проблемы взаимодействия

кина. Набоков ничего не стремится добавить к нашим представлениям о смысле этого текста. «Смысл» как таковой, выраженный в отчетливо сформулированных дефинициях, не интересует Набокова, поскольку он не верит в его существование. Для Набокова «Евгений Онегин» – это прекрасный образец эстетического завершения бессмысленного бытия, о чем, по мнению Набокова, пытается сказать и сам Пушкин в текстах, предваряющих роман.

Описывая «содержание» романа, Набоков отмечает: «Роман повествует о чувствах, раздумьях, поступках и судьбах трех человек: Онегина, скучающего повесы, Ленского, сочинителя заурядных элегий, и стилизованного Пушкина, выведенного в качестве приятеля Онегина. В романе три героини: Татьяна, Ольга и пушкинская Муза»1. Набоков рассматривает роман Пушкина как феномен стиля и даже использует термин «идиолект». Все возможные «смыслы» романа рассматриваются как порождения механизма письма или как скрытые цитаты и заимствования из французских и английских авторов. При этом Набоков обращает внимание на то, что Пушкин необъяснимо тяготеет к пародированию идиостилей второстепенных авторов, начиная П.А. Вяземским и заканчивая малоизвестными французскими поэтами.

Ритм стиха, мелодия русской речи являются важным планом «содержания» романа Пушкина для Набокова, это те самые «правила игры», которые он должен объяснить англоязычному читателю. Поэтому он подробно разбирает строение онегинской строфы и далее обращает внимание на рифмы и эффекты рифмующихся слов, пытаясь подобрать англоязычные эквиваленты с тем же значением. В этой части, посвященной просодии, Набоков обозначает свою задачу как переводчика и комментатора. Он пишет стихотворное рассуждение о переводе, где говорит об «ускользающем Пушкине» и определяет свою задачу: «...терпение поэта // И страсть схолиаста, слившиеся воедино, // – тень твоего памятника». Памятник и тень противостоят друг другу как письмо и присутствие, соответственно, задачу Набокова можно понимать двоя-

1Набоков В.В. Комментарий к роману А.С. Пушкина: «Евгений Онегин»: Пер. с

англ. СПб., 1998. С. 36.

[361]

ко. Его комментарий – это история письма, где тексты порождают тексты; а также поиски «намеков», то есть подлинных событий, наличие которых делает роман речью, присутствием.

Далее Набоков подробно рассматривает все формальные параметры текста, подсчитывает количество строф, воспроизводит последовательность написания глав, историю публикации каждой из них, то есть создает «историю письма», и только после этого приступает непосредственно к комментированию. Метод Набокова, когда он описывает объективно существующие и неизменные параметры текста, близок к феноменологии. Однако его интересует в данном случае не только феноменология стиля, как это было, например, в лекциях о Флобере, Джойсе, Прусте и других, но и феноменология вымысла. Мир вымысла и мир письма связаны друг с другом. Тексты порождают тексты, но исходный текст может быть и вымышленным, никогда не существовавшим. Именно таким является, по мнению Набокова, частное письмо, из которого взят первый эпиграф к роману. Письмо представляет собой множество возможностей и комбинаций языковых ходов, что соответствует логике вымышленных или возможных миров. Вымышленный мир предстает как напряженное ветвление возможных последовательностей событий, как лабиринт возможностей, из которого нет выхода, поскольку ни одна из возможностей так и не превращается в событие – текст остается только текстом.

