Млечин/МО/МИДЫ
.pdfРУЖЬЕ В ОБМЕН НА СПИННИНГ
Советской дипломатии пришлось туго, когда после Рейгана президентом Соединенных Штатов стал Джордж Буш-старший. Новый президент не спешил делать шаги навстречу Москве. Такого же мнения придерживался и новый Государственный секретарь Джеймс Бейкер. Он советовал президенту:
— Нам надо избежать скоропалительности, не стоит спешить.
Бейкер считал, что его предшественник Шульц оказался излишне мягкотелым в отношениях с русскими и сделал им слишком много уступок. Бейкер не хотел выглядеть податливым. Рейган, с его репутацией ястреба, не боялся критики справа, а Буш и Бейкер не чувствовали себя столь же уверенно.
Для Шеварднадзе это было неприятным сюрпризом. Он действительно хорошо сработался с Шульцем. Они разговаривали очень откровенно и не пытались блефовать. Каждый из них мог сказать: все, дальше я не могу отступать. И другой верил партнеру. Шеварднадзе огорченно заметил Горбачеву: Бейкер
— «холодный малый» и с ним нелегко будет установить человеческие отношения.
Первая встреча Шеварднадзе и Бейкера произошла в Вене. После переговоров Эдуард Амвросиевич, улыбаясь, рассказал помощникам, что американец не столько говорил, сколько зачитывал подготовленные ему памятки. Если он не мог найти нужную бумажку, то его речь становилась невнятной. Бейкер был новичком, а Шеварднадзе уже пообвык на своей должности и забыл, с чего начинал сам.
В мае Бейкер приехал в Москву. После переговоров Шеварднадзе пригласил Бейкера с женой к себе домой, угощал гостей хорошо приготовленной бараниной и грузинскими винами. Зная, что американец любит охотиться в родном Техасе, подарил американцу охотничье ружье. Но в Соединенных Штатах установлены строгие правила относительно стоимости подарков, которые позволено принимать правительственным чиновникам, и дорогое ружье отправилось на склад Государственного департамента.
Это были времена, когда мир восхищался Горбачевым и Шеварднадзе, а Буша и Бейкера общественное мнение, в том числе в самих Соединенных Штатах, именовало косными и негибкими. Бейкера в сравнении с Шеварднадзе называли дилетантом. Бейкер жаловался, что русские обвели его вокруг пальца, умело играя на настроениях в Европе и Северной Америке.
В сентябре Шеварднадзе прилетел в Вашингтон. Бейкер повез его на свое ранчо в Вайоминг. Они пошли ловить форель. Шеварднадзе взял спиннинг, и Бейкер сразу понял, что в рыбной ловле советский министр профан. Шеварднадзе ничего не поймал, но сказал, что получил огромное удовольствие. В этот день форель он увидел на ужине в доме Бейкеров.
Постепенно Бейкер проникся уважением к Шеварднадзе:
— В противоположность многим дипломатам он способен услышать разумные доводы, опровергающие его позицию. Он тебя выслушает; если согласится, то примет нелегкое решение, а потом будет отстаивать свое мнение дома перед Горбачевым и военными.
В 1990 году отношения дипломатов с военными настолько обострились, что Шеварднадзе даже приходилось отказываться от уже согласованных с американцами позиций. Бейкер был потрясен этим и говорил ему:
— Я не понимаю, зачем же мы с вами встречаемся и о чем-то договариваемся, если ваши военные потом возражают и вы говорите, что нашей договоренности больше не существует?
Бейкер серьезно засомневался: а можно ли с Горбачевым подписывать соглашения о сокращении вооружений, если его позиции в стране уже так ослабли?
- 481 -
Всередине мая 1990 года Бейкер вновь прилетел в Москву. Вечером в его честь был устроен обед в доме одной грузинской художницы, были гости, в том числе Евгений Максимович Примаков, тогда член президентского совета. Американцы нашли советского министра подавленным и грустным. Во время ужина Шеварднадзе заметил, что он начинает уставать. Американцы восприняли это как намек на возможность ухода из министерства. Присутствие Примакова, которого прочили на пост министра, показалось им символическим. Американцев эта вероятная смена караула не обрадовала.
