Srednevekovye goroda Belgii

новый характер. Гюи то говорит подобно тому, как мог бы выражаться за сто лет до него Филипп Эльзасский, то подобно тому, как станет выражаться через сорок лет Яков Артевельде.

В то время как оба аббата ехали в Париж, Гюи обратился к Эдуарду I с мольбой о помощи. Несколько дней спустя, 2 февраля, в уолшингемской часовне был подписан договор1. Эдуард обещал поддерживать графа деньгами и войсками и обязывался не заключать мира, без участия графа. Кроме того, 25 января, для предотвращения отлучения, которое должно было, согласно Меленскому договору, быть наложено на Фландрию в случае ее разрыва с Францией, в церкви св. Донациана в Брюгге было зачитано торжественное обращение к папе2.

Но, несмотря на все, граф не был готов к борьбе, ибо события заставили его слишком поторопиться. Объявив войну королю, он не имел средств для ведения ее. Он мог рассчитывать только на ничтожную часть дворянства. Укрепления его городов, разрушенные в начале XIII века, были затем лишь частично восстановлены. Сам он, больной старик, не мог руководить военными операциями. Он поручил руководство ими своим сыновьям и своему внуку Вильгельму Юлихскому. Молодые князья не пали духом и, перед лицом опасности французского вторжения, мужественно выполнили свой долг. Они разделили между собой защиту страны: Роберт Бетюнский и Гюи Намюрский выбрали себе Лилль, Вильгельм Кревекер — Дуэ, Иоанн Намюрский — Ипр3. Войска, которыми они располагали, состояли в большей своей части из немецких рыцарей и наемников, поспешно навербованных в Рейнской области. Тем временем тревоги Гюи росли с каждым днем. Адольф Нассауский написал ему 31 августа, что политическое положение Германской империи не позволяет ему прийти к нему на помощь4. Эдуард, задержавшийся в Лондоне из-за переговоров с парламентом, не спешил с высадкой своих войск3. Герцог Брабантский оставался нейтральным. В Голландии могущественная партия отказывалась признать графом Иоанна I — сына Флоренция V, простое орудие в руках английского короля, и призвала Иоанна д'Авена, со своей стороны вербовавшего войска в Генегау6. В тот момент, когда французская

Bergengrun, Politische Beziehungen, etc., S. 79. Несколько позднее он устроил вялую демонстрацию на Рейне, «чтобы избавиться от обвинения в том, будто он предал своего союзника». Ibid., S. 85. Ср. Brosien, Ler Streit um Reichsfiandern, S. 32.

См. у Бемона (Bemont, Chartes des libertes anglaises, p. 77) возражения против фландрской экспедиции, представленные королю городами в июле 1297 г.

Franke, Johann II von Hennegau-Holland, S. 129. Он имел на своей стороне города, торговля которых страдала из-за сюзеренитета Фландрии над Зеландией.

См. выше, стр. 205—206.

не могло быть никаких сомнений. У графа оставалась только тень армии. Вильгельм Кревекр располагал для сопротивления врагу лишь 800 бойцами. В Ипре доведенные до отчаяния городские власти желали сдать город. Энергичный Гюи Намюрский, искусно распространяя в массах ложные сведения, сумел удержать его до мая. В этот момент старый граф отказался от борьбы. Вместе со своим старшим сыном, Робертом Бе-тюнским, и с Вильгельмом Кревекер, он отправился к Карлу Валуа, отдавшись целиком на милость короля. 24 мая пленники, в сопровождении небольшого отряда оставшихся им верными лиц, прибыли в Париж. Филипп Красивый отказался принять их. Продержав их в течение двух недель в Шатлэ, он назначил местом заключения Гюи де Дампьера Компьенский замок, Роберта Бетюнского — Шинонский замок, Вильгельма Кревекер — Иссуденский замок. Их спутники были заключены в различных местах королевства: в Монлерийской башне в Нонетте (в Оверни), в Фалезе (в Нормандии), в Людене, в Иссудене, в Ниоре, в Шиноне и в Жанвиле около Шартра1.

