Бибихин.2002.Язык.философии

Ш. ОПЫТ ЧТЕНИЯ

нии. В этих стихах у Гельдерлина (гимн «Патмос» 206-207) мы неожиданно слышим как будто бы от­ вет на вопрос о том, кто ведет обмен живого огня на вещи и вещей на огонь, или по крайней мере что-то не постороннеетакомуответу. Обмен неким образом проходит через нас, людей, в нашем историческом

существовании- не в том смысле, что, подглядев за

образом действий вечного огня, мы можем и себе

тоже погреть руки на его операциях, что-то урвав от

его энергий в нашу пользу, а совсем в другом смыс­ ле: оказавшись свидетелями действия огня, мы по не­ понятной или понятной причине не остаемся просты­ ми наблюдателями, не всегда делаемся и игрушками огня, безвольно терпящими его превращения в тыся­ челетнем ожидании его воспламенений и угасаний, а принимаем вызов здесь и сейчас принадлежать тому

огню, - настолько, что все совершающееся на земле

оказывается изъяснением, истолкованием молнии.

Толкователь на традиционном языке мудрости - ме­ няла, и бог торговли Гермес - бог интерпретаторов. Иисус опрокидывает столы меновщиков в храме по­ тому, что когда явлена сама истина, она знает себе

меру и вес и не нуждается в оценке и взвешивании

человеческой меркой. Мы причастны обмену вещей

на золото огня и золота огня на вещи не так, что в

качестве наблюдателей имеем об этом процессе ка­ кие-то свои соображения, и не так, что им управля­ ем, а так, что весомым историческим действием, по­ ступком «изъясняем» молнию. Erklaren у Гёльдерли-

на значит не просто истолковывать, но и объявлять, как объявляютнамерение,давая тем самым объявлен­ ному неким образомуже присутствовать,и проявлять.

Гераклит, наверное, не просто описывает нам на­

гоняющие тоску космические процессы, как кажется

очередному современномуисследователю, не просто в позе отошедшего от дел мудреца наблюдает «злой мировой хаос, сам себя порождающийи сам себя по­ глощающий»;не просто изображает- у него не было для того достаточной доли нашего цинизма и отчая­

ния по поводу человеческого ничтожества в смеси с садизмом - вечную слепоту затуханий и загораний как якобы «только милые и невинные забавы ребен­

ка, не имеющего представления о том, что такое хаос,

зло и смерть». Неверно, что только у нас, тепереш­ них людей, есть представление об идеальной цели, а

те, древние, дожидаясь, пока придем наконец мы, си­ дели в черной меланхолии под вечно голубым небом и никак не могли выбраться из духовного тупика, ни­

как не могли справиться с настроением отчаянной бессмыслицы, выйти из мрачной задумчивости.

Если нам удастся поверить (вспомним, что, по Ге­

раклиту, высокое ускользает от нас не по недостатку

нашего знания о нем, а от своей невероятности), что философ не просто твердит нам еще с древнего Ва­

вилона известные вещи о космических круговраще­

ниях и о превращении элементов, то обозначится не­ ожиданная вещь. Логос не космический закон превра­ щений, «объясняющий природные процессы». Наобо-

старых, но появление еще большего числа новых, с большей тонкостью, с высшей остротой. С новым от­ крытием здание науки становится чудеснее, необоз­ римее, его идеологический смысл совсем неясным, в целом оно - более проблематичным. То, что неко­ торые (в сущности немногие) части постройки могут применяться для практических целей, в проблематич­

ности науки ничего не меняет.

Она должна знать, что «логос», понятый в смысле мирового закона, устроен так, что не расшифровыва­ ется и при приближении к нему обнаруживает свою непостижимость. Всякое искание - шаг к новому. Маячащий смысл при приближении к нему отдаля­

ется, но, пока идет искание, присутствует как ориен­

тир. Смысл присутствует как отсутствующий и иско­ мый. Способ присутствия «логоса» - ускользание.

Философия невозможна в наше время вне вопроса

о технике не потому, что техника важное дело, а по­ тому, что нигде с такой осязаемостью, как в европей­ ской науке, не прояснилась неуловимость «общего

смысла» мира и нигде, как в архитектуре вопросов

современной науки, не очищено так много места для

отсутствующего логоса.