Вконце мая 1990 года Горбачев прилетел в Вашингтон. Его сопровождал Шеварднадзе. Он уединился
сБейкером и сказал, что им позарез необходимо торговое соглашение:
—Для нас это крайне важно. Иначе что мы скажем нашим людям, когда вернемся? Бейкер холодно предложил:
—Вы им просто скажите, что из-за событий вокруг Литвы Соединенные Штаты не могут подписать такое соглашение.
Литва требовала самостоятельности. Ответом Москвы стала экономическая блокада и попытки устроить в Вильнюсе что-то вроде государственного переворота.
Тон Шеварднадзе стал почти просительным.
— Я редко говорю так с вами, но сейчас крайне важно, чтобы это было сделано.
Если Шеварднадзе обвиняли в том, что он пляшет по указке американцев, то о Бейкере говорили, что он из кожи вон лезет, чтобы угодить Москве! Под влиянием эмоциональной просьбы советского министра Бейкер настоял, чтобы соглашение было подписано. Президент Буш согласился с госсекретарем.
- 482 -
ИРАКСКО-КУВЕЙТСКАЯ ВОЙНА
Шеварднадзе и Бейкер вели 2 августа 1990 года переговоры в Иркутске, когда американцы получили сообщение о том, что иракские войска пересекли кувейтскую границу.
— Этого не может быть! — воскликнул Шеварднадзе. — У нас с иракцами союзнические отношения. Если бы там было что-то серьезное, уверяю, мы бы об этом знали.
Но тут и ему сообщили, что президент Ирака Саддам Хусейн атаковал Кувейт. Однако им казалось, что все обойдется. Бейкер улетел в Монголию, Шеварднадзе вернулся в Москву. Его помощник Сергей Тарасенко рассказывал мне, как министерство попросило военных сообщить: что в действительности происходит вокруг Кувейта? Что показывают разведывательные спутники — в самом ли деле иракские войска уже оккупировали Кувейт?
Военные ответили, что у них нет такой информации. Хотя даже журналисты сообщили, что Кувейт захвачен. Естественно, возник вопрос: зачем военным дают такие огромные деньги на космос, если они в критический момент не могут помочь руководству страны принять правильное решение?
Поводом для оккупации Кувейта летом 1990 года стало согласие Саудовской Аравии и Кувейта снизить цену на нефть. Саддам Хусейн заявил, что это наносит огромный ущерб Ираку, и придвинул свои войска к границе Кувейта. Маленькая страна, разумеется, не могла противостоять иракской армии и обратилась за помощью к арабским братьям. В Багдад прилетел встревоженный президент Египта Хосни Мубарак. Когда они с Саддамом остались вдвоем, Мубарак прямо спросил: что означают его военные приготовления? Саддам Хусейн клятвенно обещал Мубараку, что никогда не нападет на Кувейт.
— Все, что мне нужно, — сказал Хусейн, — это деньги. Пусть они вернут мне миллиард долларов, который я из-за них потерял.
Успокоенный Мубарак передал кувейтцам, что бояться им нечего. Но иракский президент обманул египетского. 2 августа 1990 года иракские войска вторглись на территорию Кувейта, который был объявлен девятнадцатой провинцией Ирака. Кувейтские деньги и кувейтская нефть достались Саддаму. Иракцы просто разграбили страну.
Саддам давно хотел это сделать. В Багдаде не признают самостоятельность Кувейта, считают его частью Ирака и пытались присоединить его к своей стране, как только в 1961 году Кувейт получил независимость. Кстати говоря, Советский Союз в начале шестидесятых, как верный союзник Ирака, тоже не признавал Кувейт и не позволял ему вступить в ООН.
