Отечественный кинематограф начало Т.Д Цидина
.pdfХудожник, выявляя на полотне какой-нибудь цвет или линию, имеет в виду определенную существующую, всем известную и ясную форму.
Скульптор, работая над глиной или мрамором, дает ключ к разгадке всем нам известного человеческого тела.
Объекты этих искусств более или менее постоянны.
Но музыка, выявляя самую подвижную форму бытия – звук, ни в коем случае не может быть подстрочником существующей застывшей жизни.
Вот почему так курьезно, так нелепо ее положение при старом натуралистиче- ском театре.
Театр – это стремление слить все существующие искусства в одно неделимое целое. Существование его возможно лишь при условии отсутствия рабства отдельных
видов искусств.
Совершенно другая картина развертывается при исследовании состояния существующих драматических или оперных театров.
На первый план выступает действие и его развитие в слове актера. Музыка же идет только как аккомпанемент, определяющий долготу слова, дающий ему более или менее удачную фразировку без всякого индивидуального значения.
Основа театра (старого) – либретто, какое-нибудь действие, вырвавшее определенный кусок из реальной жизни.
Вот почему применение к нему музыки, как алфавитного указателя, совершенно не соответствует истинной задаче музыкального творчества.
При таких условиях музыка никак не может сродниться с театром.
Театр прошлого не был выявлением общей жизни всех искусств, а только их механическим собирателем.
Совершенно другой характер носит соотношение музыки и действия в кинематографе. Прежде всего, кинематограф оставляет больше места для дополнения действия нашей личной творческой деятельностью уже одним тем, что рамки возможного вы-
ражения не определены точными линиями слов.
Далее, фантастика кинематографа значительно богаче фантастики существующего театра.
И, в-третьих, не выдуманное, условное, а реальное построение картины дает возможность увеличить и углубить ее звуковое содержание.
Вот почему при кинематографе музыка, хоть и вливается в общий тон картины, вс¸ же имеет возможность остаться в то же самое время и свободной и самостоятельной.
Чем же определяется ее направление?
161
Как искусство отвлеченное, музыка не берет от действия его незначительных, мелких черточек, но характеризует только общие черты его характера, лейтлинию его движения. В кинематографической же картине основным мотивом служит чистое действие. Характер же каждого действия как такового – его ритм.
Разница ритмических лиц и есть разница сопровождающей кинематограф музыки. Итак, только кинематограф приближается к идее современного театра, как есте-
ственного сращения всех искусств. Только в нем музыка свободна.
Характер же ее определяется ритмом кинематографического действия.
À. Â-ä.
КОМУ НУЖЕН КИНЕМАТОГРАФ?
Учащиеся вынесли Макса Линдера на руках. Театр «Зон» переполнен.
Из газет.
Макс Линдер, Макс Линдер приехал!
Èв то время как «Беглая» бежала с репертуара, концерты Скрябина проходят при «далеко не переполненном зале», публика из плюша больших театров сыпется, как семена из сухой сосновой шишки, – обширные залы кинематографов кишат людьми, как гудящие пчелами соты.
Старушки от критики закрывают головы руками при виде такого, по их мнению, «варварского нашествия» и голосят, как испуганные из «Голода» Леонида Андреева: «Горит Веласкес, горит Мурильо, горит Джорджоне».
«Гибнет настоящее, красивое, старое искусство». Да, гибнет...
Раньше искусство покоилось в мягких, изящных креслах одиноких особняков, и ни одна песня, ни один созданный поэтом сонет не выходили за ограду, за вычурную решетку сада.
Èв то самое время, когда дирижер дрожащими от волнения руками клал свой жезл
èзатихали последние мощные веления Бетховена, или изливалась плачущая душа Чайковского, или спускался занавес за уходящим Брандом, – на улице шарманка выхрипывала: «Любила меня мать, уважала» – и гнусила старая, вылинявшая, охрипшая «петрушка». А между тем все росла потребность широких слоев общества в истинном искусстве.
