Первая мировая

Отто Лиман фон Сандерс и Мустафа Кемаль

вКонстантинополе, британская дипломатия помогала Германии упрочить свои позиции в Турции, одновременно подталкивая Россию к решительным действиям, нaмекaя на свою поддержку [121]. По этому поводу Сaзонов отмечал в «Воспоминаниях»: «Все практическое значение военной миссии генерала Лимaнa фон Сaндерсa сводилось для нас к тому, что если у кого-либо в России еще были сомнения относительно истинных целей германской политики на Ближнем Востоке, то обстановка, в которой была задумана и приведена

висполнение означенная миссия, положила конец всяким неясностям и недоразумениям» [122]. А в 1915 г. Англия по инициативе У. Черчилля сама предприняла попытку захватить Дарданеллы.

Говоря о стратегическом значении Проливов, стоит подчеркнуть, что овладение ими обеспечило бы более эффективное

Николай II и король Великобритании Георг V

транспортное сообщение участников Антанты через черноморские порты, что подняло бы боеспособность русской армии и способствовало бы скорейшей победе над Германией.

Кроме того, понятие «стратегические интересы» страны включает в себя и экономические цели. В свое время выдающийся российский геополитик А.А. Свечин подчеркивал, что экономические задачи — часть стратегии государства в войне, «каждое государство, чтобы не быть застигнутым врасплох, уже в мирное время стремится установить у себя известное согласование между своим хозяйственным развитием и экономическими предпосылками успешного ведения войны» [123]. Экономическое значение Проливов накануне войны сложно переоценить. В отчете вице-директора канцелярии МИД России Н. Базили «О целях наших на Проливах», составленном им накануне войны, указывалось, что через Проливы шло 60–70% экспорта российского хлеба и порядка 34% всего вывоза из России [124].

Таким образом, овладение Проливами имело решающее стратегическое влияние на исход всей войны. Нахождение Проливов под контролем «Четверного союза» представляло серьезную опасность для национальной безопасности Российской империи.

Анализируя стратегическую целесообразность войны России в блоке с Англией против Германии, российские геополитики подробно изучали опыт своих западных коллег (работы Ф. Ратцеля, Р. Челлена, А.Т. Мэхэна, Дж. Стронга, В. Уайта). Им было известно, что главным противником на пути к мировому господству Англия считает Российскую империю [125]. Об этом красноречиво свидетельствовало стремление первой заблокировать подступы России к Черному морю со стороны Кавказа. Наши военные стратеги были осведомлены о планах американского геополитика А.Т. Мэхэна по созданию на территории Малой Азии и Месопотамии зависимого от Англии буферного государства, которое плотно бы закрыло выход России

кСредиземному морю и Индийскому океану [126]. Не могла пройти незамеченной и истерическая кампания английских СМИ, которая велась с момента достижения Российской империей своих естественных границ и усилилась накануне Первой мировой войны, по поводу казаков, которые норовят пересечь Памир и покуситься на жемчужину британской короны — Индию. Помнили наши геополитики и о позиции Англии в преддверии и в ходе Русско-японской войны. Когда по итогам подписания договора с Пекином в 1898 г. Россия получила выход

ктеплым тихоокеанским морям, англичане восприняли это как непосредственную угрозу своим интересам в юго-восточном Китае и с моря — Индии. Тогда британские СМИ ввели в оборот образ «русского медведя, сползающего к Желтому морю со своих сибирских ледников».

Накал англо-русских геополитических противоречий был столь высок, что многие аналитики говорили о возможности столкновения [127].

Отечественным геополитикам была хорошо знакома стратегия англосаксов — не допускать преобладания на европейском континенте какой-либо державы. Российские геостратеги были осведомлены и о политике «колец Анаконды», сводящей-

ся к уничтожению морских сил континентальных соперников

изапиранию их на материке. Поэтому адекватно оценивали роль Англии, которая стремилась как можно плотнее забаррикадировать наш государственный фронт от устья Дуная до устья Амура.

Определяя причиной войны империалистическое соперничество Англии и Германии, А.К. Байов подчеркивал, что наиболее заинтересованной в войне являлась Англия, для которой был очень важен русский рынок: «Экономическое соперничество Англии и Франции, с одной стороны,

иГермании — с другой, соперничество, на пути которого все преимущества были на стороне Германии, неминуемо должно было привести к войне, и эта война была наиболее необходима, а поэтому и наиболее желательна для Англии» [128]. Военный стратег выявлял геоисторические корни английской политики противодействия сильным конкурентам, ведь в ходе Первой мировой войны она делала все, чтобы помешать России войти в число государств-победителей и стать самой сильной державой Евразии, а возможно, и мира [129]. Многие геополитики подчеркивали, что антироссийские действия англичан проявлялись не только в нажиме на союзнические обязательства России, которые та свято исполняла, но и в оказании финансовой помощи российским либералам в организации Февральского переворота, повлекшего за собой развал империи. В частности, такие позиции разделял выдающийся военный ученый, бывший профессор Академии Генштаба Н. Головин.