Практически весь мир выразил протест против иракской агрессии. Но Саддам был уверен в том, что США и СССР окажутся по разные стороны баррикад.
Бейкер прервал свой визит в Монголию и прилетел в Москву. Он встретился с Шеварднадзе в правительственном аэропорту Внуково-2. Бейкер заранее предложил советскому министру выступить с совместным заявлением. В Министерстве иностранных дел сильно сомневались: Советский Союз давно связан с Ираком особыми отношениями, действует Договор о дружбе и сотрудничестве. В Ираке находятся восемь тысяч советских специалистов, их жизнь может оказаться под угрозой.
И все-таки Шеварднадзе пришел к выводу, что важнее всего противостоять агрессии. Он позвонил Горбачеву, который отдыхал в Форосе. Президент не возражал и поручил Шеварднадзе согласовать документ с остававшимися в Москве руководителями — премьер-министром Валентином Павловым, министром обороны Дмитрием Язовым и председателем КГБ Владимиром Крючковым.
- 483 -
Советские руководители были против, как и арабисты в самом МИД: как можно вместе с американцами выступать против старого друга Советского Союза, которого Москва и вооружила, и всегда поддерживала именно за антиамериканскую позицию?
Шеварднадзе взял ответственность на себя. Он с Бейкером осудил Саддама Хусейна, и они вместе призвали объявить эмбарго на поставки оружия Ираку. «Мировое сообщество, — говорилось в совместном заявлении, — должно не только осудить эту акцию, но в ответ на нее предпринять практические шаги».
Саддам Хусейн этого не ожидал. Впервые Соединенные Штаты и Советский Союз действовали вместе в таком принципиальном вопросе. Идеологические соображения потеряли значение, важно было желание остановить агрессора и показать всем другим потенциальным агрессорам, что им это не сойдет с рук. Саддам фантастически промахнулся. Он выбрал худшее время для оккупации Кувейта. Чуть позже или чуть раньше все могло повернуться иначе.
Горбачев поддержал Шеварднадзе:
— Другая реакция была бы для нас неприемлема, поскольку акт агрессии совершен при помощи нашего оружия, которое мы согласились продавать Ираку с целью поддержания его обороноспособности, а не для захвата чужих территорий и целых стран.
По инициативе МИД, КГБ и Министерства обороны приняли решение вывести из Ирака всех советских военных советников.
9 сентября 1990 года Горбачев и Буш встретились в Хельсинки. Две державы продемонстрировали, что они едины. Именно тогда у Буша появилась мысль, что создается новая мировая система, в которой ООН действительно будет играть ту роль, которая ей предназначалась, а Соединенные Штаты и Советский Союз станут партнерами в обеспечении мировой безопасности.
Евгений Примаков, специалист по Арабскому Востоку, лично знакомый с Саддамом Хусейном, сказал Горбачеву, что сумеет убедить иракского лидера уйти из Кувейта. Шеварднадзе был против поездки Примакова в Ирак. Он доказывал Горбачеву, что Саддам истолкует его приезд как выражение поддержки. Но Горбачев мечтал: а вдруг поездка Примакова принесет какой-то благоприятный результат. Шеварднадзе возмущался:
— Не может быть у страны две внешние политики!
Но получилось именно так. Линия Шеварднадзе — это стратегическое сотрудничество с американцами с одной целью: не дать агрессору возможности воспользоваться плодами победы. Линия Примакова — это попытка, используя личные отношения с иракскими руководителями, найти выход из положения до того момента, как будет применена сила.
