pol_partii
.pdfЕльцина не предвещала в нем будущего радетеля судеб России и непреклонного борца за ее суверенитет. Его взгляды до рубежа 1989/90 г. носили чисто популистский характер, не имели какой-либо национальной окраски, не нашлось в них места и российскому фактору. Доминировавшим настроением в демократическом движении, с которым Ельцин был прочно связан с лета 1989 г., также явилось, по меткому замечанию одного отечественного политика, “экзистенциальное отрицание” всего русского, национального; наконец, для значительной части демократического лагеря понятия “Россия” и “русское” ассоциировались с империей и носили априорно негативный оттенок.
Однако на исходе 1989 г. политическая реальность вплотную столкнула Ельцина и демократов с “русским вопросом”. Для того чтобы добиться успеха на выборах в российский парламент, необходимо было найти “ключик” к русскому сердцу и освоить принципиально новое для демократов знаковое поле. Основные программные лозунги учрежденного в январе 1990 г. избирательного блока “Демократическая Россия” наряду с общедемократическими включали и комплекс требований, нацеленных на мобилизацию именно российского избирателя: принятие новой Конституции РСФСР, возвращение церквей верующим, провозглашение и фактическая реализация суверенитета России.
Позаимствовав эти лозунги у своих националистических конкурентов, демократы одновременно придали им качественно иное звучание: они максимально ослабили этническую составляющую, делая акцент не на “русском”, а на “российском”; взамен советского понимания “нации как этничности”, во многом разделявшегося русскими националистами, демократы предложили западную концепцию “политической нации” (что трактуется как надэтническая общность, объединенная общим гражданством). Апелляция к собственно этническим чувствам русских хотя и имела место, но носила строго дозированный и сугубо вспомогательный характер. Эту тему предпочитали не педалировать, поскольку нерусские народы и национальные автономии России рассматривались в качестве важного союзника по борьбе с “горбачевским центром”.
[c.606]
Несмотря на триумфальную победу демократического движения на парламентских выборах в столицах, в целом на съезде народных депутатов сложилось примерное равенство сил между демократами и националистическим блоком, тон в котором поначалу задавали коммунисты. (Националисты в июне 1990 г. объединились в депутатскую группу “Россия”, из числа координаторов которой наибольшую известность получили Сергей Бабурин и Николай Павлов.) На I съезде народных депутатов развернулась ожесточенная борьба вокруг избрания председателя Верховного совета РСФСР: по итогам лишь третьего тура голосования и со сравнительно небольшим перевесом им был избран Ельцин. 12 июня съезд принял Декларацию о суверенитете России. Лозунг российского суверенитета стал для демократов и Ельцина магическим заклинанием, открывшим им путь к вершинам политической власти.
Русские националисты оказались в ловушке: выпестованная ими идея российского суверенитета обернулась триумфом их злейших врагов, превративших ее в мощное оружие разрушения империи, которая служила для значительной части националистов символом веры. Находившиеся в информационной и политической изоляции, не пользовавшиеся значительной поддержкой населения, националисты по всем статьям проигрывали набиравшему мощь и размах демократическому движению. У русского национализма оставалась единственная возможность – присоединиться к более сильному политическому игроку. Взоры националистов с надеждой устремились к созданной в 1990 г. компартии России, которая, полагали они, трансформируется в “русскую партию”, защитит национально-государственные интересы России и спасет единство страны. Это
предположение находило обоснование в политическом курсе Российской коммунистической партии (РКП), официально учрежденной в июне 1990 г.
Почти сразу же РКП взяла курс на формирование союза русских националистов и коммунистов. Однако в отличие от коалиции весны 1990 г. новое объединение должно было выступать не под красным, большевистским знаменем, а под умеренно националистическими и, главное, государственническими лозунгами. Иными словами, речь шла о версии имперского национализма, которая не была бы окрашена в идеологические цвета. Вдохновителем и закулисным дирижером этого блока выступал секретарь новой компартии по идеологии Геннадий Зюганов.
