Платон, Государство, Том 3_часть 1

—Разумеется.

—Если же дети с самого начала будут играть как следует, то благодаря мусическому искусству они привыкнут

кзаконности, и в полную противоположность другим детям эти навыки будут, постоянно возрастая, сказываться во всем, даже в исправлении государственного строя, если что в нем было не так5.

—Это верно.

—И во всем, что считается мелочами, они найдут нормы поведения; между тем это умение совершенно утрачено теми, о ком мы упоминали сначала.

—Следующие: младшим полагается молчать при старших, уступать им место, вставать в их присутствии, почитать родителей6; затем идет все, что касается наружности: стрижка, одежда, обувь и так далее. Или ты не согласен?

—Согласен.

—Но я думаю, было бы ни к чему определять все это законом: это нигде не принято, да такие постановления все равно не удержатся, будь они даже изложены письменно.

—В каком направлении кто был воспитан, Адимант, таким и станет, пожалуй, весь его будущий путь. Или, потвоему, подобное не вызывается обычно подобным?

—Как же иначе?

—И я думаю, мы сказали бы, что от воспитания в конце концов зависит вполне определенный и выраженный результат: либо благо, либо его противоположность.

—Конечно.

—По этой причине я лично и не пытался бы пока что предписывать законы в этой области.

—Естественно.

—Но скажи, ради богов, отважимся ли мы устанавливать какие-либо законы, касающиеся рынка, то есть насчет тех сделок, которые там заключаются, а если угодно, то

инасчет отношений между ремесленниками, перебранок, d драк, предъявления исков, назначения судей? А тут еще

231

понадобится взыскивать и определять налоги то на рынке, то в гавани — словом, вообще касаться рыночных, городских, портовых и тому подобных дел.

— Не стоит нам давать предписания тем, кто получил безупречное воспитание: в большинстве случаев они сами

eбез труда поймут, какие здесь требуются законы.

—Да, мой друг, это так, если бог им даст сохранить в целости те законы, которые мы разбирали раньше.

—А если нет, вся их жизнь пройдет в том, что они вечно будут устанавливать множество разных законов и вносить

вних поправки в расчете, что таким образом достигнут совершенства.

—По твоим словам, их жизнь будет вроде как у тех больных, которые из-за распущенности не желают бросить свой дурной образ жизни.

426— Вот именно.

—Забавное же у них будет времяпрепровождение: лечась, они добиваются только того, что делают свои недуги разнообразнее и сильнее, но все время надеются выздороветь, когда кто присоветует им новое лекарство.

—Действительно, состояние подобных больных именно такое.

—Далее. Разве не забавно у них еще вот что: своим злейшим врагом считают они того, кто говорит им правду,

аименно, что, пока они не перестанут пьянствовать, наедаться, предаваться любовным утехам и праздности, им нисколько не помогут ни лекарства, ни прижигания, ни раз-

bрезы, а также заговоры, амулеты и тому подобное.

—Но это не слишком забавно: что уж забавного в том, когда верные указания вызывают гнев?

—Ты, как видно, не склонен воздавать хвалу таким лю-

дям.

—Нет, клянусь Зевсом.

—Следовательно, ты не воздашь хвалы и государству, которое все целиком, как мы недавно говорили, занимается чем-то подобным. Или тебе не кажется, что то же самое происходит в плохо управляемых государствах, где граж-

232

—И тебя не восхищает смелость и ловкость тех, кто

сполной готовностью усердно служит таким государствам?

—Восхищает, но я делаю исключение для тех, кто обманывается на счет таких государств и воображает себя подлинным государственным деятелем, оттого что его восхваляет толпа.

—Как ты говоришь? Ты не согласен с ними? Или, потвоему, когда человек не умеет измерять, а множество других людей, тоже не умеющих этого делать, уверяют его, что он ростом в четыре локтя, он все же в состоянии не e думать, что он таков?

—Это невозможно.