Ведь театр, «Художественный», например, до сих пор считается «местом десяти тысяч», и до сих пор ночуют замерзшие толпы перед каждой гастролью Шаляпина.
162
Но особняки росли, красиво переливались, как мыльные пузыри, всеми цветами радуги и... как они быстро и красиво гибли!
А улица уже наполнялась миллиардами людей, и не видно было неба за далекими крышами многоэтажных небоскребов, и не видно было «мягких лун» за электрическими солнцами фонарей.
И если нет уже старых лощеных слушателей, если владельцы замков уже переродились в коммивояжеров компании Зингер, то и старое искусство должно или умереть, или стать народным.
Но улице не нужны, чужды маркизы и пастушки восемнадцатого века или копии Рима или Греции, – ей нужен сегодняшний, городской, пыльный день. Она не хочет смотреть на любовные интриги чуждых ей людей, она хочет играть сама, ей нужно найти яркость в своей повседневной жизни.
Вот почему кинематограф со своей шумной мелькающей жизнью, с пестрыми лохмотьями апашей, с простой, незатейливой карикатурой начинает постепенно брать в свои руки театральную жизнь и, может быть, в будущем явится единственным дирижером сцены.
Вот почему хочется крикнуть:
«Привет Линдеру, привет кинематографу, сделавшему искусство народным».
В. Тарасов
«ГОСПОДА, ДА ПОЙМИТЕ ЖЕ ВЫ, НАКОНЕЦ!..» (Монолог горячего человека)
Господа! Господа! Молодой человек!
Отчего вы носите настоящие брюки в полоску, а не покрываете себе бедра мягкой медвежьей шкурой?
Молодой человек...
Это, наконец, недопустимо!
Отчего у вас на ноге сверкающий лаком ботинок «Vera», а не просторный, удобный и простой лапоть?
Ëåäè! Ëåäè!..
Отчего это на вас белила и пудра, отчего это красный карандаш так мягко подвел ваши губы, а черная полоска сковала ваши редкие брови в настоящую персидскую смоль?
Отчего???.. Послушайте же, леди...
163
На мой взгляд, вам очень пошло бы... не пугайтесь, не пугайтесь... кольцо в ноздрю, и неплохо бы еще, закрутив вам сзади прическу лошадиным хвостом, вставить туда ну... хоть два-три куриных перышка...
Послушайте, молодой человек, молодой человек! Леди! Леди! Да не кричите же вы так...
Господа, что вы кидаетесь на меня, что вы кричите, что я сумасшедший, что меня надо посадить в смирительный дом и надеть на меня горячечную рубашку...
Господа, не говорите же глупостей...
Вы говорите, что не носите звериных шкур и колец в ноздре оттого, что теперь не каменный век, а век электричества, американизма, кинематографа, рекламы и футуризма...
Господа...
Да, впрочем, господа, вы можете и не объяснять мне всего этого, я и так давно многое знаю.
Íåò!
Лучше вот что...
Если вы действительно считаете себя детьми XX века и хотите быть последовательными до конца, то соберитесь в Москве небольшой толпой – так человек миллиона два, а то и больше, – соберитесь и пойдите к руководителям раньше Свободного, а теперь... а теперь – целых трех новых театров и попросите, чтобы и из других театров собралось по режиссеру.
И скажите им так:
«Вот нас тут несколько миллионов. Кроме двух-трех тысяч, которым в этом году трамвай перерезал ноги, – здесь вся ходящая Москва. Ходить мы можем и ходили много, но к вам в театры не ходили и ходить не будем...»
После этой небольшой речи вы можете повернуться и идти домой.
Если же господа театралы сгоряча, не выдержав вечного олимпийского спокойствия, попросят у вас объяснений, то мы вам с удовольствием можем помочь и в этом отношении.
Âîò ÷òî!..