Таким образом, именно на Англию российские геополитики возлагали ответственность за развязывание Первой мировой войны, целью которой являлось подавление Германии как главного конкурента в Европейском регионе и на Атлантике, как в свое время являлось подавление активности России на Тихом океане [130]. Впоследствии анализируя итоги войны, А.К. Байов верно указал, что, стравив мощные державы, Германию и Россию, Англия, следуя вековой геополитической тактике загребать жар другими руками, пострадала от инициированной ею войны меньше остальных участников, при этом выиграв значительно больше [131].

Русская конница с копьями. Восточный фронт, 1915 г.

Включение остальных государств Европы в этот конфликт обеспечило бы Англии скорейший желаемый результат при меньших экономических потерях. Известна была и «директива» английского Генштаба, согласно которой три четверти всей тяжести войны на суше против Германии возлагались на Россию [132]. Как заметил министр иностранных дел Британии сэр Эдуард Грэй, для континентальных стран, таких как Россия и Германия, поражение на море не является катастрофическим. А для того, чтобы поражение было серьезным, нужна континентальная война между континентальными противниками [133].

В феврале 1914 г., перед самым началом катастрофы, бывший министр внутренних дел в правительстве С.Ю. Витте, член Государственного совета П.Н. Дурново в записке на имя Государя представил свой военно-стратегический прогноз перспектив участия России в войне в блоке с Англией, прогноз, которому суждено сбыться: «Любые жертвы и основное бремя войны, которое падет на нас, и уготованная России роль тара-

на, пробивающего брешь в толще немецкой обороны, будут напрасными. Ибо мы воюем на стороне нашего геополитического противника — Великобритании, которая не допустит никаких серьезных обретений» [134].

Итак, вывод отечественной научной геополитической мысли накануне Первой мировой войны был однозначен — «английский способ» решения германского вопроса губителен для России.

Немаловажным аспектом при анализе державных задач России в войне, нашедшим отклик в исследованиях отечественных геополитиков, являлась оценка соотношения интересов Российского государства и принятых им союзнических обязательств. Большинство аналитиков полагало, что, выполняя свой долг перед союзниками, истекая кровью, Россия сама приносила себя в жертву игре своих империалистических друзей по Антанте. Так, спасая Францию от разгрома, Россия уже

в1914 г. в Восточной Пруссии потеряла убитыми и ранеными около 500 тыс. солдат и офицеров.

Вотчете Кружка по изучению Первой мировой войны при историко-философском отделении Русского народного университета в Праге были приведены следующие сведения: «Бросая

вВосточную Пруссию в трагический для Франции момент две русские армии, до их окончательного сосредоточения и готовности к бою, Верховное русское командование исходило из интересов общих, жертвуя интересами русскими во имя спасения Франции. Русские армии терпели страшные поражения, тем не менее варшавская операция считается образцом маневренного искусства русских полководцев, на котором, несомненно, будут воспитываться будущие военные деятели. Лодзинская операция стоила немцам колоссальных жертв, не дав реальных результатов. Наконец, германцы, сосредоточив против нас 2/3 своих сил, хотели нам устроить севернее Полесья «Седан», но эта операция им не удалась» [135].

Не могло пройти незамеченным от взгляда военных геополитиков, что, требуя от России выполнения союзнического долга, бросая ее армию на самые опасные участки фронта, друзья по Антанте не спешили выполнять свои обязательства, а то и вовсе отказывались. В 1915 г., когда России как никогда

Кайзер Вильгельм II и император Николай II обменялись мундирами

нужна была помощь, союзники отказались начать наступление на Западном фронте, дав противнику занять Галицию, Польшу, Литву, часть Белоруссии и Латвии. Пока русская армия несла колоссальные потери, Англия и Франция перестраивали свою промышленность на военный лад и копили силы. В итоге территориальные потери в 1915 г. стали поводом для расшатывания общественного мнения в стране, для подготовки идеологической почвы к последующему Февральскому перевороту.

Геополитический анализ потенциала пространственносиловых взаимоотношений России и Германии показывал стратегическую целесообразность союза этих двух крупнейших государств Евразии. Многие военные геополитики в начале ХХ в. в качестве альтернативы предлагали создание конфедерации континентальной России и Германии с подключением

Франции, возможно, Австрии и Италии с целью вытеснения англосаксов из Старого Света1.

Ради сохранения русско-германской дружбы многие геополитики славянофильской направленности призывали частично отречься от панславянских интересов, если Германия откажется от политики продвижения на восток и юго-запад [136]. Такой союз считался возможным, поскольку учитывалась двойственная геополитическая природа Германии, которая имеет «как бы два лика: один смотрит на океан, другой — на континент» [137]. Этим обусловливалась двойственность ее геостратегии: «Drang nach Osten» или «Zukunft liegt an der See»2. Таким образом, устремление геополитической активности Германии на колониально-заморское расширение делало ее естественным союзником России против Океанической империи.