—Так не сердись на них. И верно, такие законодатели всего забавнее: они, как мы только что говорили, все время вносят поправки в свои законы, думая положить предел злоупотреблениям в делах, но, как я сейчас заметил, не отдают себе отчета, что на самом-то деле уподобляются людям, рассекающим гидру7.

— Так вот, я считал бы, что в государстве, плохо ли, хорошо ли устроенном, подлинному законодателю нечего хлопотать о таком виде законов, потому что в первом случае они бесполезны и совершенно ни к чему, а во втором коечто из них установит всякий, кто бы он ни был, в остальном же они сами собой вытекают из уже ранее имевшихся навыков.

233

b — Что же еще, — спросил Адимант, — остается у нас по части законодательства?

Тогда я сказал:

—У нас-то ничего, а вот у Аполлона, что в Дельфах, — величайшие, прекраснейшие и первейшие законоположения8.

—Какие же это?

—О постройке святилищ, жертвоприношениях и всем прочем, что касается почитания богов, гениев и героев; также и о погребениях мертвых, и о том, что надо выполнять, чтобы милостиво расположить к себе тех, кто находится

cтам, в Аиде. Подобные вещи самим нам неизвестны, но, основывая государство, мы и другому никому не поверим, если у нас есть ум, и не прибегнем ни к какому иному наставнику, кроме отечественного9: ведь в подобных вещах именно этот бог — отечественный наставник всех людей; он наставляет, восседая в самом средоточии Земли, там, где

находится ее пуп10.

d— Прекрасно сказано! Так и поступим.

—Далее, сын Аристона, допустим, что государство у тебя уже основано. После этого, взяв какой-нибудь достаточно яркий светильник, посмотри сам — да пригласи и своего брата, а также Полемарха и всех остальных, — не удастся ли нам разглядеть, где там кроется справедливость, а где

несправедливость, в чем между ними различие и которой из них надо обладать человеку, чтобы быть счастливым,

eвсе равно, утаится ли он от всех богов и людей или нет.

—Вздор, — сказал Главкон, — ты ведь сам обещал произвести такое исследование, считая, что с твоей стороны было бы неблагочестиво не прийти на помощь справедливости по мере твоих сил, любым способом.

—Ты верно напомнил, — сказал я, — так и надо поступить, но и вы должны мне помочь.

—Пожалуйста, мы готовы.

—Я надеюсь найти ответ вот как: думаю, что это государство, раз оно правильно устроено, будет у нас вполне совершенным.

—Непременно.

234

—Это так же, как бывает относительно любых четырех вещей, если мы разыскиваем среди них какую-нибудь одну: достаточно либо заранее знать, чт´о она такое, либо же знать предварительно остальные три вещи; тем самым мы найдем ту, которую ищем, — ведь ясно, что она не что иное, как остаток.

—Ты правильно говоришь.

—Значит, и в нашем вопросе надо тоже так вести поиски, раз наше государство отличается четырьмя свойствами.

—Очевидно.

—И прежде всего, по-моему, вполне очевидна его муд- b рость, хотя дело с ней представляется несколько странным.

—Почему?

—То государство, которое мы разбирали, кажется мне действительно мудрым — ведь в нем осуществляются здравые решения, не так ли?

—Да.

—Между тем эти-то здравые решения и суть какое-то знание; невежество здесь не поможет, надо уметь хорошо рассуждать.

—Очевидно.

—А в государстве можно встретить много разнообраз-

—Конечно.

—Так неужели же благодаря знанию плотничьего искусства государство следует назвать мудрым и принимающим здравые решения?

—Вовсе не из-за этого, иначе его следовало бы назвать плотницким.

235

—Значит, хотя государству и желательно, чтобы деревянные изделия были как можно лучше, однако не за умелое их изготовление можно назвать государство мудрым.

—Конечно, нет.

—Что же? За медные и другие такие же изделия?

—Все это тут ни при чем.

—И не за выращивание плодов земли, иначе государство можно было бы назвать земледельческим.

—Мне кажется так.

—Что же? Есть ли в только что основанном нами госу- d дарстве у кого-либо из граждан какое-нибудь такое знание, что с его помощью можно решать не мелкие, а общегосударственные вопросы, наилучшим образом руководя внут-

ренними и внешними отношениями?