Формирование право-левой коалиции шло в два этапа. Первый – февраль 1991 г., когда по инициативе и под эгидой ЦК РКП состоялась конференция националистов, националбольшевиков и неокоммунистов “За великую, единую Россию”. По итогам конференции был сформирован совет, которому отводилась роль координирующего органа проектируемого “правого блока”. Однако вскоре идея широкого внепарламентского движения под эгидой российских коммунистов на время была отложена. РКП сделала ставку на парламентские методы борьбы: предполагалось, опираясь на мощную коммунистическую фракцию в российском парламенте, сместить Ельцина с поста председателя Верховного совета РСФСР, отстранив харизматического [c.607] лидера от кормила власти. Однако на III чрезвычайном съезде народных депутатов (конец марта – начало апреля 1991 г.) этот план по ряду причин провалился. Более того, Ельцин и его сторонники перехватили политическую инициативу: полномочия главы парламента были расширены, также было решено провести в июне общенародные выборы президента РСФСР.
Скоротечная избирательная кампания закончилась триумфальной победой Ельцина: хотя ему заведомо отдавали пальму первенства, мало кто, в том числе в его команде, надеялся на победу уже в первом туре; Ельцин получил более 57% голосов, в то время как занявший второе место его основной соперник, выдвиженец коммунистов Николай Рыжков – лишь 17%. Менее заметной, но все же сенсацией стало третье место (немногим более 7% голосов) мало кому известного политика Владимира Жириновского, вождя небольшой Либерально-демократической партии Советского Союза (позже – России). (Хотя ЛДПР, несмотря на существенные оговорки, можно классифицировать как специфическую отечественную версию либерализма, ее активная “игра” на националистическом поле позволяет одновременно рассматривать партию и в главе о русском национализме.)
Выступивший с программой имперского национализма, Жириновский оказался единственным из шести претендентов, кто активно использовал русские националистические лозунги, причем в весьма радикальной форме; поэтому относительный успех Жириновского стал индикатором политического потенциала русского национализма. Однако для представителей последнего успех Жириновского не послужил утешением: он был “чужаком”, категорически неприемлемым ни в качестве лидера, ни даже как союзник. Националистов отталкивали “сомнительность” происхождения (отец – этнический еврей) и скандальность образа Жириновского, а также его нескрываемая амбициозность.
Победа Ельцина привела к реанимации идеи правого блока. На этот раз в его конфигурации появился новый важный элемент: в дело включилось Главное политическое управление (ГлавПУР) Советской Армии и Военно-морского флота, почти открыто создававшее Всероссийское патриотическое движение “Отчизна”. Еще одной важной инициативой в контексте широкомасштабной операции по формированию “правого блока”
стало написанное Зюгановым и писателем Александром Прохановым знаменитое “Слово к народу” (конец июля), которое должно было инициировать массовое политическое движение государственнической ориентации (“народно-патриотическое движение”).
Таким образом, хотя к исходу последнего пятилетия советской эпохи русский национализм развился в политическое течение, оно оставалось организационно слабым и раздробленным, а идеологически – устаревшим и малопривлекательным. К моменту крушения СССР русский национализм так и не стал полноценным субъектом политического процесса, оставаясь на вторых и даже третьих ролях, в лучшем случае – подыгрывая части коммунистической номенклатуры. [c.608]
В “непримиримой оппозиции”
После квазипутча августа 1991 г. и последовавшего за ним запрещения КПСС биполярная система координат российской политики – демократы против коммунистов – оказалась разрушенной. В российском политическом пространстве началась серьезная перегруппировка сил. Одним из первых ее следствий стало разрушение единого демократического блока, где раскол прошел по таким линиям, как выбор модели экономического реформирования России и отношение к Беловежским соглашениям, поставившим точку в существовании СССР. Уже упоминавшиеся демократические патриоты – РХДД и КДП–ПНС, покинув “Демроссию”, стали с разной скоростью дрейфовать в направлении жесткой оппозиции новому режиму, оппозиции, получившей название “непримиримой”.