Второй раз на протяжении XIII века граф Фландрский стал пленником французского короля. Но катастрофа, обрушившаяся на Гюи, была тяжелее той, которая постигла в свое время Феррана, а победа Филиппа Красивого была более полной, чем победа Филиппа-Августа. На сей раз графства Фландрского больше не существовало. Было покончено с этим крупным северным феодом, дававшим некогда опекунов французским королям. Сбылись слова Филиппа-Августа: Фландрия была поглощена Францией2, она составляла отныне лишь одну из королевских провинций, она была включена в земли французской короны. Филипп Красивый поспешил послать туда наместника. Сам он прибыл с большой пышностью в мае 1301 г., чтобы показаться своим новым подданным. Бальи и чиновники были замещены новыми людьми. Эмблема белой лилии заменила черного льва на знаменах и гербах. Это была подлинная аннексия. И эта аннексия, казалось, предвещала в скором времени аннексию Нидерландов в целом.

Действительно, Филипп Красивый, захватив Фландрию, мог в то же время убедиться, что его политика восторжествовала и в Лотарингии. Иоанн д'Авен, ставший самым верным его союзником, получил в 1299 г. наследство Иоанна I Голландского3. Владея Голландией, Зеландией и Генегау, он приобрел огромное могущество. С его помощью французский король мог надеяться на самые блестящие результаты. Ему не приходилось бояться сопротивления со стороны Германии, бессилие которой только что убедительнейшим образом показал Альбрехт Австрийский. Действительно, Альбрехт, безуспешно запретив Иоанну д'Авену завладеть Гол-

Kewyn de Lettenhove, Histoire de Flandre, t. II, p. 608 и далее.

См. выше, стр. 206.

Иоанн д'Авен, сын Алисы Голландской, тетки Флоренция V, был кузеном Иоанна I и его ближайшим наследником.

ГЛАВАВТОРАЯ

БИТВА ПРИ КУРТРЭ

I

Филипп Красивый сумел захватить Фландрию, но он не сумел удержать ее за собой. Королевская политика, так искусно использовавшая борьбу между графом и патрициями, натолкнулась, в свою очередь, на грозную оппозицию. Французское завоевание произошло благодаря верхам бюргерства; освобождение страны было делом рук ремесленников. В обоих случаях города сыграли главную роль. В начале XIV века судьба Нидерландов зависела от победы брюггских ткачей и валяльщиков над рантье и купцами. В этой стране крупной торговли и крупной промышленности политическая история и на этот раз определялась социальной историей1.

Действительно, было бы ошибочно приписывать восстание Фландрии против Филиппа Красивого стихийному взрыву национального чувства. Конечно, уступки, сделанные Гюи де Дампьером народной партии в момент его разрыва с королем, вызвали у ремесленников взрыв сочувствия к графу и, соответственно, ненависти к Франции. Но ни это сочувствие, ни эта ненависть не проявились в каком-либо энергичном выступлении. Цехи приняли аннексию, не взявшись за оружие, и Гюи с печалью констатировал, что привилегии и вольности, дарованные им своим добрым городам, «чтобы добиться их благосклонности», ему «дали мало»2. В 1298 г. он так мало рассчитывал на восстание в его пользу городской демократии, что пытался добиться от папы аннулирования сделанных им ей обещаний.

Итак, казалось, что не исключена возможность заставить «простой народ» принять навязанный Фландрии новый порядок. Для этого нужно

Г. Функ-Брентано очень убедительно доказал, что война Фландрии с Францией была не национальной, а социальной войной.

Kewy de Lettenhove, Etudes sur l'histoire dki XIII siecle, p. 40.