В 1916 г. П.Н. Савицкий отмечал, что даже «направленность войны против России не уничтожает того обстоятельства, что, при известных условиях, идея империалистической Германии гораздо более совместима в мире с идеей империалистической России, чем с идеей империалистической Англии» [138]. Именно на таких позициях изначально стоял Вильгельм II. Анализируя причины войны, многие русские военные стратеги считали, что у России и Германии не было геополитических и геоэкономических противоречий, которые могли бы объективно стать предпосылками войны: в странах Дальнего Востока, Средней Азии, Персии и на Ближнем Востоке главным конкурентом России была не Германия, а Англия. «Очевидно, что России, с точки зрения материальных интересов, война с Германией была не нужна», — делал вывод генерал Байов [139].

А.Е. Вандам верно отмечал: «Едва только закончена была тихоокеанская трагедия наша, как с быстротой фокусника, надев на себя маску приветливости и дружелюбия, Англия сейчас же подхватила нас под руку и повлекла из Портсмута в Алхезирас,

1 На высшем политическом уровне кроме Н. Дурново такие позиции разделяли бывший военный министр А.Н. Куропаткин, товарищ министра иностранных дел Н.В. Чарыков.

2 В пер. с нем. «Натиск на Восток» или «Будущее — на море».

чтобы, начав с этого пункта, общими усилиями теснить Германию из Атлантического океана и постепенно отбрасывать ее к востоку, в сферу интересов России» [140].

Договор с Англией 1907 г. и последующая интеграция России

вАнтанту рассматривались российскими военными стратегами как путь к предательству национальных и государственных интересов. В 1907 г. А.Е. Снесарев публично заявил, что, подписав конвенцию с Англией, Россия «окончательно признала Афганистан находящимся вне сферы русского влияния» [141].

До сих пор многие аналитики полагают, если бы Россия

всвое время, в 90-е гг. ХIХ в., заключила бы стратегический союз с Германией, то «к 1914 году Британской империи, вполне возможно, уже могло бы не существовать», вся британская геополитическая конструкция рухнула бы [142].

Однако еще во времена прорусски ориентированного Отто фон Бисмарка, полагавшего, что «на Востоке у нас (Германии. — Прим. А.М.) врагов нет», в Германии имелось мощное шовинистическое пангерманистское лобби, настроенное против России, выступавшее за ее расчленение. Ярким выразителем подобных идей был немецкий философ Эдуард Гартман, который в конце 80-х гг. позапрошлого столетия опубликовал статью «Россия в Европе» в журнале «Die Gegenwart», в которой изложил свое видение геополитической судьбы для России: «Финляндия была бы отдана Швеции, Бессарабия — Румынии, Эстляндия, Лифляндия и Курляндия вместе с Ковенской и Виленской губерниями преобразованы были бы в самостоятельное Балтийское королевство, а речная область Днепра и Прута — в королевство Киевское. Швеция и Балтийское королевство получили бы гарантию их существования от Германии, а Румыния и королевство Киевское — от Австрии и вступили бы с этими государствами в военный союз, при котором их армии были бы в случае войны подчинены командованию стран-гарантов. В Польше снова вступили бы в силу права собственности раздела 1795 г. с использованием стратегически целесообразных границ. На Балканском полуострове у Австрии были бы развязаны руки» [143]. Надо отметить, что подобные настроения бытовали еще в Пруссии во времена Крымской войны среди господствующих кругов.

Бернгард фон Бюлов, рейхсканцлер Германской империи с 1900 по 1909 г.

В 1899 г. известный политический деятель кайзеровской Германии Б. фон Бюлов (впоследствии ставший канцлером) в своих записках четко выразил эти настроения и аппетиты зарвавшейся немецкой буржуазии: «В будущей войне мы должны оттеснить Россию от Понта Евксинского и Балтийского моря. От двух морей, которые дали ей положение великой державы. Мы должны на 30 лет, как минимум, уничтожить ее экономические позиции, разбомбить ее побережья» [144].

Наконец в 1914 г. кайзеру Вильгельму II был предоставлен меморандум Класса-Гутенберга, в котором содержались предложения по зачистке от русского, туземного населения Прибалтики, Польши, Белоруссии и Великороссии к западу от линии Петроград — Смоленск, а «освобожденные» территории заселить немцами [145]. В этом же году в заявлении Пангерманского союза — идеологического центра немецкого шовинизма предлагалось отбросить Россию к границам допетровской Московии, а профессор Кенигсбергского университета Ф. Лациус писал о «немецких городах» Новгороде и Могилеве и помещал Петроград в глубину «восточного пространства» рейха. Шло