В Москве действительно не знали, как быть. Саддам, конечно, агрессор, но он — союзник и партнер. Соединенные Штаты хотят наказать агрессора, но как можно радоваться торжеству американского оружия? С другой стороны, кто виноват, что Саддам не понимает иного языка, кроме языка силы? Совершив акт агрессии, он сам вывел себя из-под защиты международного права. Советские руководители тоже несут свою долю вины в том, что произошло. Видели же, что в Багдаде существует преступный режим, с которым нельзя иметь дело. Саддам убивал коммунистов и вообще оппозиционеров, травил курдские деревни ядовитыми газами, вел с соседним Ираном восьмилетнюю войну. Но в Москве полагали, что некие высшие государственные интересы требуют закрывать на все это глаза, поддерживать Саддама и снабжать его оружием…
5 октября Саддам Хусейн принял в Багдаде Примакова. Он говорил, что Кувейт — исторически часть Ирака, поэтому он никогда не выведет свои войска. Саддам согласился отпустить на родину только тех
- 484 -
советских специалистов, срок контракта которых истекал в течение года (примерно треть всех работавших в Ираке советских граждан), остальные должны были остаться. Тем самым советские специалисты превращались в заложников, в живой щит Саддама Хусейна.
Примаков ожидал большего успеха от своей поездки. Тогда он предложил Горбачеву: попробуем уговорить Саддама уйти, обещав ему сразу же заняться решением судьбы палестинцев. Горбачев поручил Шеварднадзе действовать вместе с Примаковым. Министр не был согласен с Примаковым: любые обещания Саддаму создают у него ощущение, что он может настоять на своем, если проявит упорство.
Шеварднадзе возмущался, говорил помощникам, что готов уйти в отставку:
— Кто руководит внешней политикой? Я или Примаков? Кто за нее отвечает? Я не могу быть министром, если какие-то другие люди станут заниматься внешней политикой!
Со своим планом мирного урегулирования Примаков полетел в Европу, а потом в Соединенные Штаты. Шеварднадзе через своего помощника передал американцам:
— Примаков направляется в Вашингтон с предложением, которое мне не нравится.
Примаков уговаривал американцев дать Саддаму возможность уйти, сохранив лицо. В частности, оставить ему два кувейтских острова и нефтяное месторождение, которые, собственно, и стали предметом спора с Кувейтом. Президенту Бушу Евгений Максимович внушал:
—Не загоняйте Саддама в угол. Ему надо помочь найти путь к политическому решению. Буш решительно возразил Примакову:
—Саддам совершил преступления, сравнимые с гитлеровскими. Как же можно идти на уступки такому человеку?
Примаков понял, что вопрос будет решен военным путем. Он еще раз полетел в Ирак и сказал Саддаму:
— Вы меня знаете давно и понимаете, что я говорю вам только правду. Если вы не уйдете из Кувейта, по Ираку будет нанесен удар.
Саддам ответил, что он не может уйти, пока не решен вопрос о выводе американских войск из Саудовской Аравии, пока Ираку не обеспечен выход к морю и пока не решена палестинская проблема. Примакову не оставалось ничего иного, кроме как развести руками. Саддам сам навлек на себя военную катастрофу. Но это произошло уже после того, как Шеварднадзе перестал быть министром иностранных дел.
Совет Безопасности ООН 29 ноября 1990 года принял резолюцию, которая давала Багдаду сорок семь суток — «пауза доброй воли» — для вывода войск из Кувейта. На следующий день Ирак на весь мир объявил о том, что отвергает эту резолюцию.
В середине декабря в Багдад отправилась делегация, которую возглавлял заместитель председателя Совета министров СССР и председатель Государственной военно-промышленной комиссии Игорь Сергеевич Белоусов. Он надеялся уговорить иракцев принять мир и решить судьбу трех с половиной тысяч советских граждан в Ираке, которых Саддам удерживал в положении заложников. Для него это был инструмент давления на Москву. Игорь Белоусов достиг договоренности о том, что наши граждане будут отпущены. Они покинули Ирак, за исключением семидесяти человек…
- 485 -
«Я ПОДАЮ В ОТСТАВКУ!»