Еще в начале сезона, когда только нарождался «Свободный театр», мы предостерегали на страницах нашего журнала:
«Господин Марджанов, не ездите по Сорочинским ярмаркам. Малороссы народ “дошлый”; они вам скверный деготь подсунут и разбитый глиняный горшок. Ведь но-
164
вое искусство никогда не создадите вы только тем, что будете описывать новую, еще не исследованную губернию».
Если хотите быть полезным большому городу, вселившемуся во всю Россию, помните, что ему не нужен ни деготь, ни лапоть, ни «Сорочинская ярмарка».
Íåò...
Отразите в театрах бешеную, мятущуюся душу сегодняшнего дня, а но давайте затхлости чуждых нам переживаний.
А пока вы этого не сделаете, мы всю землю покроем нервными, живыми кинематографами – единственными театрами сегодняшнего дня.
Мы жить хотим большой и бьющеюся жизнью!
À. Â. Í-åâ.
КИНЕМАТОГРАФ И РЕКЛАМА
Это кинематограф сделал из театрального искусства лавочку, раздув свое убожество рекламой.
Из газет.
Кинематографу делают ежедневный упрек:
– Вытесняя театр, – говорят про него, – кинематограф не выдвигается собственными своими преимуществами, а робко жмется за лгущей и кричащей рекламой.
Для человека близорукого, действительно, жизнь теперешнего искусства может представиться только в таком безрадостном свете.
Раньше искусством занимались величественные и недоступные парнасцы, гордые и самолюбивые. Они, казалось, не интересовались расчетом наживы и золота.
Эти строгие люди держались особняком, не смешиваясь с широкой коммерческой волной, которая всегда шла дорогой денег, дорогой, про которую еще Некрасов говорил:
Просторная, дорога торная – Страстей раба.
По ней громадная, к соблазну жадная, Плывет толпа.
И вот с пропастью, разделяющей этих людей, произошла мировая катастрофа. «Парнасцы» и «коммерсанты» смешались в общую, одинаково жадную к наживе,
массу... И вот уже даже юркие газетчики путаются – не могут разобрать: где пророки красоты и где лавочники.
165
Но попробуем разобраться в причинах, поставивших людей искусства в такое, якобы неблаговидное, положение.
Первый вопрос:
Действительно ли искусство раньше совершенно чуждалось рекламы?
Реклама – это всякое самовосхваление, всякий крик, рассчитанный па то, чтобы люди, привлеченные задорным, оглушительным криком, повернули бы головы и всмотрелись пристальней в предлагаемое.
А этой особенности, характеризующей рекламу, не был чужд ни один художник, ни один писатель, ни один артист.
Возьмите для примера известный анекдот о Шаляпине, который дал о себе отчет в газету с блестящим отзывом о концерте. Отчет вышел, концерт же по какой-то слу- чайности не состоялся. А еженедельные слухи о нападениях на Шаляпина и об7 его собственных выходках?
Возьмите далее различные газетные «утки»...
Если этого мало – обратитесь к крупным русским поэтам. Пушкин писал:
«Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Бальмонт кричит:
«Я – изысканность русской медлительной речи». И все: Я, Я, Я! Реклама, реклама и реклама!
Но нам скажут: что значат эти скромные незабудки рекламы по сравнению с дебрями кинематографической беззастенчивости?
Времена, господа, изменились! Старое искусство было искусством группы эстетов. Если оно и рекламировало себя, чтобы нравиться, то это «нравиться» относилось в лучшем случае к какому-нибудь скромному салону.
Современное искусство чуждо этой сентиментальности. Его салон – мир.
И если в уютной гостиной можно говорить нежным, влюбленным шепотом, то здесь даже автомобильный гудок слишком тих.
Даже лучшим надо кричать о себе полным голосом. Надо ярким фейерверком рекламы зажечь всю землю.