Вымысел вступает в особые отношения с истиной. Вымышленный мир наличия истины не предполагает, иначе его существование невозможно, поскольку истина может рассматриваться как закрепленная версия событий. Истина и письмо практически несовместимы. Тип комментария, созданный Набоковым, был своеобразно воспринят итальянским литературоведом Сереной Витале, которая является автором книги «Пуговица Пушкина». Книга представляет собой документальное исследование последнего года жизни Пушкина, особое внимание уделено обстоятельствам роковой дуэли. Как исследователь, С. Витале сталкивается с теми же проблемами, что и Набоков, – несмотря на наличие документов, а именно писем, она не может найти «истину» о последних днях жизни поэта: «Истина – это наиболее известный и желанный актер en travesti человеческой комедии. И мы аплодируем

[362]

вконце спектакля, что только подтверждает существование разделяющей нас пропасти»1. Книга Витале представляет собой произведение «синтетического» жанра, в котором научные проблемы решаются методами художественной литературы. Комментарий Набокова также нельзя назвать исключительно научным исследованием, поскольку задачи его более сложны. Набоков пытается передать «эффект присутствия» Пушкина не столько в пространстве его собственного романа, сколько в пространстве «события бытия», говоря словами М.М. Бахтина. С точки зрения Набокова, то, что можно назвать «смыслом» романа, приходит именно из сферы наличного бытия поэта. Набоков обращает внимание на то, как Пушкин играет против письма, пытаясь принизить статус своего романа, предчувствуя в нем для себя «ловушку». Набоков рассматривает отвергнутые Пушкиным варианты предваряющих текстов и, в частности, цитату из Э. Берка: «Ничто так не враждебно точности суждения, как грубость распознавания». Эта цитата имеет непосредственное отношение к проблеме письма, комментария

исобытия. Но в итоге Пушкин выбрал другой эпиграф из «частного письма», где вводится тема тщеславия, продолженная темой педантизма «ученого малого». Таким образом Пушкин обозначил основные ходы письма, существующего благодаря ссылкам и не созданного для истины. В том, что роман является полем игры письма и присутствия, Набоков убеждается, обращая внимание на «легкомысленное» поведение Пушкина, который заимствует идею «снабдить легкомысленную историю эпиграфом философского толка» у Байрона, а сам эпиграф отыскивает, по предположению комментатора, не в трудах самого Берка, а в «чьемнибудь альбоме».

Подобный ход содержит и посвящение Петру Плетневу, которое носит характер «утешительного, но лживого заверения». Посвящение другу было сделано для того, чтобы загладить обиду, так как Пушкин в письме к брату нелестно отозвался о стихах Плетнева, как излагает эту историю Набоков. «Лживое заверение»

вкачестве посвящения также снижает «статус» письма, показыва-

1 Витале С. Пуговица Пушкина: Пер. с англ. Калининград, 2001. С. 254.

[363]

ет его вторичность. То же, видимо, можно сказать о стремлении Пушкина подражать стилю второстепенных поэтов.

Знаки «присутствия» Пушкина в открытом «событии бытия» Набоков отыскивает уже в комментарии к первой главе романа, где, исходя из текста Набокова, происходит встреча гения и педанта, то есть Пушкина и Онегина. Комментируя начальную строку романа, Набоков выстраивает логику комментария таким образом, что на первом плане оказывается не сообщение о том, что первая строка – это отзвук басни И. Крылова «Осел и мужик», а история первой встречи Пушкина с А. Керн во время чтения Крыловым своей басни. Далее Набоков выстраивает движение сюжета этой встречи, прослеживая его до того момента, когда Пушкин подарил А. Керн стихотворение «Я помню чудное мгновенье», вложив его в отдельный оттиск первой главы романа, в обмен на веточку гелиотропа, украшавшего ее платье. Таким образом, ссылка на предшествующий текст оказывается уравновешенной сюжетом о гелиотропе. Этот прием Набоков использует везде, где только находит такую возможность. В комментарии к первой главе есть еще один сюжет – это разыскание о ножках, упомянутых в

ХХХIII строфе («Я помню море пред грозою»). Пушкин предстает в итоге как герой бытия, Онегин – как герой письма, и сюжет главы связан с их встречей.