было только, чтобы король отказался от своего союза с патрициями, решительно пожертвовал ими ради народной партии, выступил в роли покровителя «minores» (народа) и предоставил им управлять по своему усмотрению городами. Первоначально Филипп Красивый, кажется, понял это. При посещении Гента он, по просьбе ремесленников, отменил один новый налог; несколько дней спустя он уничтожил коллегию XXXIX и заменил ее избиравшимся на год советом эшевенов из 26 членов, которые были разделены на две «скамьи» и половина которых выбиралась из народа'. Но такая политика явно противоречила традициям французской монархии. Согласие между королем и городской демократией не могло быть длительным. Неумелая политика наместника, которого Филипп поставил во главе Фландрии, только ускорила неизбежный ход событий.

Жак Шатильон не имел ни одного из качеств, необходимых для выполнения порученной ему деликатной миссии. Это был высокомерный и несдержанный человек, настоящий представитель феодальной знати, относившийся грубо и презрительно к народу, не способный понять интересы, стремления, могущество больших городов, которыми ему пришлось управлять. Находясь, кроме того, в родстве с самыми знатными семьями фландрской аристократии, он вскоре подпал под их влияние. Его правление было сигналом к злейшей реакции. Дворянство, состоявшее почти исключительно из «leliaerts» и давно лишенное графами права вмешательства в государственные дела, поспешило воспользоваться благоприятной ситуацией.

Шатильон, захлестнутый волной его требований, совершил ту же ошибку, какую совершил за двести лет до него другой агент Франции — Вильгельм Нормандский2. Во Фландрии, где бюргерство было всем, он желал управлять при помощи феодалов. Вскоре со всех сторон поднялись протесты против алчности чиновников: в Брюгге даже иностранные купцы стали жаловаться на новые взваленные на них налоги3. Между тем патрициат, многие члены которого находились в родстве с мелким дво-

Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, p. 336 и далее. Это устройство, по-

видимому, соответствовало желаниям «простого народа» и, санкционировав его, король лишь одобрил план, который, очевидно, существовал уже задолго до того. Не следует видеть в нем самостоятельной идеи Филиппа Красивого. Оно сохранилось до царствования Карла Смелого, и этот факт доказывает, что оно должно быть гентского происхождения. . См. выше, стр. 163.

См. жалобы немецких купцов в Брюгге, Hanserecesse (1256—1430 гг.), Bel. I S. 38. С

монастырями было поступлено не лучше. См. в Chronicon et Cartularium de Dunis, с. 230 письмо Филиппа Красивого от 1304 г., в котором он обещает не чинить впредь неприятностей дюнекому монастырю. Письмо очень ценно множеством содержащихся в нем подробностей для понимания поведения французских агентов после завоевания. См. также Saint-Genois, Inventaire des chartes des comtes de Flandre, p. 305. К этому надо прибавить: Limburg-Stirum, Codex diplomaticus Flandriae, т. I, c. 152 (Bruges, 1889).

рянством, сблизился с наместником. В Брюгге верхи бюргерства искали поддержки у Иоанна Гистеля, одного из вождей аристократии и одного из советников Шатильона. Когда Филипп Красивый покинул Фландрию, то озлобление народной партии дошло до последних пределов. Она увидела, что результатом французского завоевания было лишь усиление в городах господства патрициев, а в сельских местностях — господства рыцарей1.

Поводом к восстанию послужило взимание в Брюгге особого налога для покрытия расходов, связанных с празднествами в честь короля во время посещения им города. Ткачи, валяльщики, стригали, все бедняки, все пролетарии взялись за оружие. Во главе их стал некий ткач Петер Конинк, кривой, малорослый и щуплый человек, который «никогда не имел собственных десяти ливров», но который умел находить слова, возбуждавшие в сердцах гнев и жажду мести2. Он организовал «простой народ», дал ему вождей и двинул его против богатых «leliaerts». Последние стали умолять/ о помощи Иоанна Гистеля и Жака Шатильона. К городу подошел отряд из пятисот рыцарей. По условному сигналу он должен был овладеть городскими воротами, в то время как патриции напали бы на народ. Но заговор был раскрыт. Ремесленники взялись за оружие и оттеснили своих врагов в тот замок, в котором некогда укрылись убийцы Карла Доброго. Часть их была перебита, часть —- взята в плен, и ремесленники захватили власть над городом.