Наш век – век силы и изворотливости – чужд жалости. Пусть слабейшие гибнут, как неприспособленные.
Реклама – это не мошенничество, а та же честная и открытая борьба.
7 Так у В. М. – Ред.
166
Вот почему не надо кричать о вреде и неэстетичности рекламы, а лучше привлечь к ней художников и писателей, ибо реклама, как война у Маринетти – гигиена мира.
Â-îâ.
ЗРЕЛИЩЕ ИЛИ «ПСИХОЛОГИЯ»?
В аудитории Политехнического музея состоялся в конце прошлого сезона доклад Сергея Мамонтова, а затем диспут: Художественный театр и Леонид Андреев. Главная мысль докладчика:
Театр Камергерского переулка (терминология докладчика С. М.) сам себе присвоил титул «Художественный». Докладчик ставит себе задачею выяснить: какое же собственно отношение имеет Леонид Андреев со своими пьесами к тому, что называется «театр как таковой»?!
Нас это интересует с двух точек зрения:
I. Театры подобного типа, как Художественный, всегда противопоставляют чистое театральное искусство юркой «коммерции» кинематографа.
II. Андреев, под знаком которого проходит драматический театр последних дней, очень много говорил и интересовался кинематографом.
Андреев в своей последней статье о театре, между прочим, говорит:
– Послушайте, неужели человечество так мишурно, что его еще могут интересовать всякие внешние события, всякая зримая форма театрального искусства?
О, нет! Обратитесь к глубинам человеческого духа, в них, в психологии человека, – неиссякаемый родник, неисчерпаемый материал для грядущего театра.
Значит, долой и сюжет, и действие, и обстановку?! Ведь сильнее, чем разрушение Помпеи, подействует на зрителя любая катастрофа человеческого духа.
Театры ухватились за эту мысль, и вот на сцене «художественников» идет «Мысль», где сплошь все монологи, монологи и монологи...
Вы говорите, что не в пример пустому кинематографу ваш театр ставит себе зада- чей использовать громадный «психологический материал» пьесы. Хорошо. Но разве этот же «психологический материал» не является основой творчества артистов всех иных родов искусства, кроме театрального, – художников, поэтов, музыкантов и т. д.?
Чем же отличаются результаты работы всех этих артистов, ведь материал-то один? Да! Но художник претворяет его в краски, музыканты в звуки и т. д. Следовательно, самый «психологический материал» еще не может быть исключительным предме-
том театральной постановки.
167
У театрального искусства есть своя определенная форма: если форма живописи – краска, линия, то форма театра – зрелище, действие.
Та же форма, которую взяли современные театры, – это риторика.
Если следовать принципам Андреева и его последователей, то скоро вы увидите такое «представление»: дают занавес и на сцене с кафедры начинают выразительно чи- тать четырехчасовой монолог.
Не стану критиковать.
Но, господа, просто, по-человечески, ведь это же нестерпимо скучно?
Право, даже на лекциях в университете и то бывает интереснее: там профессор нет-нет да и сойдет с кафедры и напишет какую-нибудь формулу на доске.
Так что же странного в том, что служат отходную по театрам?
Бросьте рутину, бросьте литературщину! Отразите мощный водоворот жизни текущего дня. А если вы этого не сделаете, то скоро «юркие», «коммерческие» кинемо отобьют у вас и последнюю старуху-посетительницу.
Ê. Î-îâ.
КИНЕМАТОГРАФ И ВОЙНА
Война не только перерисовывает границы государств, не только вносит финансовое расстройство в жизнь обывателей, но также заставляет задуматься о ценности того или другого искусства.
Когда спокойствие, как студень, лежит в обывательском сердце, в салонах принято говорить о «соловьином» теноре во фраке, о брезгливом художнике, рисующем изящными тонкими пальцами тонкие профили античных девушек.
А когда загорается бешеный темп битв и ядра молний разрезают небо, в этот час артисты всех рангов бессильно опускают руки.