Наука раздвигает пространство для всеохватываю­ щего логоса, но в силу настойчивости и четкости сво­ их вопросов пока остается к счастью наукой и, чтобы

такой остаться, оставляет это пространство незанятым. С точки зрения идеологии и мировоззрения здесь про­

занять пустующее в науке место истины бытия - дело не выше науки, а ниже ее. Наука не опускается до это­ го ради соблюдения своей чистоты. Именно здесь она совпадает с философией. Критерий чистоты в науке и философии один, хотя критерий строгости в фи­ лософии выше. Гераклит соблюдает научную чисто­

ту, когда называет грязью вылепливание богов, о ко­

торых мы не знаем, какие они на самом деле.

Обмен огня-золота на вещи происходит не так, что

вещь редуцируется до своего отвлеченного смысла с получением вместо вещи знания о ней. Обмен будет справедлив, только если на всякой ступени ее смысл

не скроет своего ускользающего характера и тем по­

зволит увидеть саму вещь в ее несводимой страннос­

ти. Чем яснее вещь обнаруживает свой неуловимый смысл, тем она остается самостоятельней в своей бес­ смысленности. Тогда при обмене на золото от вещи остается не логический шифр, а наоборот: устоявшая

против редукции, представшая в своей отчуждающей странности сама же эта вещь, ставшая сплошным воп­ росом настолько, что мы ее не видим, как видели прежде, не знаем, как знали прежде, не знаем даже, вещь ли она. В ней сохраняется несомненным только чистое есть. Она обнаруживает свое золотое наполне­

ние, сама оказывается огненным логосом.

О чем же Гераклит? О мировых пожарах, чтобы мы не забыли то, о чем столько раз прослушали ми­ фологию? Философ постиг круговорот космоса и,

III.ОПЫТ ЧТЕНИЯ

ровом океане? теперь ему осталось черпать чувство достоинства в способности со спокойной душой смот­ реть на космос, «кучу сорю> (фр. 124)? пройдут тысячи

лет, все расплавится в огонь, потом еще миллионы

лет, и снова золото будет разменяно на вещи?

Или мы все время что-то упускаем? Может быть, Гераклит, сказавший, что Солнце размером с челове­

ческую ступню, потому что великое велико не разме­

ром, не думал, что человек мал внутри космоса? Не опрокидываем ли мы на него свою собственную ме­ ланхолию, точнее, наш тайный нигилизм, который в

проекции на очень далекое прошлое не так рискует

быть собою же узнанным? В конце концов, неулови­

мость окончательного смысла мира не гипотеза, а

опыт, в том числе наш нынешний, многократно повто­ ренный опыт современной науки. И то, что неулови­

мым смыслом всегда захвачена мысль, тоже правда, с

которой мы ежедневно имеем дело. Отсутствующее

присутствие логоса дается не напряженным рассуж­

дением, а умным чувством. Это присутствие просто

есть, и не через тысячелетия в экпирозе, а здесь и те­

перь. Молния логоса настолько изначальна, что в про­ шлое не ушла. Скрытое золото логоса (вбытие любит прятаться», фр. 123) не в прошлом и не в будущем.

Как его добыть? Или не надо даже добывать, а до­ статочно открыть глаза, проснуться? Гераклит - учи­ тель буддийского пробуждения? Но гераклитовское пробуждение к жизни от земного сна - смерть. «Аще

зерно пшенично, пад на земли не умрет, то едино пре-

бывает: аще же умрет, мног плод сотворит» (Ин 12, 24)· Гераклит - учитель плотника из Галилеи?

Золотой логос отделен, как смерть отдельна от жиз­ ни? Истина за высоким порогом смертности. К лого­ су не подойти из-за жизни, которая сон. Или логос отделен от всего в еще большей мере, чем смерть от

жизни, потому что в смерть можно все же шагнуть

из жизни, а логос - другое смерти в той же мере, в какой он другое жизни? Пойди туда, не знаю куда; принеси то, не знаю что. Как приблизиться к логосу, который безусловно другой? Не знанием, разве верой: «Если не надеешься, не отыщешь, на что не надеешь­ СЯ: оно неотыскиваемо и неприступно» (фр. 18). Или веры и надежды тоже не хватит? «Людей умерших [проснувшихся?] ожидает такое, на что они не надея­ лись и чего они не воображают» (фр. 27).