Некоторые наблюдатели в то время не исключали, что после разрушения КПСС на роль ядра оппозиции и одной из ведущих политических сил России могли бы претендовать русские националисты. Вместе с тем ряд представителей русского националистического истеблишмента осенью 1991 г. связывал свои перспективы именно с фигурой Ельцина, отнюдь не исключая поддержки президенту и рассчитывая на взаимность. Эта надежда питалась предположением, что, столкнувшись вплотную с задачей форсированного строительства российской государственности, новая власть окажется вынужденной дополнить демократическую легитимность русской национальной легитимностью, подобно тому как это произошло в ряде стран Восточной и Центральной Европы и в некоторых бывших советских республиках.
Иными словами, националисты ожидали, что, расправившись со своим главным противником – КПСС, Ельцин начнет восстановление традиционной Российской империи, где националистам будет отведена привычная роль одной из опор власти. Однако Беловежские соглашения и проамериканский крен российского внешнеполитического курса, а также первые негативные плоды радикальной экономической политики избавили от иллюзий насчет возможной переориентации российской политики в державное русло. Так что националисты вынуждены были пуститься в самостоятельное плавание.
Период с осени 1991 г. по осень 1992 г. был отмечен стремлением русских националистов к консолидации и формированию, с привлечением других политических сил, единой оппозиции, противостоящей новому российскому руководству, в первую очередь президенту Ельцину. Однако все попытки сформировать дееспособную антипрезидентскую коалицию оказались безрезультатными. Ни Российский общенародный союз Сергея Бабурина (создан в октябре-декабре 1991 г.), ни Российское народное собрание Виктора Аксючица и Михаила Астафьева (февраль 1992 г.), ни Русский национальный собор отставного генерала КГБ Александра Стерлигова (февраль и июнь 1992 г.), ни, наконец, Фронт национального спасения (октябрь 1992 г.), поначалу не на
шутку испугавший российские власти, так и не стали массовыми и эффективными политическими организациями. [c.609]
Этому препятствовали отсутствие привлекательной идеологии, способной выступить альтернативой коммунистической доктрине и взглядам либералов-западников. Объединению мешали также личные амбиции националистических политиков при отсутствии четко выраженного лидера. Многие из видных вождей националистов, являясь членами Верховного совета России, отдали приоритет парламентской деятельности и не озаботились созданием серьезной организационно-кадровой структуры для широкого политического движения.
Подобно тому, как демократов до августа 1991 г. объединяло противостояние КПСС, так коммунистов и русских националистов, несмотря на все существовавшие между ними идеологические и политические различия, сближало категорическое неприятие радикальной модели экономических реформ и непризнание Беловежских соглашений. Идея создания широкой право-левой коалиции буквально носилась в воздухе. Роль одного из главных идеологических и организационных центров подобного объединения пыталась сыграть весьма популярная и влиятельная в оппозиционных кругах газета “День” (ныне “Завтра”), со страниц которой постоянно раздавались призывы к историческому примирению “белых” и “красных”, их консолидации во имя национальной революции против “антинародного оккупационного режима”. Фактически речь шла о создании отечественного варианта национального фронта по образцу и подобию национальных фронтов в оккупированных немцами в годы II мировой войны европейских странах, куда националисты должны были привнести идеологию, а коммунисты – массовую поддержку.
Однако фактические результаты объединительных усилий оказались более чем скромными. Хотя 1 марта 1992 г. и было провозглашено создание объединенной оппозиции, на деле она оказалась в исключительном ведении русских националистов, коммунисты же дезавуировали свои первоначальные намерения. Руководство Фронта национального спасения (ФНС) – еще одной право-левой коалиции – также состояло преимущественно из националистов, хотя по мере усиления коммунистического движения, особенно после восстановления в феврале 1993 г. КПРФ, коммунисты все чаще высказывали намерение прибрать его к своим рукам, что, в свою очередь, привело к выходу из Фронта некоторых русских националистических организаций.
Единственным реальным успехом объединительного движения стало образование в российском парламенте в апреле 1992 г. парламентского блока “Российское единство”, учредителями которого выступили как левые, так и националистические фракции (“Россия”, “Отчизна”, “Коммунисты России” и “Аграрный союз”). Численность блока колебалась от 300 до 350 человек, что составляло приблизительно треть списочного состава съезда народных депутатов, из них в Верховном совете – около 50 человек; руководство блока также состояло преимущественно из националистов: к их числу относились Михаил Астафьев, Илья Константинов, Сергей Бабурин, Николай Павлов.