Шатильон беспомощно присутствовал при этих событиях. Он призвал на помощь своего брата, графа Сен-Поля. Во главе отряда французских наемников из гарнизона Куртрэ и массы «leliaerts» он снова подошел к Брюгге, открывшему ему свои ворота. Он приговорил город к лишению

Указ Филиппа Красивого о реформе гентского эшевенства не был выполнен, и коллегия XXXIX продолжала функционировать. См. письмо города Гента Жаку Шатильону у Limburg-Stirum, op. cit., t. I, p. 310, (Bruges, 1879). Романисты XIX в.

присоединили к нему мясника Яна Брейделя и сумели так связать обоих этих людей, изображая их, как воплощение патриотического идеала, что их имена стали неразлучными и памятники им были поставлены на одном и том же постаменте против брюггских торговых рядов. .Однако роль Брейделя, ничтожная после 1302 г., была, кажется, еще меньшей до этого. «Гентские анналы» не упоминают о нем до битвы при Куртрэ. Мы знаем только из рассказа Жилля ле Мюизи (De Smet, Corpus chron. Flandr., t. II, p. 192, 193), воспроизведенного с прибавлением нескольких ошибок в «Recits dun bourgeois de Valenciennes», ed. Kervyn de Lettenhove, p. Ill, что он разграбил в мае 1302 г. замок Маль и несколькими днями позже накинулся на Жака Шатильона при его вступлении в Брюгге. Словом, мы знаем о его участии в восстании этого года лишь на основании источника, возникшего значительно позднее указанных событий, и, кроме того, связанного с французской версией их. К этой же версии относятся легендарные подробности, помещенные позднее в Chronique de Flandre (Hist, et chroniques de Flandre, ed. Kervyn de Lettenhove, t. I, p. 227, 251), откуда они перешли в Rijmkronijk van Vlaenderen, De Smet, Corpus, t. IV, p. 794.

всех его привилегий и сносу городских стен, а для обеспечения его покорности приказал заложить фундамент мощной крепости'.

Это унижение заставило патрициев и ремесленников забыть на время свои раздоры и объединиться для защиты городской автономии. Город обратился с апелляцией к парламенту, который некогда оказал ему такую помощь против графа. Но времена изменились, и весной следующего (1302) года парламент подтвердил приговор Шатильона.

Между тем сведения о случившемся дошли до старшего из сыновей Гюи де Дампьера от второго брака — Иоанна, укрывшегося в Намюрском графстве. Он знал ресурсы Брюгге и настроение рабочего населения и решил, что, может быть, с помощью ткачей и валяльщиков он сумеет свергнуть Шатильона и вернуть обратно графство. Зимой 1301 г. он выработал следующий план. Он свяжет дело своего отца с делом городской демократии и в качестве искусного политика использует возбуждение, царившее во Фландрии2. Конинк, тайно поощряемый им, вернулся в Брюгге. Ремесленники снова поднялись. Королевский бальи, понимая, что всякое сопротивление бесполезно, покинул город в сопровождении большого числа патрициев, боящихся оказаться скомпрометированными, если они останутся в городе во время восстания. Тогда Конинк открыто выступил против Шатильона. Он приказал прекратить снос городских стен и сооружение королевской бастилии.

Несколько недель спустя Гент последовал примеру Брюгге. В нем вспыхнуло грозное восстание против патрициев, которым наместник Филиппа Красивого разрешил взимать новый налог, «maltote», так что и здесь борьба против патрициев превратилась в борьбу против поддерживавшего их французского режима.

Чтобы придать народному движению единое руководство, собрать городской пролетариат под знаменем Фландрии и направить его против Франции, необходим был вождь, который был бы приемлем для всех городов. Он нашелся в графской семье: это был Вильгельм Юлихский.