Встреча происходит в строфе XLVIII («С душою, полной сожалений»). Интересно, что как герой бытия Пушкин связывает обретение смысла наличного бытия в Италии и итальянском языке («язык Петрарки и любви»). Набоков обращает внимание на ироническую реакцию Пушкина, вызванную неудачной иллюстрацией к XLVIII строфе (Пушкин написал язвительное стихотворение). Иллюстрация была выполнена А. Нотбеком, который использовал набросок Пушкина. Но на рисунке Пушкина поэт стоял спиной, в то время как Нотбек изобразил его обращенным к зрителю и, таким образом, представил его как «автора», встретившегося с вымышленным героем. «Разность» между Пушкиным и Онегиным состоит не в том, что один из них автор, а другой – герой, а в том, что один из них представляет бытие, а другой –

[364]

письмо. «Вся эта серия из шести гравюр, – резюмирует Набоков, – напоминает творчество пациентов психиатрической больницы»1. Для Набокова очевидно, что «пушкинский» сюжет в первой главе по значимости превосходит «онегинский», и финал главы – прояснение механики поэтического творчества.

Дальнейшее изучение комментария В. Набокова к роману Пушкина позволит составить более подробное представление о методах комментирования. Здесь мы можем сделать только предварительные выводы. Набоков как комментатор описывает текст феноменологически, рассматривает его как порождение механизмов письма, описывает феноменологию вымысла, исследует дискурсивные модели бытийных феноменов (о чем в данной работе не говорилось). Проблематика письма и текста глубоко укоренена в художественном мире самого Набокова, что дает новые возможности для исследования. В заключение нужно сказать, что в мире Набокова письмо и бытие, бытие и комментарий не противопоставляются, они, скорее, движутся навстречу друг другу – то, что можно назвать, и то, что назвать нельзя. В поэме Джона Шейда из романа, создававшегося параллельно с комментарием к «Евгению Онегину», есть строка, проясняющая это отношение бытия и письма: «Man’s life as commentary to abstruse // Unfinished poem…»2.

1Набоков В.В. Комментарий к роману А.С. Пушкина: «Евгений Онегин»: Пер. с

англ. СПб., 1998. С. 193.

2Nabokov V.V. Pale fire. Penguin books, 2000. P. 57.

[365]

Раздел 4 Язык и философия

Т.А. Демешкина

Категория бытия и ее воплощение в диалектном тексте

В философском понимании бытие предстает как многоуровневая структура: материально-предметная реальность, объективноидеальное бытие, бытие личности. Особенность антропоцентрической философии заключается в том, что проблемы бытия решаются и рассматриваются в ней через обращение к человеку. Идеи антропоцентризма приняты современной лингвистикой и составляют методологическую основу многих лингвистических штудий. В этот ряд достаточно органично вписывается исследование высказываний, основное назначение которых состоит в передаче информации о существовании предметов в мире. Детальный логико-семан- тический анализ бытийных предложений на материале русского литературного языка проведен в работах Н.Д. Арутюновой1 и Е.Н. Ширяева2, И.Б. Шатуновского3. В этих работах затронут большой круг проблем, основными из которых являются проблемы референтности имен, входящих в высказывание, а также исследование коммуникативной перспективы предложения. Результаты исследований позволили осознать значимость бытийных предложений для русской синтаксической системы и признать тот факт, что «бытийные предложения – это не “один из многих” типов предложения

1Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл. М., 1976.

2Арутюнова Н.Д., Ширяев Е.Н. Русское предложение. Бытийный тип (структура и значение). М., 1983.

3Шатуновский И.Б. Семантика предложения и нереферентные слова (значение, коммуникативная перспектива, прагматика). М., 1996.

[366]

русского языка, а тип, который в синтаксической системе русского языка занимает совершенно особое место»1.

Разные типы предложений по-разному распределены по сферам русского языка. Так, средой «обитания» бытийных высказываний является прежде всего сфера разговорной речи. С этой точки зрения, диалектный материал представляет собой благодатную (и благодарную) почву для исследования именно экзистенциальных высказываний и позволяет предположить, что именно на этом участке языковой системы может быть выявлена специфика диалекта как особой формы коммуникации.