Идейные и политические разногласия между коммунистами и националистами были возведены в ранг принципа и стали непреодолимым [c.610] препятствием на пути их консолидации. Сторонники узкоклассовой легитимности в лице контролировавших уличный протест радикальных коммунистов из “Трудовой России” Виктора Анпилова и Российской коммунистической рабочей партии (РКРП) наотрез отказались становиться под идейные знамена антикоммунистов и перебежчиков из демократического лагеря; националисты также не испытывали доверия к своим левым попутчикам по общей борьбе
с “антинародным режимом”; против объединения работали и личные амбиции многочисленных оппозиционных вождей.
Хотя за коммунистической и националистической оппозицией в 1992–1993 гг. прочно закрепились названия “объединенной” и “непримиримой”, в действительности до единства ей было очень далеко. Относительное единство левых и правых было достигнуто лишь на парламентском уровня, им также удалось наладить некоторую координацию своих массовых акций. Тем не менее устойчивый внепарламентский блок коммунистов и националистов так и не сложился. Оставались весьма непрочными и неустойчивыми контакты между парламентской и внепарламентской оппозицией: в первой тон задавали националисты, во второй – радикальные коммунистические ортодоксы.
Параллельно с формированием “непримиримой” оппозиции шло складывание центристской, или конструктивной оппозиции, основу которой составил блок Гражданский союз. Наличие некоторых общих черт в программных установках “непримиримой” и центристской оппозиции в принципе открывало возможность для их блокирования, хотя в силу несхожести социальной базы, различий в политическом темпераменте и расхождений в конечных целях подобный союз мог быть лишь временным.
В 1992 г. в России сложилась “троецентричная” политическая модель – демократы, “непримиримая” оппозиция и центристы, где две последние силы с различной степенью жесткости оппонировали первой. Трудно сказать, насколько серьезную угрозу могла представлять для августовского режима находившаяся на стадии формирования оппозиция, не обрети она институциональную опору и институционального лидера в лице российского парламента. Именно раскол власти и нарастающая конфронтация между двумя ее ветвями придали особую силу и убедительность притязаниям “непримиримых”.
[c.611]
Политическая конфронтация и национализм
Российский политический процесс в 1992–1993 годах развивался под знаком нарастающего широкомасштабного политического кризиса, который в итоге вылился в двухнедельную конфронтацию сентября – октября 1993-го с кровавым эпилогом. Конфликт между ветвями власти – парламентом (Верховным советом) и президентом – был лишь наиболее ярким внешним проявлением кризиса, но не его первопричиной. Потенциальную основу кризиса составил сам процесс межсистемной трансформации – форсированный переход России от планово-распределительной экономики и команднопартийной системы к рыночной экономике и либерально-демократической [c.611] политической основе. Возможность противостояния ветвей власти в ходе начальной фазы посткоммунистической трансформации России изначально была весьма высокой. Как парламент, так и президент обладали демократической легитимностью при одновременном отсутствии четкого механизма разделения государственно-властных полномочий между ними. Тем самым открывалась возможность конфликта между ветвями власти за право стать ядром складывающейся российской политической системы, сформировав ее “под себя”. В идеологической области водораздел между президентом и исполнительной властью, с одной стороны, и большинством парламента – с другой прошел по линии отношения к модели экономических преобразований и судьбе СССР.
Жестокий и иррациональный характер этой борьбе придал персональный фактор – столкновение между авторитарными, властолюбивыми и склонными к авантюризму политиками: президентом Борисом Ельциным, с одной стороны, спикером парламента Русланом Хасбулатовым и вице-президентом Александром Руцким – с другой.