Как правит, «рулит» огненный логос? Должны ли быть у правителя правила? или для него никаких пра­ вил нет, они возникают только в области управляе­ мого? во вселенной сверху ничего не запрещено и все запреты идут только снизу? В самом деле, ведь даже запрет для А быть одновременно не-А, так называе­ мый закон противоречия, исходит от А: если уж оно обязательно хочет быть именно таким вот А, если оно так определено... Но в начале вещей А, которое ни в коем случае не было бы одновременно не-А, не­

мыслимо.

Какой же тогда логос закон, если он ничего не за­ прещает? как он тогда правит? Что не методом опре-

III. ОПЫТ ЧТЕНИЯ

делений и ограничений,кажется невероятным.Меж­

ду тем ясно, что всякое исходящее от логоса мира ог­

раничительное определение ограничило бы только сам логос, потому ЧТО мир бы его нарушил. Логос правит не так, что указывает вещам путь. Поставлен­

ная перед ними цель - саморазвертывание.

Логос не информация. Он молния. Что истина не фигура, а свет, настолько же часто повторяется, на­ сколько трудно внедряется. Дело идет о нашем по­ нимании трансценденции. Мы представляем свет как пустое неразличимое пространство. Мы безотчетно отшатываемся от такого. В нем нам не хватает остро­

ты, какую придает посюстороннему миру граница.

Граница, черта, запрет, безусловное нельзя придают человеческому миру то, без чего он стал бы пресным. Черта прочерчивает, многократно пересекая, все вок­ руг нас и нас самих. Нельзя звучит вокруг нас и неслыш­ но в нас самих на каждом шагу. Нельзя, собственно, все. По-настоящему мы очень редко, если вообще ког­ да-либо можем объяснить, почему нельзя. Нельзя спу­

щено в наш мир, навязано нам как черта, которую мы

признаем всего безусловнее, когда перешагиваем че­ рез нее. В ней дает о себе знать безусловно другое: трансценденция. Опыт трансценденции доступен в посюстороннем только как встреча с границей. Безус­ ловно другоев облике черты непререкаемо, неопровер­ жимо, доказательно само по себе раньше всех обо­ снований, объяснений и оправданий. Нельзя. Заранее,

до проведения определенных границ нам ясно, что

12.ПРАВЯЩАЯ МОЛНИЯ

они должны где-то проходить. Нельзя стережет нас тем

грознее и неотвратимее, что мы почти никогда не зна­ ем, что в точности нельзя и почему. Любое примене­ ние нельзя может быть оспорено, но само оно в объяс­

нениях не нуждается и всего сильнее действует, ког­ да необъяснимо. Оно способно вызвать экстатический восторг само по себе, так что многие полностью от­

даются присутствию через них и в них этого нельзя.

На стражах нельзя держится то, что называют обще­ ственным порядком. В облике границы другое вдвину­

лось в нашу повседневность и сложно перегородило

ее. Черта прорезывает живой организм общества. От

нее власть документа.

Опыт границы - это доступный нам в имманент­ ной действительности опыт трансценденции. Удиви­

тельно, что мы представляем ее тем не менее как не­ что находящееся за чертой, границей. Ведь за любой чертой и границей, по ту сторону их, на земле и на небе имеет место примерно то же, что и по сю сто­ рону. Во всяком случае, тамошнее не трансцендент­ но здешнему в такой мере, в какой и тамошнему, и здешнему трансцендентна граница как таковая. Гра­ ница не занимает места в пространстве. Она не суще­

ствует, потому что все существование в разграничен­

ном пространстве без остатка поделено составляющи­ ми его и взаимно разграниченными телами. Однако, не обладая существованием по способу сущего, черта

присутствует в мире сущего определеннее чем лю­

бое сущее. Улавливаемая нами в вещах или проеци-

руемая в вещи, черта для нас самое интересное из су­

ществующего. Чем был бы Новый год без условного

момента последнего удара часов - строго говоря, не­

существующего момента, потому что он разнесен без остатка в старый и новый годы. Но это несуществую­ щее - нож трансценденции, взрезающей наше суще­ ствование, - нас всего больше задевает.