Бытийные высказывания являются более элементарными по сравнению с высказываниями восприятия в структурном и семантическом планах. Структуру пропозиции составляет один актант – объект существования и локатив, обозначающий сферу существования объекта. Отметим при этом, что к настоящему времени в лингвистике сложились два подхода к изучению бытийных предложений, различающиеся в первую очередь определением границ бытийности. Первый, более широкий подход представлен в уже названных работах Н.Д. Арутюновой и Е.Н. Ширяева. При таком подходе в число бытийных предложений включаются предложения с неактуализованной связкой, с отсутствующей связкой, а также с неоднородными фрагментами. Второй подход заявлен в работе И.Б. Шатуновского, где рассмотрены ядерные типы бытийных предложений, то есть только те, в которых ядро коммуникации составляет связка, соединяющаяоднородные фрагменты, различающиеся лишь объемом.

В предлагаемой работе реализован третий, промежуточный, подход к анализу бытийных предложений. Так, не рассматриваются структуры номинативных бытийных предложений, в отличие от первого направления, в то же время наряду с высказываниями, в которых связка находитсяв коммуникативном фокусе, рассматриваются высказывания со связкой не в коммуникативном фокусе и высказывания, в которыхменьшийфрагментнеявляетсячастьюбольшего: Лесунасза озероместь; Яработалнабойне, бойнянездесябыла.

1Ширяев Е.Н. Конкуренция предложений бытия и характеризации в разных языковых сферах \\ Облик слова. М., 1997. С. 184.

[367]

Семантическая бытийная модель представлена в диалекте двумя разновидностями, общей и частной, выделяемыми на основании «объемных» характеристик локализатора. Первая, более общая, передает идею существования объекта в мире вообще, идея существования реализуется здесь в «чистом» виде. Это высказывания, касающиеся глобальных проблем бытия, обсуждаемых в обыденной жизни лишь в каких-либо особых случаях, поэтому количество таких высказываний невелико, и они касаются сторон жизни, так или иначе близких обычному человеку, например высказывания о существовании Бога (Бог есть). Вторая модель передает информацию не о том, что существует

вцелом мире, а о том, что существуют объекты, локализованные в пространстве, «привязанные» ккакой-либосфере– областибытия. Эта модель трехкомпонентна, так как включает не только бытующий объект, утверждение существования объекта, но и указание на область бытия. Выделенные разновидности бытийной модели различаются не только и не столько количеством компонентов, сколько типами семантического согласования компонентов пропозиции по принципу референтной соотнесенности. При этом высказываются точки зрения, взаимно исключающие друг друга. Так, Т.П. Бабина считает, что в предложенияхсуществования «предикатвсегда абстрактен, а имяпредмета нереферентно; локализатор абстрактный или конкретный», в предложениях местонахождения предикат имеет конкретное значение, имя

предмета референтно, и локализатор (обозначение места) преимущественно конкретный1. Иная точка зрения высказывается И.Б. Шатуновским, считающим, что «в предложениях, говорящих о существовании во фрагменте мира, бытующий объект всегда является неопределенным (в вопросительных предложениях обозначение объекта имеет неконкретную референцию); в предложениях с областью бытия «мир

вцелом» неопределенность и неконкретность объекта исключены: то,

что «бытует в мире» как в целом, это или а) определенный, конкретный объект, или б) класс, род в целом»2. В предлагаемой работе разде-

1Бабина Т.П. Предложения существования и местонахождения \\ Системный анализ значимых единиц русского языка: Смысловые типы предложений. Красноярск, 1994. Ч1. С. 105.

2Шатуновский И.Б. Семантика предложения и нереферентные слова (значение, коммуникативная перспектива, прагматика). М., 1996. С. 153.