По крайней мере до начала 1993 г. “непримиримая” парламентская оппозиция, чьим главным лозунгом с поздней весны 1992 г. стало требование отстранения Ельцина от власти, не могла оказывать существенного влияния на выработку политического курса парламента. Последний в это время определялся Хасбулатовым и центристскими фракциями, которые на протяжении всего 1992 г. вели борьбу не столько против Ельцина, сколько за влияние на президента, пытаясь противопоставить его правительству. В их тактике “непримиримым” отводилась роль тарана: с помощью громких публичных демаршей коммуно-националистического блока оказывалось давление на президента через институт съездов, в то время как сам Верховный совет (ВС), а также центристские фракции подчеркнуто придерживались осторожной позиции и предлагали компромиссные решения.
Политическая конфронтация, развиваясь по нарастающей, перешла с весны 1993 г. в стадию открытого антагонизма. Если в 1992 г. в парламенте доминировали центристы, то в 1993 г. “контрольный пакет акций” перешел в руки “непримиримых”.
Политический вектор парламента определялся не только его внутренними механизмами и балансом сил в законодательной власти. Не в меньшей степени он был результатом того мощного давления, которое оказывала на высший законодательный орган внепарламентская оппозиция, особенно левые радикалы и русские националисты. Хотя по своим мобилизационным возможностям националисты значительно уступали левым, стратегия как тех, так и других носила революционаристский характер. Для коммунистов речь шла о “втором издании пролетарской революции”, для националистов – о “национальном восстании”. Трижды (23 февраля и 22 июня 1992 г., 1 мая 1993 г.) совместные массовые акции оппозиции в Москве заканчивались открытыми столкновениями с силами правопорядка и человеческими жертвами. Агрессивный политический стиль оппозиции сталкивался с решимостью властей “преподать ей урок” и психологически подавить саму возможность организованного уличного протеста. [c.612]
Переломным моментом в отношениях между парламентом и внепарламентской оппозицией стал референдум 25 апреля 1993 г. Вопреки расчетам ВС он принес относительный успех президентской стороне и развеял надежды оппозиции на то, что режим не имеет поддержки в обществе и что в ходе референдума он утеряет свою легитимность. После апрельского референдума парламент был вынужден пойти на публичный союз с уличной оппозицией, поскольку крайне нуждался в мобилизации массовой поддержки.
Референдум стал “моментом истины” и для ЛДПР Жириновского. Если до него партия полностью солидаризовалась с линией “непримиримых” на скорейшее свержение режима, разделяя общее заблуждение оппозиции о власти, висящей в безвоздушном пространстве, то после – либеральные демократы отмежевались от основного оппозиционного потока и заняли выжидательную позицию, предпочитая воздерживаться от четкого определения своих политических симпатий. Жириновский принял участие в открывшемся 5 июня Конституционном совещании, бойкотировавшемся оппозицией, где высказался за предложенный президентской стороной проект Конституции, а позже фактически поддержал печально знаменитый указ № 1400 о роспуске парламента.
Пойдя на вынужденный союз с внепарламентскими радикалами, высший законодательный орган страны не мог контролировать уличный протест – связи между парламентской “непримиримой” оппозицией и уличными радикалами носили весьма неустойчивый и скорее формальный характер – и оказался зависим от внешних сил, придерживающихся собственной политической логики. В свою очередь для “непримиримых” поддержка
представительной власти имела смысл потому, что последняя придавала легитимность их политическим устремлениям. И парламент, и внепарламентская оппозиция пытались использовать друг друга, имея при этом далеко не совпадавшие стратегические цели. Как выяснилось в ходе событий сентября–октября 1993 г., левые и правые радикалы отнюдь не собирались ограничиваться тем, чтобы просто помочь одной ветви власти взять верх над другой.
Многочисленных сторонников парламента объединяли не столько симпатии к нему, сколько ненависть к президентской власти и всему тому, что с ней ассоциировалось. Но первую скрипку среди стихии защитников Дома советов играли именно организованные радикалы всех мастей: от “красных” – коммунистов-анпиловцев до “черных” – ультранационалистов из Русского национального единства. И те, и другие были далеки от мысли защитить демократию в стране, ими двигал совершенно иной мотив – провоцирование революции, социальной или национальной. В случае победы парламента, – а надо признать, что в течение нескольких часов 3 октября он был к ней довольно близок, – ее плодами скорее всего воспользовались бы не руководители ВС, не Руцкой, а те, кто стоял у них за спиной с автоматами в руках.