Партийное собрание Министерства обороны дважды обращалось к Горбачеву с требованием привлечь Шеварднадзе к уголовной ответственности за продажу интересов Родины. В Верховном Совете и в печати министр иностранных дел подвергался не просто критике, а откровенным оскорблениям. Он превратился в козла отпущения. Его обвиняли во всех смертных грехах. А люди, которые должны были его поддержать, молчали. Он обижался на Горбачева, который его не защищал, хотя министр проводил президентскую линию.
От Горбачева постоянно требовали скальпа Шеварднадзе. И президент явно подумывал о том, что, может быть, ему нужен новый министр, которого не будут каждый день топтать в Верховном Совете. Возможно, в Горбачеве проснулась ревность. Шеварднадзе стал известен во всем мире. Внешнюю политику страны связывали с его именем. Считали его не исполнителем воли Горбачева, а творцом политики. Это почетно для министра, но опасно для его карьеры. Шеварднадзе был честолюбивым человеком. Не любил оставаться на задворках. Говорят, что у Горбачева была мысль предложить Шеварднадзе громыкинский вариант — возглавить Верховный Совет.
Кончилось это тем, что в конце декабря 1990 года Эдуард Шеварднадзе на съезде народных депутатов внезапно заявил, что уходит в отставку. Он больше не намерен был терпеть оскорбления, которым подвергался каждый день со стороны многих депутатов и прессы. Многие сочли его отставку неожиданной, хотя, скажем, мне этот поступок министра показался совершенно естественным.
Я работал тогда в журнале «Новое время» и накануне съезда написал статью, в которой предполагал отставку Шеварднадзе. Потом мне звонили иностранные корреспонденты, наивно предполагая, что у меня какие-то особые источники информации…
20 декабря, на IV съезде народных депутатов, попросив слова, Шеварднадзе сказал, что это «самое короткое и самое тяжелое выступление» в его жизни. Как раз накануне депутаты предложили принять резолюцию, запрещающую руководству страны посылать войска в зону Персидского залива.
— Вчерашние выступления товарищей переполнили чашу терпения, скажу об этом прямо, — заявил Шеварднадзе. — Что, в конце концов, происходит в Персидском заливе?.. Мы не имеем никакого морального права примириться с агрессией, аннексией маленькой, беззащитной страны.
Шеварднадзе говорил, что против него развернута настоящая травля, и предупредил:
— Наступает диктатура… Никто не знает, какая это будет диктатура и какой диктатор придет, какие будут порядки… Пусть моя отставка будет, если хотите, моим протестом против наступления диктатуры. Выражаю глубокую благодарность Михаилу Сергеевичу Горбачеву. Я его друг и единомышленник… Но считаю, что это мой долг как человека, как гражданина, как коммуниста…
Для Михаила Сергеевича демонстративный уход министра был крайне неприятным сюрпризом. Он обиделся, что Шеварднадзе не счел нужным заранее поставить его в известность, и опасался, что громкая отставка произведет неблагоприятное впечатление в мире, где решат, что за уходом министра последует резкое изменение политики.
Поэтому Горбачев отправил личное письмо американскому президенту Бушу: «Для меня его заявление было полной неожиданностью. Это действительно так, и особенно меня огорчило не только то, что была нарушена лояльность по отношению к президенту. То, что он так поступил, не посоветовавшись и не предупредив меня, своего давнего друга и товарища, не имеет никаких оправданий. Что он безмерно устал, что невероятные перегрузки измотали его, что он, как у нас говорят, не жалея себя, выкладывался и
- 486 -
вот в определенный момент сорвался — все это так. И поэтому хотелось бы отнестись с пониманием к его поступку. Но одобрить его я никак не могу… Я говорил с Эдуардом, хоть я и понимал, что отозвать свое заявление он уже не сможет. Это было бы потерей лица. При его чувстве достоинства это невозможно… Мне его будет очень недоставать…»
По просьбе Горбачева Эдуард Амвросиевич еще некоторое время исполнял обязанности министра. В Вашингтоне опасались, что министром станет Примаков. Но Горбачев предпочел Александра Александровича Бессмертных, кадрового дипломата, посла в Соединенных Штатах.