—Да, есть.

—Какое же и у кого?

—Это искусство быть всегда на страже: им обладают те правители, которых мы недавно назвали совершенными стражами.

—Раз есть такое знание, то что ты скажешь о нашем государстве?

—В нем осуществляются здравые решения, и оно отличается подлинной мудростью.

—А как ты считаешь, кого больше в нашем государ- e стве — кузнецов или этих подлинных стражей?

—Кузнецов гораздо больше.

—Да и сравнительно со всеми остальными, у кого есть какое-нибудь знание и кто по нему так и прозывается, стражей будет всего меньше.

—Да, намного меньше.

—Значит, государство, основанное согласно природе, всецело было бы мудрым благодаря совсем небольшой ча-

429 сти населения, которая стоит во главе и управляет, и ее знанию. И по-видимому, от природы в очень малом числе встречаются люди, подходящие, чтобы обладать этим знанием, которое одно лишь из всех остальных видов знания заслуживает имя мудрости.

236

—Ты совершенно прав.

—Вот мы и нашли, уж и не знаю каким это образом, одно из четырех свойств нашего государства — и как таковое,

иместо его в государстве.

—Мне по крайней мере кажется, что мы его достаточно разъяснили.

—Что же касается мужества — каково оно само и где ему место в государстве (отчего и называют государство мужественным) — это не так уж трудно заметить.

—А именно?

—Называя государство робким или мужественным, кто b же обратит внимание на что-нибудь иное, кроме той части его граждан, которые воюют и сражаются за него?

—Ни один человек не станет смотреть ни на что иное.

—Ведь, думается мне, по остальным его гражданам, будь они трусливы или мужественны, нельзя заключать, что государство такое, а не иное.

—Нельзя.

—Мужественным государство бывает лишь благодаря какой-то одной своей части — благодаря тому, что в этой своей части оно обладает силой, постоянно сохраняющей c то мнение об опасностях — а именно, что они заключаются в том-то и том-то, — которое внушил ей законодатель путем воспитания. Разве не это называешь ты мужеством?

—Я не совсем понял, о чем ты говоришь. Повтори, пожалуйста.

—Мужество я считаю некой сохранностью.

—Какой такой сохранностью?

—Той, что сохраняет определенное мнение об опасности, — чт´о она такое и какова она. Образуется это мнение под воспитывающим воздействием закона. Я сказал, что d оно сохраняется, то есть человек сохраняет его и в страданиях, и в удовольствиях, и в страстях, и во время страха и никогда от него не отказывается. А с чем это схоже, я мог бы, если ты хочешь, объяснить тебе с помощью уподобления.

—Конечно, хочу.

237

— Как ты знаешь, красильщики, желая окрасить шерсть в пурпурный цвет, сперва выбирают из большого числа оттенков шерсти одну только белую краску, затем старательно, разными приемами подготавливают ее к то-

eму, чтобы она получше приняла пурпурный цвет, и наконец красят. Выкрашенная таким образом шерсть уже не линяет, и стирка, будь то со щелочью или без, не влияет на цвет. В противном случае, ты сам знаешь, что бывает, если красят — все равно, в этот ли цвет или в другой — без предварительной подготовки.

—Знаю, как непрочна тогда окраска и как смешно она выглядит.

—Так вот учти, что нечто подобное делаем и мы по ме-

ре сил, когда выбираем воинов и воспитываем их при помо- 430 щи мусического искусства и гимнастики. Мы не преследуем ничего другого, кроме того, чтобы они по возможности лучше и убежденнее восприняли законы — словно окраску:

их мнение об опасностях и обо всем остальном станет прочным благодаря их природным задаткам и полученному ими соответствующему воспитанию, и эту окраску нельзя будет

bсмыть никакими сильными щелочами — ни удовольствием, которое действует сильнее халестрийского поташа12 и золы, ни скорбью, ни страхом, ни страстью, вообще ничем из подобных едких средств. Вот подобного рода силу и постоянное сохранение правильного и законного мнения о том, чт´о опасно, а чт´о нет, я называю и считаю мужеством, если ты не возражаешь.