Крах надежд оппозиции на социальный реванш и национальную революцию, предопределенный поражением парламента во фронтальном столкновении с президентской стороной, поставил как [c.613] левых, так и правых оппозиционеров перед необходимостью серьезной корректировки своей политической стратегии. В ходе скоротечной избирательной кампании в Государственную думу, нижнюю палату нового российского парламента, прекратила свое существование лево-правая коалиция. Крупнейшая партия страны – КПРФ Геннадия Зюганова – предпочла не делить собственный четко очерченный электорат с “белыми” союзниками, которые, в свою очередь, не доверяли “красным”, считая их главными виновниками политического поражения в октябре 1993 г. На парламентских выборах перед оппозицией открывался шанс в ходе очной конкуренции определить, какой из ее сегментов – коммунистический или националистический – пользовался большим доверием общества и мог претендовать на роль ядра и авангарда оппозиционного движения в целом.
Лишившись союзнической поддержки русские националисты продемонстрировали организационную немощь и фактически провалили свою избирательную кампанию. Ни одна из русских националистических организаций не смогла преодолеть даже стадию сбора 100 тысяч подписей, необходимых для регистрации партийного списка Центризбиркомом. Тем самым перед партией Жириновского открылась возможность в ходе кампании полностью занять освободившуюся нишу некоммунистической оппозиционности.
Результаты голосования 12 декабря 1993 г., когда помимо парламентских выборов проводился также и референдум по проекту новой российской Конституции, оказались для власти двойственными. С одной стороны, в ходе референдума была принята новая Конституция страны, которая даровала президенту огромные полномочия и свела почти на нет прерогативы парламента; за ней закрепилось название Конституции “суперпрезидентской республики”. Но, с другой стороны, итоги самих парламентских выборов оказались весьма разочаровывающими для режима и сигнализировали о значительном росте политического недовольства в России. Сенсацией стал неожиданный успех выступавшей под радикально-националистическими лозунгами ЛДПР, которая в голосовании по партийным спискам заняла первое место с 23% голосов. Считавшийся фаворитом пропрезидентский блок “Выбор России” Е.Гайдара в соревновании партийных списков занял второе место (15%), а на третьем с 12% голосов оказалась КПРФ, чьи
возможности вести агитацию были весьма ограничены. В итоге с учетом мандатов, полученных по мажоритарным округам, на первое место вышел все же “Выбор России” (76 мест в парламенте), на втором оказалась ЛДПР (63 места), третью по численности фракцию сформировала левоцентристская и близкая к КПРФ Аграрная партия России (АПР) (55 человек), вслед за которой шла КПРФ с 45 мандатами. Несколько позже в парламенте наряду с фракциями было сформировано три парламентских группы, одной из которых стал националистический “Российский путь” Сергея Бабурина (25 человек). Таким образом, налицо оказались как очевидный успех оппозиции, контролировавшей в Думе 188 мандатов, так и неудача демократических сил.
Подобные результаты парламентских выборов, весьма неприятные и неожиданные для президентской стороны, надеявшейся в ходе [c.614] голосования окончательно закрепить политические итоги своей победы октября 1993 г., породили целую волну интерпретаций и объяснений. Особый интерес у отечественных и зарубежных журналистов и политических аналитиков вызывала партия Жириновского, успех которой относили на счет идеологической всеядности и безудержного популизма этой организации, ее умелой апелляции к попранному чувству национального достоинства русских, безусловного демагогического таланта Жириновского, умелого использования им возможностей телевидения и т.д.
Все эти обстоятельства, безусловно, имели место, однако в широком социологическом плане объяснение итогов голосования в парламент укладывается в общую логику демократических транзитов (межсистемных трансформаций). В рамках этой логики выборы декабря 1993 г. лишь формально хронологически были “первыми” демократическими выборами, в то время как фактически они были “вторыми”, так как первые свободные “учредительные” выборы после падения в августе 1991 г. коммунистического режима в СССР российская власть по ряду причин провести не решилась. Между тем “вторые” выборы, как правило, являются “выборами разочарования”, во время их проведения маятник общественных настроений обычно существенно сдвигается в сторону оппозиционных настроений.