Услышав по тому или иному поводу нельзя, мы час­

то возражаем, однако делаем это именно потому, что

слышим запрет в его непреложной мощи, признаем его как таковой и спорим уже только о характере его

частного применения, тем самым утверждая его по

существу. Заводимый нами спор о том, где проходит черта и где ей следовало бы проходить, только под­ тверждает наше признание черты как таковой, веру в нее, заинтересованность нашу в ней.

За живое нас задевает в нашем мире только черта, священная граница. Все вокруг нас держится постоль­ ку, поскольку так или иначе прочерчено. Мы мирим­ ся с тем, что за чертой опять видим в принципе все то же самое. Готовы ли мы к миру, в котором черта оказалась бы стерта? ПО нашим представлениям она отсутствует в трансцендентной реальности. Она, ка­

жется нам, стерта в раю, где по-видимому нет суро­

вых преград для желания, доброго там по определе­ нию. Неразличенное светлое пространство рая ощу­ щается соответственно скучнейшим местом, где в не­ ограниченной одинаковости блаженства смертельно тоскуют навсегда обреченные существа. Чтобы не по-

пасть в такой рай, люди способны совершить против собственных убеждений любые грехи. Возможно, страх попасть в рай - одна из главных, если не ос­

новная причина всех совершаемых на земле преступ­

лений. По сравнению с таким раем ад предпочтитель­ нее. Там не иссякнет по крайней мере страстное же­ лание избавиться от мучений и останется жесткая преграда этому стремлению. Не будет пресной тоск­ ливой праздности, воцаряющейся с отменой границ. Если бы люди не догадывались, что рай и ад на деле

другие чем нам кажутся, посильные старания не впа­

дать в рай прилагал бы каждый.

Безусловное другое трансценденции следовало бы представлять - если представление тут вообще воз­ можно -не как беспредельное пространство за пре­

делами земных границ, а как саму черту, непостижи­

мым образом расщепившуюся и впустившую нас в себя, в свое пространственное ничто. Вообразим в меру сил, что ничто черты раздвинулась. Там, внутри будет уже не снова некое пространство между черта­ ми, а во всем - все та же черта. Другое трансценден­

ции не однократно другое, не смена, а другое всегда,

непрестанное обновление.

Как могло случиться, что мы привычно понимаем

трансценденцию, существо черты, как то, что снова

за чертой, и хуже - как нечто уже лишившееся пра­ ва даже на ту ограниченную долю разнообразящей перемены, в которой вся заманчивость здешнего ми­ ра? Он приемлем постольку, поскольку не впал в эн-

тропию, - а трансценденции мы отказываем в пест­

роте, видя там безграничную монотонность?

Вся трансценденция в своей сути есть черта, чье

передвижное присутствие в нашем мире придает еем­

ному существованию остроту. Другое такое, какое мы

знаем по опыту черты: в принципе неуловимое, от­

личное от самого себя. Настоящая проблема челове­ ка, выбравшегося из платоновской пещеры, не в том чтобы привыкнуть к блеску дня - такое после упраж­ нения стало бы все-таки возможно, - а в том что Солнце там ослепляет каждый раз заново. Оно в себе такое, что с ним невозможно освоиться. Оно другое не один раз по отношению к бледным теням, а все­ гда. «Солнце каждый день новое» (Гepa1Clluт, фр. б). Аристотель, цитирующий это место Гераклита, уточ­ няет: «Солнце вечно новое постоянно», аЕ' YEO~ аUУЕХШ~. В другом все другое не только по отношению к бед­ ной пестроте нашего мира, который разнообразно рас­ черчен чертой словно для того чтобы скрыть, что в

конечном счете он везде один и тот же, а другое по

существу, другое вечно.