[368]

ляется вторая точка зрения, основанная на том, что если объект существуетв каком-либо определенном фрагменте мира, то, следовательно, он существует в мире вообще и реализуется во фрагменте мира как представитель класса объектов. При этом подчеркнем, что в конкретных видах бытийных высказываний могут быть разные варианты референтной соотнесенности объектов бытования и локализаторов (например, высказывания о наличии/отсутствии предмета допускают конкретную референтность объекта в тех случаях, если объект не является частью данного фрагмента). В диалекте подобных высказыванийдостаточномного.

Реализация модели может быть рассмотрена с разных позиций. Принципиальной представляется позиция, с которой диалект рассматривается как особая форма коммуникации.

Лексическая реализация модели

Замещение позиции предиката. Основным глаголом, выра-

жающим идею существования, так же как и в литературном языке, является глагол быть. Достаточно сказать, что в говоре села Вершинино этот глагол (по данным «Полного словаря сибирского говора») зафиксирован 4249 раз. Семантические свойства этого глагола много раз находились в фокусе внимания исследователей. На необычайную сложность семантики глагола указывает Ю.Д. Апресян, отмечая, что глагол быть «является настоящим вызовом лексикографу» и что «нет почти ни одной лексикографической проблемы, которую нельзя было бы иллюстрировать материалом глагола быть»1. Автор дает лексикографический портрет этого глагола, учитывая все разнообразие связей лексемы, воплощенных в разных высказываниях, в результате чего выделяется шесть крупных блоков значения глагола быть (связочные, локативные, поссесивные, экзистенциальные, модально-экзистенци- альные, вспомогательные). Из более ранних работ, посвященных анализу семантики глагола быть, отметим работу О.М. Селиверстовой, которая сформулировала основные условия употребления

1Апресян Ю.Д. Избранные труды. Т.2. Интегральное описание языка и системная лексикография. М., 1995. С. 511-512

[369]

глагола есть в бытийных предложениях «у Х есть У» и «у ХУ». Ядро поля экзистенции составляет оппозиция «есть – нет»1.

Против понимания глагола быть как предиката высказывается И.Б. Шатуновский, который трактует быть наряду с другими глаголами существования через понятие связки на основании того, что существование «не обозначает и не приписывает субъекту никакого объективного свойства»2.

Поскольку в данной работе бытийные высказывания понимаются достаточно широко, считаем возможным употреблять термин «предикат», допускающий осложнение добавочными смыслами.

В качестве предиката существования, кроме быть, могут выступать и другие глаголы. В них значение экзистенциальности либо осложнено другими значениями (характеризующими), либо, наоборот, первоначальное значение глагола нейтрализуется и на первый план выступает сема бытийности. В среднеобских говорах значение бытийности передается, помимо глагола быть, глаголами жить, родиться,

водиться, существовать, иметь, иметься, поиметь, обитать, слу-

читься, появиться. Выбор предиката обусловлен онтологическим статусом бытующего объекта и способом возможной закрепленности этого объекта в мире. Глаголы водиться, обитать формируют пропозицию локализованного существования: Гадюк нет. Жалются. Ужи неводются; Рыживодились/лисы/. Зайцевмало; Ирекаунасхороша. Рыба у нас здесь разна водится: шшука, вокунь, елец. Локализатор ясен из ситуации или «вычитывается» из контекста, поэтому его позиция остается в большинстве случаев лексически незамещенной. Глаголы иметь, иметься обслуживают пропозицию обладания; для диалекта, как и для разговорной речи литературного языка, употребление этих глаголов скорее составляет исключение, чем норму. Появление глагола иметь – сигнал проявления категории чуждости в диалектной речи. Отчужденность может быть связана с описанием мира, к которому не принадлежит говорящий и который оценивается неодобри-

тельно: Мы жили в бедности. Хороше платье богаты имели. Выска-

1Селиверстова О.М. Семантический анализ предикативных притяжательных конструкций с глаголом быть \\ Вопросы языкознания. 1973. №5.

2Шатуновский И.Б. Семантика предложения и нереферентные слова (значение, коммуникативная перспектива, прагматика). М., 1996. с.134.

[370]