—Я нисколько не возражаю, потому что, мне кажется, то мнение об этом предмете, которое, хотя оно и правильно, возникло помимо воспитания, как это замечается у жи-

вотных и у рабов, ты не считаешь законным и называешь

cкак-то иначе, только не мужеством.

—Сущая правда.

—Стало быть, я согласен с твоим пониманием муже-

ства.

—Для верного понимания согласись еще и с тем, что здесь говорится о мужестве как о гражданском свойстве.

238

Как-нибудь в другой раз мы, если хочешь, разберем все это получше, ведь сейчас наши поиски касаются не мужества, а справедливости. О мужестве, по-моему, пока что достаточно.

—Прекрасно, — сказал Главкон.

—Остается рассмотреть еще два свойства нашего государства: рассудительность и то, ради чего и предпринято d все наше исследование, — справедливость.

—Да, конечно.

—Как бы это нам раньше найти, что такое справедливость, и уж больше не возиться с рассудительностью.

—Я лично не знаю, но мне не хотелось бы выяснять, что такое справедливость, прежде чем мы рассмотрим рассудительность. Если хочешь сделать мне приятное, рассмотри

—Я-то хочу и даже должен, если не ошибаюсь.

—Так приступай.

—Да, обязательно. Рассудительность, с нашей точки зрения, более, чем те, предшествовавшие, свойства, походит на некое созвучие и гармонию.

—Как это?

—Нечто вроде порядка13 — вот что такое рассудительность; это власть над определенными удовольствиями и вожделениями — так ведь утверждают, приводя выражение «преодолеть самого себя», уж не знаю каким это образом. И про многое другое в этом же роде говорят, что это — следы рассудительности. Не так ли?

—Именно так.

—Разве это не смешно: «преодолеть самого себя»? Вы- 431 ходит, что человек преодолевает того, кто совершенно очевидно сам себе уступает, так что тот, кто уступает, и будет тем, кто преодолевает: ведь при всем этом речь идет об одном и том же человеке.

—Конечно.

—Но мне кажется, этим выражением желают сказать,

что в самом человеке, в его душе есть некая лучшая часть и некая худшая, и, когда то, что по своей природе лучше,

239

обуздывает худшее, тогда говорят, что оно «преодолевает самое себя»: значит, это похвала; когда же из-за дурного

bвоспитания или общества верх берет худшее (ведь его такая уйма, а лучшего гораздо меньше), тогда, в порицание и с упреком, называют это «уступкой самому себе», а человека, испытывающего такое состояние, — невоздержным.

—Обычно так и говорят.

—Посмотри теперь на наше новое государство и ты найдешь в нем одно из этих двух состояний: ты скажешь, что такое государство справедливо можно объявить преодолевшим самого себя, поскольку нужно называть рассудительным и преодолевшим самого себя все то, в чем лучшее правит худшим.

—Я смотрю и вижу, что ты прав.

c — Множество самых разнообразных вожделений, удовольствий и страданий легче всего наблюдать у женщин и

удомашней челяди, а среди тех, кого называют свободными людьми, — у ничтожных представителей большинства.

—Конечно.

—А простые, умеренные [переживания], продуманно направленные с помощью разума и правильного мнения, ты встретишь у очень немногих, лучших по природе и по воспитанию.

—Это верно.

—Так не замечаешь ли ты этого и в нашем государстве: d жалкие вожделения большинства подчиняются там разумным желаниям меньшинства, то есть людей порядочных?

—Да, замечаю.

—Значит, если уж признавать какое-нибудь государство преодолевшим и удовольствия, и вожделения, и самое себя, так это будет наше государство.

—Совершенно верно.

—А разве нельзя, согласно всему этому, признать его и рассудительным?

—Вполне можно!

—И опять-таки, если уж в каком-нибудь государстве и

управителей, и у подвластных существует согласное мне-

240