16 января 1991 года на коллегию МИД приехали Горбачев, Шеварднадзе и Бессмертных. Прежде чем представить нового министра, президент сказал, что Шеварднадзе имел право уйти, хотя непростительно, что он заранее не посоветовался с президентом.
— Но он был всегда рядом, он был самым близким товарищем — во всех сложных ситуациях и, самое главное, в выборе, — заключил Горбачев. — Я не жалею ни о чем, что было сделано, хотя были и недостатки.
Несколько слов произнес Шеварднадзе:
— Президент в свое время сделал довольно оригинальный выбор. Но благодаря поддержке коллектива мы не подвели президента.
Новый министр Бессмертных счел необходимым поблагодарить своего предшественника за высокий профессионализм. Эдуард Амвросиевич покинул кабинет министра, не предполагая, что в том же году вновь вернется в высотное здание на Смоленской площади. Когда Шеварднадзе уходил, один из его тихих недоброжелателей внутри мидовского аппарата вдруг ожил и на большом собрании заявил:
— Вот тут наш бывший министр говорил о морали и нравственности. Но ничего этого в политике нет. Есть только интересы. В общем, мы тут в романтизм вдарились.
Сергей Петрович Тарасенко ему ответил:
— За предыдущие годы работы в министерстве я десятки раз испытывал угрызения совести. И тем, что мы избавились от этого, тем, что я могу приносить пользу стране и не чувствовать себя подонком, я обязан Шеварднадзе. Пять с половиной лет работы с ним были счастливейшими в моей жизни. Ни о чем не жалею. Если бы история повторилась, сделал бы то же самое.
- 487 -
МИНИСТР НА ТРИ НЕДЕЛИ
А Шеварднадзе не знал, чем ему заняться. Он создал Внешнеполитическую ассоциацию, имея в виду превратить ее в мозговой центр, анализирующий внешнюю политику с независимых позиций. Но после многих десятилетий напряженной политической жизни ему было невыносимо скучно.
В марте 1991 года, когда американский госсекретарь Бейкер приезжал в Москву, он ужинал у Шеварднадзе. Бывший министр обреченно говорил, что существует угроза хаоса и диктатуры, что возможен государственный переворот и стране нужно новое поколение руководителей. Он полностью разочаровался в Горбачеве. Одному из своих гостей Шеварднадзе с печалью заметил:
— Теперь я понимаю, почему человек может покончить жизнь самоубийством.
Александр Бессмертных не пробыл на посту министра и восьми месяцев — после августовского путча ушел в отставку. Новым министром стал Борис Дмитриевич Панкин, посол в Чехословакии, единственный советский посол, который открыто выступил против ГКЧП. Но и Панкин оставался на посту министра меньше трех месяцев. И тогда министром вновь стал Шеварднадзе.
Зачем Горбачеву в последние дни существования Советского Союза вновь понадобился Шеварднадзе? Он был недоволен работой внешнеполитического ведомства? Хотел, чтобы дипломаты делали что-то иначе? О том, что происходило в те месяцы в Кремле, мне рассказывал один из немногих близких в те дни к Горбачеву людей — его тогдашний пресс-секретарь Андрей Серафимович Грачев.
—Приглашение Шеварднадзе не означало, что президент недоволен МИД, — считает Грачев. — МИД
вту пору мог заниматься только склеиванием разбитых горшков на внешнем фронте. Горбачеву было ясно, что, заполучи он обратно Шеварднадзе, это было бы замечательным политическим сигналом для внешнего мира и одновременно для всей советской номенклатуры — значит, все должно стать на свои места, и интермедия, связанная с путчем, как бы политически закрывается.
Горбачев сразу же после путча пытался вернуть Шеварднадзе на Смоленскую площадь. По словам Александра Николаевича Яковлева, в его присутствии Горбачев предложил Шеварднадзе занять пост министра иностранных дел. Тот наотрез отказался.
