своему приятелю:
≈ Продрог как собака.
Подвал погрузился в сероватый полумрак. Мы услышал
отдаленные выстрелы.
≈ Начинается, ≈ сказал я Тому. ≈ По-моему, они это
делают на заднем дворе.
Том попросил у бельгийца сигарету. Я воздержался: не
хотелось ни курева, ни спиртного. С этой минуты они
стреляли беспрерывно.
≈ Понял? ≈ сказал Том.
Он хотел что-то добавить, но замолк и посмотрел на
дверь. Дверь отворилась, и вошел лейтенант с четырьмя
солдатами. Том выронил сигарету.
≈ Стейнбок?
Том не ответил. Педро кивнул в его сторону.
≈ Хуан Мирбаль?
≈ Тот, что на циновке.
≈ Встать! ≈ выкрикнул лейтенант.
Хуан не шелохнулся. Двое солдат схватили его под мышки и
поставили на ноги. Но как только они его отпустили, Хуан
снова упал. Солдаты стояли в нерешительности.
≈ Это уже не первый в таком виде, ≈ сказал лейтенант. ≈
Придется его нести, ничего, все будет в порядке.
Он повернулся к Тому:
≈ Выходи.
Том вышел, два солдата по бокам. Два других взяли Хуана
за плечи и лодыжки и вышли вслед за ними. Хуан был в
сознании, глаза широко раскрыты, по щекам текли слезы.
Когда я шагнул к двери, лейтенант остановил меня:
≈ Это вы ≈ Иббиета?
≈ Да.
≈ Придется подождать. За вами скоро придут.
Он вышел. Бельгиец и два охранника последовали за ним. Я
остался один. Мне было неясно, что происходит, я предпочел
бы, чтоб они покончили со всем этим сразу. До меня
доносились залпы, промежутки между ними были почти
одинаковы. И каждый раз я вздрагивал. Хотелось выть и рвать
m` себе волосы. Но я стиснул зубы и сунул руки в карманы:
надо держаться. Через час за мной пришли и провели на
первый этаж в маленькую комнату, где пахло сигарами и было
так душно, что я едва не задохся. Два офицера покуривали,
развалясь в креслах, на коленях у них были разложены
бумаги.
≈ Твоя фамилия Иббиета?
≈ Да.
≈ Где скрывается Рамон Грис?
≈ Не знаю.
Тот, что меня спрашивал, был толстенький коротышка.
Глаза его жестко всматривались в меня из-под очков. Он
сказал:
≈ Подойди.
Я подошел. Он поднялся и посмотрел на меня так свирепо,
будто хотел, чтоб я провалился в преисподнюю, и начал
выкручивать мне руки. Он делал это вовсе не потому, что
желал причинить мне боль, он просто играл: ему было
необходимо ощущать себя властелином. Он приблизил свое лицо
и обдавал меня гнилостным дыханием. Это продолжалось с
минуту, и я едва удерживался от смеха. Для того, чтобы
испугать человека, который сейчас умрет, нужно что-нибудь
посильнее, так что тут он сыграл довольно слабо. Потом он
резко оттолкнул меня и снова сел. Он сказал:
≈ Или ты, или он. Если скажешь, где он, будешь жить.
И все же этим типам в их галстуках и сапожищах тоже
предстояло помереть. Правда, позже, чем мне, но в сущности
не намного. Они выуживали из своих бумаг какие-то имена,
они гонялись за людьми, чтобы посадить их или расстрелять:
у них были свои взгляды на будущее Испании и на многое
другое. Их деловитая прыть коробила меня и казалась
комичной, они выглядели спятившими, и я не хотел бы
оказаться на их месте.
Смехотворный толстяк-коротышка неотрывно смотрел на
меня, похлопывая хлыстом по сапогу. Все его движения были
точно рассчитаны: ему хотелось производить впечатление
лютого зверя.
≈ Ну что, ты понял?
≈ Мне неизвестно, где сейчас Грис, ≈ ответил я. ≈ Может,
в Мадриде.
Другой офицер вяло поднял руку. И эта вялость тоже была
рассчитанной. Я отлично видел все их загодя продуманные
приемы и поражался, что находятся люди, которым все это
доставляет удовольствие.
≈ Мы даем вам четверть часа на размышление, ≈ сказал он,
≈ отведите его в бельевую, через четверть часа приведите
обратно. Если будет запираться, расстреляйте немедленно.
Сволочи, они знали, что делают: я провел в ожидании
ночь, потом меня заставили просидеть еще час в подвале,
пока расстреливали Хуана и Тома, а теперь они намеревались
запереть меня в бельевой ≈ несомненно они подготовили эту
штуку еще вчера. Они решили, что нервы мои не выдержат всех
этих проволочек и я сломаюсь. Но тут они дали маху.
Разумеется, я знал, где скрывается Грис. Он прятался у
своих двоюродных братьев, в четырех километрах от города.