Вечность по-гречески ЗОН, слово того же корня, что наше юныU. По-гречески юныu - YEO~: 1ю8ы u и молодоu одновременно. Вечно то, что ново в смысле юности. Хочется сказать: вечное это то, что всегда ново. Од­

нако это последнее выражение - ловушка, попав в

которую мы уже не сумеем понять вечность. Всегда - по-гречески aEt, т. е. опять же вечно. Всегда Н080 - все

равно что вечно Н080.

Что такое вечное? Занимающее все время? Но го­ ворят: время - образ вечности. Если так, мы не мо­

жем сказать, что вечное - это занимающее все вре­

мя: прообраз не определяется своим изображением. Скорее время определяется из вечности. Каким об­ разом время получает себя от вечности? Оно отре­ зок вечности? Но вечное ни в своей бесконечности, ни в своей новой юности не может делиться. Вечность присутствует во времени не отчасти. Новость как су­ щество вечности составляет существо времени. Вре­ мя есть там, где новое отграничилось от старого. Или новое и есть сама временная граница? Во всяком слу­

чае, время по своему существу есть присутствие веч­

ного: нового. Время получается оттого, что есть - дано и дается - небывалое. Вовсе не так, что если есть время, будет и событие. Скорее наоборот. Мы говорим: время тянется, а ничего не происходит. Мы можем еще сказать: время остановилось. Или: безвре­ менье. Биологически мы живы, но времени нет. Сей­ час много говорят о конце истории. Она иссякла не

потому, что прервались причинно-следственные це­

пи - все тянутся, - но потому, что в век планетар­

ной техники, в век постава новое событие стало не­ возможным. Будущее колонизировано планировани­ ем, в нем может произойти только запрограм­

мированное или подлежащее программированию.

Запрограммированное не событие, как и незапрограм­ мированное - тоже не событие, а повод расширить сферу знания и планирования. Событие тогда в прин-

III. ОПЫТ ЧТЕНИЯ

одномерной границы. Это в собственном смысле сло­

ва невозможно, как проникнуть внутрь того, что ли­

шено пространства. Там нет места, где поместиться. Пробраться внутрь черты способно только то, что само стало чертой. Увидеть молнию можно только через нее же. Существо молнии в том, что она дела­ ет все вдруг видимым и отчетливым. Чтобы увидеть

ее, насколько ее можно увидеть, надо ее сказать, изъяс­

нить, воспроизвести собой. Молния требует от чело­ века невозможного, превосхождения самого себя, вы­

хода за свои пределы. Правящая молния ждет от че­ ловека шага навстречу себе через не могу.

В этом смысле более поздний философ говорил, что человек есть то, что должно быть преодолено. Человека, homo, римляне понималичерез humus, зем­ лю, почву. Греки понимали его примерно так же. Прометей вылепил его из глины или же люди воз­ никли из камней. Тело человека земляное, каменное,

глинистое, и его надо в непрестанном труде перека­

пывать. Человек сам по себе как бы только на то и годен, чтобы себя раскапывать. Гераклит имел право сказать: «Я докопался, доискался до самого себя» (фр.лот EOL{T)aal-l.Т)v), Раскапывая, человек видит в сво­ ей глине мертвеца, живой труп, и, похоже, о безжа­ лостности к мертвому в себе говорит фр. 96: «Трупы подлежат выбрасыванию в большей мере, чем нечис­ тоты», То же слово Ы{Т)l-I.аL, что во фр. 101 сказано о докапываниидо самого себя, во фр. 22 относится К исканию золота. «Ищущие золота перекапываютмно-

го земли и находят его мало». Но если бы не перека­ пывали, много и неустанно,то и совсем бы не нашли. Во всяком случае, есть для чего искать. У Макробия говорится,что Гераклитназывал душу искоркой звез­ дной природы (А 15).

Как же так? Все вещи обмениваются на огонь, мир имеет обеспечение в золотой валюте, и только чело­ век, лучшее, способнейшее, разумнейшее из всех су­ ществ, не имеет? Почему он земля, подлежащая пе­ релопачиванию, глина, камень, тлен, кладбище мерт­ вецов, которых надо выбрасывать дальше чем нечис­ тоты? почему человек, как все вещи, не обеспечен золотом? Но дело в том, что человек среди всех ве­ щей как раз не встречается. Он всегда то, до чего надо доискаться; он задание самому себе. В нем надо ра­ зобраться, разобрать его за нагромождением вещества,

раскопать.