Вильгельм был, по своей матери, внуком Гюи де Дампьера и младшим братом другого Вильгельма Юлихского, который сражался с французами в кампании 1297 г. и был убит в сражении при Фюрне. Приняв духовный сан, он был маастрихтским пробстом к тому времени, когда разразилась война. Но он был духовным лицом лишь по одежде. Совсем еще молодой,

В 1255 г. после восстания Льежа при Генрихе Динанском епископ Генрих Гельдернский, чтобы удержать город в покорности, тоже построил крепость. Hocsem,

Gesta episcoporum Leodiensium, т. II, с. 291.

Искусная политика Иоанна Намюрского, которому не было тогда еще полных 25 лет, засвидетельствована автором «Гентских анналов», приписывающим ему честь руководства борьбой против Франции. В 1293 г. Гюи де Дампьер поручил ему усмирить восстание намюрцев. /. Borgnet, Carulaire de Namur, t. I, p. 100.

изысканно одетый, красавец, одаренный ярким красноречием и незаурядным умом, он горел желанием отличиться в сражениях и мечтал о чести восстановить авторитет своего дома1. Его дядя, Иоанн Намюрский, поступил правильно, отправив его во Фландрию. Едва вступив в Брюгге, он стал идолом толпы. «Считали чудом, — говорит ван Вельтем, — что этот мальчик явился с востока, чтобы помочь народу в борьбе против Франции...

благословляли небо за его прибытие». Но если ремесленники приняли его с энтузиазмом, то богачи держались в стороне. Стало известно, что Шатильон решил свирепо отомстить за нанесенное королю оскорбление и что в Генте «leliaerts» опять вернулись к власти.

Положение казалось безнадежным. Вильгельм удалился в область Четырех Округов, а вскоре затем — в Намюрское графство. Брюггцы, покинутые им, пали духом. К Шатильону была отправлена депутация, которая сдала ему город при условии, что наиболее скомпрометированным в последних мятежах лицам дано будет время, чтобы покинуть город.

На следующий день (17 мая 1302 г.) Шатильон, чувствуя себя хозяином положения, прибыл окруженный грозной военной свитой. Народ считал, что для него все потеряно. Беглецы были еще недалеко, их вернули. Воспользовавшись ночной темнотой, они добрались до краев крепостных рвов, легко перешли через наполовину разрушенные крепостные валы, вырезали французских часовых и проникли в город. - Это послужил сигналом к общей резне. Солдаты Шатильона, захваченные во сне, были легко перебиты. По улицам раздавался клич Schild et Vriend (щит и друг)2; французы, пытаясь скрыться в толпе, провозглашали его вместе с другими, но их выдавал французский акцент и их беспощадно убивали. В эту страшную ночь, вместе с французами было убито много патрициев. Шатильон с несколькими приближенными к нему лицами успел бежать.

Теперь между королем и Фландрией легло нечто непоправимое. Социальная ненависть сделала свое дело, война была объявлена3.

См. его портрет у Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, p. 379—382. /. Frederich, Note sur le cri de guerre des Matines brugeoises. Bulletin de la Commission ruyale d'Histoire, 5-e serie, t. Ill [1893], p. 263 и далее. Современные историки Фландрии дали этому событию, по аналогии с «Сицилийской вечерней», название «Брюггской заутрени». В источниках того времени его называют «событием брюггской пятницы»

(«le fait dou venredi de Bruges», Limburg-Stirum, Cod. dipl., Flandr., t. II, p. 18, № 201).

Французские хронисты, версию которых принимает г. Функ-Брентано, с. 388 и ел., утверждают, что резня была подготовлена заранее и что Шатильон попал в западню. «Гентские анналы», ч. 26, протестуют против этого обвинения. В действительностисо стороны брюггцев, по-видимому, не было никакого предательства. Ремесленники подумали о сопротивлении, когда увидели, что Шатильон вступил в город в сопровождении отряда вооруженных людей. Охватившие народ гнев и страх объясняют все. Внезапное восстание брюггцев в 1302 г. против