Так же хорошо я знал, что не выдам его убежище, если только
они не начнут меня пытать (но, кажется, они об этом не
помышляли). Все это было для меня стопроцентно ясно, не
b{g{b`kn сомнений и, в общем, нисколько не интересовало. И
все же мне хотелось понять, почему я веду себя так, а не
иначе. Почему я предпочитаю сдохнуть, но не выдать Рамона
Гриса? Почему? Ведь я больше не любил Рамона. Моя дружба к
нему умерла на исходе ночи: тогда же, когда умерли моя
любовь к Конче и мое желание жить. Конечно, я всегда его
уважал: это был человек стойкий. И все-таки вовсе не потому
я согласился умереть вместо него: его жизнь стоила мне
дороже моей ≈ любая жизнь не стоит ни гроша. Когда человека
толкают к стене и палят по нему, пока он не издохнет: кто
бы это ни был ≈ я, или Рамон Грис, или кто-то третий ≈ все
в принципе равноценно. Я прекрасно знал, что он был нужнее
Испании, но теперь мне было начхать и на Испанию, и на
анархизм: ничто больше не имело значения. И все-таки я
здесь, я могу спасти свою шкуру, выдав Рамона Гриса, но я
этого не делаю. Мое ослиное упрямство казалось мне почти
забавным. Я подумал: ⌠Ну можно ли быть таким болваном!■ Я
даже как-то развеселился. За мной снова пришли и повели в
ту же комнату. У ног моих прошмыгнула крыса, это меня тоже
позабавило. Я обернулся к одному из фалангистов:
≈ Гляди, крыса.
Конвойный не ответил. Он был мрачен, он все принимал
всерьез. Мной овладело желание расхохотаться, но я
сдержался: побоялся, что если начну, то не смогу
остановиться. Фалангист был усат. Я сказал ему:
≈ Сбрей усы, кретин.
Мне показалось смешным, что человек допускает еще при
жизни, чтоб лицо его обрастало шерстью. Он лениво дал мне
пинка, я замолчал.
≈ Ну что, ≈ спросил толстяк, ≈ ты надумал?
Я взглянул на него с любопытством, как смотрят на
редкостное насекомое, и ответил:
≈ Да, я знаю, где он. Он прячется на кладбище. В склепе
ил в домике сторожа.
Мне захотелось напоследок разыграть их. Я хотел
поглядеть, как они вскочат, нацепят свои портупеи и станут
с деловым видом сыпать приказами. Они действительно
повскакали с мест.
≈ Пошли. Молес, возьмите пятнадцать человек у лейтенанта
Лопеса.
≈ Если это правда, ≈ сказал коротышка, ≈ я сдержу свое
слово. Но если ты нас водишь за нос, тебе не поздоровится.
Они с грохотом выскочили из комнаты, а я остался мирно
сидеть под охраной фалангистов. Время от времени я
ухмылялся: забавно было представлять, как они мчатся во
весь опор к кладбищу. Мне казалось, что я поступил очень
остроумно. Я живо представлял, как они распахивают двери
склепов, приподымают могильные камни. Я видел все это
сторонним взглядом: упрямый арестант, вздумавший корчить из
себя героя, солидные усатые фалангисты и люди в военной
форме, шныряющие среди могил, ≈ поистине уморительная
картина. Через полчаса толстяк вернулся. Я подумал: сейчас
он прикажет меня расстрелять. Остальные, очевидно, остались
на кладбище. Но офицер внимательно поглядел на меня. Он
вовсе не выглядел одураченным.
≈ Отведите его на главный двор, к остальным, ≈ сказал
он. ≈ После окончания боевых действий его судьбу решит
трибунал.
Я подумал, что не так его понял. Я спросил:
≈ Как, разве меня не расстреляют?
≈ Во всяком случае не сейчас. И потом это уже не по моей
части.
Я все еще не понимал.
≈ Но почему?
Он молча передернул плечами, солдаты увели меня. На
общем дворе толпилось около сотни арестованных: старики,
дети. В полном недоумении я принялся бродить вокруг
центральной клумбы. В полдень нас повели в столовую. Двое
или трое пытались со мной заговорить. Очевидно, мы были
знакомы, но я им не отвечал: я больше не понимал, где я и
что. К вечеру во двор втолкнули дюжину новых арестантов.
Среди них я узнал булочника Гарсиа. Он крикнул мне:
≈ А ты везучий! Вот уж не думал увидеть тебя живым.
≈ Они приговорили меня к расстрелу, ≈ отозвался я, ≈ а
потом передумали. Не могу понять почему.
≈ Меня взяли в два часа, ≈ сказал Гарсиа.
≈ За что?
Гарсиа политикой не занимался.
≈ Понятия не имею, ≈ ответил Гарсиа, ≈ они хватают
каждого, кто думает не так, как они.
Он понизил голос:
≈ Грис попался.
Я вздрогнул.
≈ Когда?
≈ Сегодня утром. Он свалял дурака. В среду вдрызг
разругался с братцем и ушел от него. Желающих его приютить
было хоть отбавляй, но он никого не захотел ставить под
удар. Он сказал мне: ⌠Я бы спрятался у Иббиеты, но раз его
арестовали, спрячусь на кладбище■.
≈ На кладбище?
≈ Да. Нелепая затея. А сегодня утром они туда нагрянули.
Накрыли его в домике сторожа. Грис отстреливался, и они его
прихлопнули.
≈ На кладбище!
Перед глазами у меня все поплыло, я рухнул на землю. Я
хохотал так неудержимо, что из глаз хлынули слезы.
Начало формы
Конец формы