—Почему? — растерянно спросил Горбачев.
—Я вам не верю, Михаил Сергеевич, — жестко ответил Шеварднадзе.
Да и Горбачев до путча очень плохо отзывался о Шеварднадзе: рвется к власти, его пожирает честолюбие, сам желает стать президентом.
— Отношения казались напрочь испорченными. Все-таки Шеварднадзе ушел, хлопнув дверью, — говорит Грачев. — А в первые дни августовского путча он выступил с несколько двусмысленными оценками деятельности Горбачева. Он не был до конца убежден, что Горбачев каким-то образом не замешан в происходящих событиях.
Канцлер ФРГ Гельмут Коль в телефонном разговоре, записанном Черняевым, прямо спрашивал Горбачева:
—Как расценивать заявление Шеварднадзе о том, что вы якобы знали о намечавшемся путче?
—Что-то я не слышал таких интерпретаций, — схитрил Горбачев.
—Но у нас об этом пишут в газетах.
—Я поинтересуюсь. Возможно, это были какие-то заявления для заграницы.
-488 -
—Ведь он же был вашим другом.
—Я и сейчас за то, чтобы и он, и Яковлев вернулись.
Шеварднадзе взял свои слова назад, но никто не мог представить себе, что процесс примирения и сближения с Горбачевым пойдет так быстро, что он вскоре вновь станет министром — всего на три недели.
—Почему Шеварднадзе все же согласился?
—У них был долгий, почти семейный разговор, — вспоминает Андрей Грачев. — Шеварднадзе не сразу согласился. Но и перед ним стоял вопрос: а что дальше? Выбора у него не было. Вряд ли он мог рассчитывать, что станет для Ельцина таким же близким человеком, как и для Горбачева. Так что должность в российских структурах ему бы не предложили. И кроме того, он с удовольствием вспоминал о своей министерской работе, потому и был податлив.
—И он не предполагал, что его второй министерский срок окажется столь коротким?
—А как вы думаете, принял бы он эту должность, если бы так думал? Конечно же нет. Так что не только Горбачев поверил в возможность восстановить единое государство.
5 ноября 1991 года Михаил Сергеевич предложил Шеварднадзе заняться прежним делом. 20 ноября Эдуард Амвросиевич вернулся в знакомый кабинет на седьмом этаже в высотном здании на Смоленской площади. Только теперь его должность называлась иначе — министр внешних сношений.
Шеварднадзе заявил, что его главным приоритетом будет сохранение единого государства. Он сказал, что отменяет все зарубежные визиты.
— Весь его календарь состоял из поездок по республикам, — вспоминает Грачев. — Он понимал, что от того, насколько ему удастся поладить с республиканскими руководителями, зависит восстановление государства, да и его пребывание на этой должности.
Шеварднадзе боялся распада СССР, внушал своим партнерам на переговорах, сколь важно для всего мира сохранить единую страну. Западные лидеры предпочли бы по-прежнему иметь дело с Советским Союзом, а не с пятнадцатью новыми государствами, но их собственные эксперты докладывали, что, судя по всему, Советский Союз не сохранится. Подозревать Шеварднадзе в том, что он на всех должностях в Москве оставался тайным грузинским националистом и мечтал о разрушении страны, нелепо.
— Больших разрушителей, чем путчисты, я не вижу, — считает Грачев. — Шеварднадзе был кадровым продуктом советской системы. Не было ему резона рубить сучья, на которых он так величественно и вельможно восседал.
Как минимум можно твердо сказать, что на посту министра иностранных дел СССР ему жилось лучше, чем потом в роли президента независимой Грузии. Но Советский Союз распался, исчезло союзное правительство и сама его должность.
19 декабря 1991 года Георгий Фридрихович Кунадзе, заместитель министра иностранных дел России, зашел к Шеварднадзе, чтобы показать ему проект указа Ельцина о переводе собственности советского министерства под юрисдикцию России.