Вот театры...
Да стоит ли говорить о них?..
Возьмите хотя бы Мамонтова, демонстрирующего свою компиляцию с подмостков ремесленной выставки.
Из трагических, героических годов нашей жизни, годов войны он сделал скуч- нейший разговор больничных сиделок и сестер милосердия.
Возьмите поэтов...
Из какофонии орущих выстрелов, из диссонансов смерти и жизни, убийства и милосердия делают спокойное, как чаепитие, занятие.
168
Или художники. Они делают из войны спокойный маскарад. Вместо искаженных, меняющихся лиц погибающих людей, спокойные лица каких-то биллиардных маркеров, в шутку переряженных в боевой наряд.
Откуда эта импотенция творчества?
Война сегодняшних дней – это самое яркое выражение современной жизни, жизни движения, бури и натиска.
Весь прогресс современности прежде всего приносится делу войны.
Экспрессы, бешено несущиеся по извивам рельс, дредноуты, рассекающие грудь океанов, аэропланы, затейливейшими фигурами разрисовавшие раньше ровный и голубой ковер неба, – все это, прежде всего, движется на войну. И в этом олицетворении нашей культуры, в этом вихре движения – поэзия современности.
Вс¸ же старое искусство основано на неподвижности, на статике.
Определенные контуры живописцев, узкие театральные возможности драматургов, вылитое в определенные рамки искусство поэтов – вс¸ это пасует перед движением. Вот здесь-то овладевает жизнью кинематограф.
Родившись из недр сегодняшней промышленной жизни, он сам – движение.
На куске полотна он даст вечно меняющуюся жизнь, какого угодно масштаба. И вот гигантские войны, – там, где сказываются героизм и доблесть современного человека, – могут быть отражены для других только на экране кинематографа.
В героические дни войн, конечно, глаза и сердце каждого обращены туда, где дерутся за великую родину близкие нам.
Всюду, где есть хотя бы только два человека, разговор только о войне. Кафе, улицы, салоны носят только одну мысль.
– Êàê «òàì»?
И вот вместо разных, подчас преувеличенных, описаний вы получите точную и захватывающую жизнь.
Сидя в своем кресле, вы можете и побрататься с героизмом борцов, и делить боль и раны невзгод.
Так в эту трудную минуту кинематограф сослужит нам одну из почетнейших служб.
В. Владимiров
169
ЗАГРАНИЦА И КИНЕМАТОГРАФ
Война заставляет нас сократить работу, ведь мы чуть не вс¸ получали из Германии.
Жалоба кинематографщика.
Удивительный народ русские.
Придет в лавку, спросит какой-нибудь гвоздь и ни за что не возьмет его, если на нем написано «фабрика Иванова с С-ми».
А нет ли у вас гвоздя заграничного?
Недаром русские фабриканты пишут на своих вещах иностранными буквами: «Ехсеlsiог»
«Extra».
Вы думаете, это потому, что все русское хуже. Ничуть не бывало.
Возьмите, например, голос. Кажется, вещь одинаково всем дана.
Поет тихая еврейка в шантане куплеты и шансонетки, а под ее номером в афише помещают:
Венская этуаль. Почему?
Просто привычка.
Слова людей, их сознание не поспело за происшедшим экономическим поворотом. Кажется, у всех определенное стремление к богатству.
Богатым же быть можно, только продавая, выменивая то, что имеем. А мы покупаем, покупаем и покупаем,
Деньги в берлинских банках.
Когда вы смотрите на работающих, на косах блестит немецкое «Solingen». Садитесь в автомобиль – «Sauer».
Снимаете пальто – «Mandel». И так до бесконечности.
То же самое и в искусстве. Когда из репертуара наших театров выключили произведения немецких авторов, всех этих Гауптманов, Вагнеров, – то почти ничего не осталось для постановки.
Разве у России нет родного искусства? Есть.
170