Нам могут возразить: напротив, никогда не надо копаться в себе. Это болезненное занятие невротиков.

Но и те, кто говорит о нужности самоанализа, и те, кто запрещает копаться в душе, своей или чужой, не спорят об одном: для них заранее ясно, что все, открываемое во мне моим анализом, - мое, подоб­

но тому как весь мир - достояние, владение этого

вот самосознающего человека, который в данный мо­ мент решает, следует ли разбираться в себе или не надо. Все вокруг и внутри принадлежит человеческо­ му миру. Гераклит, раскапывая землю, выбрасывая нечистоты и трупы, знает, наоборот, что копается не

в себе. Он отчаивается, безумствует, плачет, раскапы­ вая кучу чужого сора, чтобы добраться до себя, до крупицы золотого звездного огня. О тех, кого устра­ ивает сор и кто устраивается среди сора (слово из фр. 12ф где говорится, что самый прекрасный космос может быть просто кучей случайно рассыпанного со­ ра), кто не стал, перестал докапываться до золота, ска­ зано резко: «Ослы скорее выберут сено, чем золото» (фр. 9). Это те самые ослы, которым Шопенгауэр хо­ чет напомнить о настоящем предмете философии, мире. Он проблема потому, что он одновременно золо­ той космос и куча рассыпанного сора. Ослы выбира­ ют сено, хотя обменять вещи на золото всегда открыта возможность; вещи в своем существе собственно и есть золото, если огонь аеl{qюv, вечно-юный-живой. Его видная истина конечно требует сначала обмена

обмана на другое видение.

Во фр. 9 «ослы выберут скорее аUрр.ата, чем золо­ то», нужно всмотреться в слово аUрр.а. Оно похоже на аа.рр.а, сор космоса из фр. 124- У Гераклита такое словесное созвучие не могло быть случайным. Еuр­

р.ата, которое ослы предпочитаютзолоту, точнее го­

воря не сено, а сечка, что-то дробленое, измельчен­

ное. В корне этого слова значение ползания, по про­ исхождениюздесьтотже корень,что в еР7Тетоу,rкmзyщeе,из фр. п (все ползущее пасется бичом божественной молнии). ЕUрр.ата, сенная сечка - питание ползуче­ го, забывшегося и забывшего помнить о молнии. Беда ползучего не в подробности его передвижений по

пространству, а в безнадежной дробности, в распы­ лении мира на сор, в забывании о его золотом обес­ печении. Мир-сор возник обманом. Но оттого что куча сора, земли, камней, нечистот, разлагающихся трупов возникла обманом, необходимость раскапывать завалы не отменяется. Невозможно обмануть обман. Обман обманом разрушил прекрасный космос в гру­ ду сора, но обратно добыть золото мира можно уже только необманной работой. Развалено, завалено об­ маном. Но раскапывать завалы приходится не мни­ мым, а самым настоящим образом.

Если верна реконструкция А. В. Лебедева (Вестник древней истории 1979, 2), к фрагментам Гераклита надо прибавить еще один, из двух слов: аuр.фuaWр.еvоv фfjур.а, расплавляемый золотоносный песок. Его расплавля­ ют большим жаром, чтобы отделить золото от при­ месей.

Труд шахтера, землекопа, золотодобытчика, пере­

ворачивание гор глиняного и каменного грунта, сора,

переплавление песка - путь возвращения к тому, что

с самого начала всегда уже есть: к золотому обеспе­ чению вещей. Для человека, удивительного существа, зажегшего на земле молнию, нет более блестящего способа приобщения к молнии, чем копаться, оказы­ вается, даже не в себе, а в какой-то грязи.

Есть ли другой, более молниеносный способ при­ общения к молнии? Наполеоновский замысел влас­

ти подражает молнии, которая словно судорога про­

низывает живые человеческие массы и организует их.