Очевидный политический и идеологический кризис, который переживал “постоктябрьский режим”, вынудил его к активному использованию патриотических лозунгов и лексического ряда (“держава”, “национальная гордость”, “величие России” и т.д.), позаимствованных у националистической оппозиции. Наряду с некоторыми шагами Ельцина как во внутренней (война в Чечне), так и во внешней (некоторое, скорее вербальное, ужесточение позиций России) политике это создавало впечатление начавшейся трансформации характера российской власти, ее эволюции в направлении традиционных для имперско-советской России целей и мотиваций.
Вопреки некоторым прогнозам, предвещавшим, что Дума подобно распущенному Верховному совету обречена на конфронтацию с исполнительной властью, поведение как левой, так и националистической оппозиции в нижней палате нового парламента отличалось крайней осторожностью и осмотрительностью. Несмотря на ее радикальную риторику, политическая линия ЛДПР оказалась более чем умеренной. Скандальные и эпатирующие заявления вождя либерал-демократов, равно как и всеобщее порицание ЛДПР в масс-медиа за ее недемократизм и близость к фашизму, тем не менее отнюдь не помешали партии Жириновского найти общий язык с правительством, которое она неоднократно поддерживала при парламентских голосованиях. При самом активном участии ЛДПР парламентская оппозиция оказала президенту и правительству критически важную поддержку в начальной стадии чеченской кампании, заблокировав принятие Думой антивоенных постановлений.
Русские националисты вне стен парламента также практически единодушно поддержали военную экспедицию режима в Чечню, рассматривая ее как симптом дрейфа власти в сторону имперского национализма. В этой (нестатусной) части русского национализма [c.615] заметно усилилась радикальная тенденция, которая была представлена в первую очередь РНЕ, а также рядом мелких организаций: Народно-национальной партией, Народно-социальной партией, партией Национальный фронт, Русским национальным союзом и др. Правые радикалы негативно относились к более умеренным националистам и к левым, а в идеологическом плане они фактически перешли на фашистские позиции.
Термин “фашизм” используется здесь не в публицистическом, а в научном смысле. Современная историография трактует его как родовое понятие, то есть включающее и нацизм, и различные ненацистские формы фашизма, определяя “фашизм” как популистскую форму ультранационализма, ядро которого составляет миф о национальном возрождении. Для отечественного варианта фашизма характерен ряд “родовых” фашистских признаков: расовое понимание русской нации как общности по крови и провозглашение ее интересов абсолютным приоритетом; национальный шовинизм и ярко выраженный антисемитизм; полное отрицание либеральных и демократических ценностей; стремление к формированию тоталитарного государства; провозглашение “третьего пути” в экономике, альтернативного как социализму, так и капитализму; ксенофобия и призыв к внешней экспансии.
По ряду позиций близка к фашизму, хотя и не идентична ему “новая правая” оппозиция, пытающаяся осуществить синтез фундаментальных правых и фундаментальных левых ценностей и идей. Ее ключевое понятие – идея “консервативной революции”. Самым видным теоретиком и пропагандистом “новой правой” в России стал Александр Дугин, плодовитый публицист, издатель журналов “Элементы” и “Милый ангел”, автор ряда книг и брошюр. [c.616]
Проверка – 95 и 96
На сей раз националистическая оппозиция была представлена гораздо полнее, чем на думских выборах 1993 г. Однако из почти полудюжины допущенных к выборам объединений националистической ориентации успешно преодолела пятипроцентный барьер лишь ЛДПР. И это была одна из основных сенсаций голосования 17 декабря: триумфатору прошлой кампании эксперты предрекали заведомое поражение, в лучшем случае отводили место в зоне риска, на уровне 5%; однако вопреки прогнозам ЛДПР выступила довольно успешно, заняв второе место вслед за КПРФ в голосовании по партийным спискам (либеральные демократы получили 11,8% голосов) и третье место в общем зачете (на второе вышло проправительственное движение “Наш дом – Россия”). Безусловным победителем думских выборов, рассматривавшихся как генеральная репетиция президентских, стала КПРФ, которая провела 157 депутатов.