— Моя единственная просьба, — сказал Шеварднадзе, — касается сотрудников министерства. Не будьте к ним слишком суровы.
- 489 -
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ГРУЗИЮ
Через три месяца после распада Советского Союза Шеварднадзе бросил спокойную и комфортную жизнь в Москве и поехал в Грузию. Зачем он это сделал? Тщеславное намерение завершить карьеру президентским постом? Желание помочь родине в трудную минуту? Тоска по активной деятельности? Годится любой вариант ответа или их сочетание.
Шеварднадзе было тесно под Горбачевым. У него были идеи, которые он не мог реализовать на посту министра. И вдруг — чудесный поворот судьбы: он становится первым человеком. Пусть не в такой огромной стране, как СССР, но зато у себя на родине.
В роли отставного министра его ждала комфортная и спокойная жизнь. Возле особнячка на тихой улице в Москве, где удобно разместилась Внешнеполитическая ассоциация — синекура, которую придумал себе Эдуард Шеварднадзе, — сменялись лимузины с посольскими номерами и флажками. Не только аккредитованные в Москве послы, все самые высокопоставленные иностранные гости спешили побывать у Шеварднадзе. Его ждали в любой части света с лекциями и выступлениями, которые отменно оплачиваются. И такой жизни он предпочел прыжок в неизвестность. Сам Шеварднадзе сказал так:
— Я знал, что, если бы я не вернулся в Грузию, она бы погибла.
Если это и преувеличение, то не очень большое. Когда Шеварднадзе поехал в Грузию, расставшуюся со Звиадом Гамсахурдиа, многие в России и за ее пределами вздохнули с облегчением. В Грузии, которую раздирала гражданская война, где царило безвластие и хозяйничали вооруженные группировки, казалось тогда, воцарится цивилизованный порядок.
От Шеварднадзе ждали великого царствования, а он начал войну с Абхазией, поссорился с Россией и вообще все меньше походил на человека, который когда-то отказался от власти и почестей, потому что не желал участвовать в закручивании гаек и возможном кровопролитии. Это была большая неожиданность для всех, кто его знал. Но с еще большей неожиданностью столкнулся он сам. Он, наверное, растерялся, оказавшись совсем не в той стране, которую когда-то оставил. После трагедии 9 апреля 1989 года Грузия быстро дошла до точки кипения. Он вернулся в страну, где запросто могли свергнуть любого президента, опрокинуть в грязь вчерашнего кумира, где люди все споры решали с помощью оружия.
Движение к независимости не удалось возглавить никому. Грузинское общество рассыпалось на множество мелких партий, которые темпераментно выясняли отношения между собой. 31 марта 1991 года в Грузии состоялся референдум, грузины проголосовали за независимость. 9 апреля Верховный Совет республики провозгласил Грузию независимым государством. 26 мая на первых президентских выборах победил Звиад Гамсахурдиа, сын классика грузинской литературы.
Первый глава Грузии — закомплексованный, обращенный в себя вчерашний диссидент — не годился на роль лидера. В своей не очень счастливой жизни он привык делить людей на друзей и врагов. Врагов всегда оказывалось больше, чем друзей. Гамсахурдиа был обречен потому, что не сумел стать главой всех грузин. Он получил неограниченные полномочия. Но плохо ими распорядился.
«Первый президент Грузии, придя к власти, начал закручивать гайки и расправляться с несогласными, — писали тбилисские журналисты Вадим Анастасиади и Этери Какабадзе. — Митинги протеста разгоняли силой, а порой и стрельбой. Депутатам-оппозиционерам приходилось идти на заседания Верховного Совета под градом проклятий и оскорблений, которыми их осыпали фанатичные женщины, прозванные в народе «черные колготки». Их летучие «зондеркоманды» появлялись там, где нужно, и расправлялись с любым, кто посмел идти против их кумира. Возможно, именно женщины, не
- 490 -