Еще одной сенсацией явилось поражение Конгресса русских общин (КРО), считавшегося одним из фаворитов избирательной гонки Эта националистическая организация была основана в 1993 г. с целью защиты интересов русского и русскоязычного населения в странах “ближнего зарубежья”, ее лидером был молодой политик [c.616] Дмитрий Рогозин. Значительный интерес КРО стал вызывать с весны 1995 г., когда его возглавил бывший секретарь Совета безопасности РФ и президент Федерации товаропроизводителей России Юрий Скоков, считавшийся одним из самых влиятельных “теневых” политиков страны. Его заместителем был избран бывший командарм 14-й российской армии, дислоцированной в Приднестровье, один из немногих харизматиков отечественной политики, генерал-лейтенант Александр Лебедь. С громким именем и привлекательным
имиджем последнего Конгресс связывал свои надежды на успех в предвыборной борьбе. В действительности КРО не смог преодолеть пятипроцентный барьер, хотя пятеро “конгрессистов”, в том числе сам Лебедь, прошли в Думу по мажоритарным округам.
Вобобщенном виде провал Конгресса может быть объяснен тем, что он выглядел недостаточно националистичным для сторонников русского национализма и недостаточно оппозиционным для избирателей, негативно относящихся к власти. Потенциальный электорат Конгресса предпочел отдать свои симпатии “настоящим” националистам в лице ЛДПР и “жесткой” оппозиции из КПРФ.
Вцелом итоги парламентских выборов показали, что электоральный потенциал русского национализма как в его умеренно-реформистской (КРО), так и в радикально-агрессивной (ЛДПР) модификациях значительно уступал электоральному потенциалу коммунистов.
Позиции “крутых” националистов в российском обществе были также заметно подорваны войной в Чечне, которая наглядно продемонстрировала опасность воинствующего национализма и ультрарадикальных лидеров типа Жириновского. Это не оставляло последнему практически никаких шансов на президентских выборах.
Часть националистов после некоторых колебаний приняла решение поддержать наиболее “проходного” оппозиционного кандидата, лидера КПРФ Зюганова. Организации Бабурина, Руцкого и ряд мелких националистических групп вступили в стоявшую за ним “коалицию народно-патриотических сил” – проообраз национального фронта. Правые радикалы наотрез отказались от союза с коммунистическим лидером и, не сумев выдвинуть своего кандидата, высказались за победу Ельцина, руководствуясь пресловутым революционным принципом “чем хуже, тем лучше”.
Хотя Жириновский принял участие в президентских выборах как самостоятельный кандидат, у него, ввиду сложившегося вокруг его личности общенационального негативного консенсуса, практически не было шансов даже на то, чтобы выйти во второй тур.
Для президентской стороны было важно не позволить Зюганову сплотить вокруг себя некоммунистический, но оппозиционный по отношению к власти электорат. На роль “своего игрока в чужой команде” подходил генерал Лебедь – харизматик с репутацией честного боевого генерала, пользовавшийся популярностью среди оппозиционных, особенно националистически настроенных избирателей. “Приручение” честолюбивого Лебедя облегчалось тем, что на старте президентской гонки генерал оказался без серьезных финансовых, информационных и организационно-кадровых ресурсов. Сотрудничество президентской команды с Лебедем началось приблизительно в [c.617] марте. В его избирательный штаб на ключевые позиции был введен ряд известных представителей либерального крыла, Лебедь получил значительные финансовые вливания, свободный доступ в СМИ и гарантии благожелательного отношения со стороны региональных властей.
Сильная власть и либеральная экономика – вот что стало лейтмотивом пропагандистской кампании Лебедя. В сознание избирателя внедрялся образ “прогрессивного” генераларыночника, способного навести порядок в стране и в экономике. Лебедю также удалось успешно перехватить у коммунистов один из самых сильных их лозунгов – борьба с преступностью и коррупцией. Вместе с тем Лебедь выступал не как русский националист (этнические акценты в его программе и агитации отсутствовали), а как стоящий над партиями и политическими распрями государственник. Он стремился выглядеть “русским де Голлем”, радеющим лишь о благе Отечества.