Юнг8 К.doc тема кризисы в псх

Самое плохое во всем этом то, что умные и образован­ные люди живут, даже и не подозревая о возможности таких изменений. Они вступают во вторую половину жиз­ни совершенно неподготовленными. Или, быть может, есть где-нибудь учебные заведения, и не просто средние, а высшие школы для сорокалетних, которые готовили бы их к будущей жизни с ее требованиями так же, как вводят в знание мира и жизни наших молодых людей школы и институты? Нет, мы вступаем во вторую половину жизни крайне неподготовленными; хуже того, мы делаем это, на­ходясь под влиянием ложных представлений наших преж­них истин и идеалов. Мы не можем прожить вечер жизни по той же самой программе, что и утро, потому что того, чего много утром, будет мало вечером, а то, что верно утром, вечером будет уже неверно. Мне приходилось ле­чить слишком многих пожилых людей и заглядывать в со­кровенные уголки их души, чтобы усомниться в истине этого основного правила.

Стареющий человек должен знать, что его жизнь не увеличивается и не расширяется; наоборот, неумолимый внутренний процесс приводит к сужению жизни. Если мо­лодой человек слишком много занимается собственной персоной — это является для него чуть ли не грехом или, по крайней мере, опасностью; для стареющего же чело­века уделять серьезное внимание своей Самости — это обязанность и необходимость. Солнце прячет свои лучи для освещения самого себя, после того как оно расточало свой свет миру. Вместо этого многие пожилые люди пред­почитают превращаться в ипохондриков, скряг, узких пе­дантов и landatores temporis act!⁶ или даже оставаться веч­но молодыми — жалкая замена освещению Самости, но {198} неминуемое следствие того заблуждения, что вторая по­ловина жизни должна управляться принципами первой.

Только что я говорил, что у нас нет школ для сорока­летних. Это не совсем верно. Наши религии с давних пор являются или когда-то были такими школами. Но для скольких людей они еще ими являются? Сколько пожи­лых людей действительно были воспитаны в одной из та­ких школ для тайны второй половины жизни, для старо­сти, смерти и вечности?

Разумеется, человек не жил бы семьдесят и восемьде­сят лет, если бы такая продолжительность жизни не соот­ветствовала смыслу его вида. Поэтому вечер его жизни также должен иметь свой смысл и цель, он не может быть жалким придатком утра. Несомненно, смыслом утра явля­ется развитие индивида, его устройство во внешнем мире, продолжение рода и забота о потомстве. Это является очевидной природной целью. Но если эта цель достигнута, и достигнута даже с избытком, должно ли приобретение денег, дальнейшее завоевание и расширение пространства своего существования переходить за рамки разумного смысла? Тот, кто подобным образом без нужды переносит закон утра, то есть природную цель, на вторую половину жизни, должен считаться с душевными потерями точно так же, как юноша, пытающийся перенести свой детский эгоизм в зрелый возраст, должен расплачиваться за это свое заблуждение социальным неуспехом. Приобретение денег, социальное существование, семья, потомство пред­ставляют собой всего лишь природу, но не культуру. Куль­тура находится по ту сторону природной цели. Тогда, мо­жет быть, культура является смыслом и целью второй по­ловины жизни?

У первобытных племен, например, мы видим, что почти всегда старики являются хранителями таинств и законов, а в этом и выражается прежде всего культура племени. Как обстоит дело в этом смысле у нас? Где мудрость на­ших стариков? Где их секреты и вещие сны? Скорее ста­рики у нас чуть ли не пытаются подражать молодым. В Америке считается, так сказать, идеалом, если отец явля­ется братом для своих сыновей, а мать где только мож­но — младшей сестрой своей дочери.

Я не знаю, что в этом заблуждении можно отнести к реакции на преувеличение в прошлом статуса и что к {199} ложным идеалам. Последние, несомненно, имеются: ко­нечный пункт для таких людей находится не впереди, а позади них. Поэтому они устремляются назад. Можно со­гласиться с ними в том, что трудно увидеть, какие другие конечные пункты должны быть во второй половине жизни по сравнению с целями первой: расширением жизни, по­лезностью, дееспособностью, утверждением в социаль­ной жизни, предусмотрительным подыскиванием подхо­дящей пары и хорошего положения для своего потомст­ва — цель жизни достигнута! К сожалению, это не может являться достаточным смыслом и целью для многих лю­дей, усматривающих в старении только лишь угасание жизни и ощущающих, что их прежние идеалы поблекли и изжили себя. Конечно, если бы эти люди еще раньше ус­пели наполнить до краев и опустошить до дна чашу своей жизни, то теперь они чувствовали бы себя, пожалуй, ина­че; их бы ничего не удерживало, все, что могло сгореть, сгорело бы, и спокойствие старости было бы для них же­ланным. Но нам нельзя забывать, что мало кто из людей умеет жить и что искусство жить является к тому же са­мым важным и самым редким из всех искусств — исчер­пать всю чашу красоты, кому это удавалось? Так что для большинства людей слишком многое остается непережи­тым — часто даже возможности, которые они не смогли бы реализовать при всем желании, — и, таким образом, они переступают через порог старости с неудовлетворен­ными притязаниями, которые невольно заставляют их смотреть назад.

Таким людям смотреть назад особенно пагубно. Им скорее нужна перспектива, прицельная точка в будущем. Поэтому во всех основных религиях имеются свои заве­рения относительно потусторонней жизни, есть своя сто­ящая над миром цель, которая позволяет смертному про­жить вторую половину жизни с такой же целенаправлен­ностью, что и первую. Однако насколько убедительны для современного человека цели расширения и кульминации жизни, настолько же сомнительна или прямо-таки неверо­ятна для него идея продолжения жизни после смерти. И все же конец жизни, то есть смерть, может быть разум­ной целью лишь в том случае, если либо жизнь настолько ужасна, что в конце концов радуешься ее завершению, либо когда есть убеждение, что солнце с такой же {200} последовательностью, с какой оно поднимается к полудню, стремится к своему закату, «чтобы светить дальним наро­дам». Однако верование является сегодня столь нелегким искусством, что для части человечества — особенно обра­зованной — оно стало почти недоступным. Мы слишком приучены к мысли, что in puncto⁷ бессмертия и т.п. суще­ствуют различные противоречивые мнения и нет никаких убедительных доказательств. Поскольку нашим современ­ным лозунгом, имеющим, по-видимому, безусловную убе­дительную силу, является наука, то хотелось бы иметь «научные» доказательства. Но мыслящие образованные люди знают совершенно точно, что подобные доказатель­ства относятся к числу философских невозможностей. Об этом просто ничего нельзя узнать.

Могу ли я утверждать здесь, что по тем же причинам нам не дано знать, происходит ли все же что-нибудь после смерти или нет? Ответ является поп liquet⁸, ни положи­тельным, ни отрицательным. Мы просто не знаем об этом ничего научно определенного и тем самым находимся точ­но в таком же положении, как, например, при обсужде­нии вопроса, обитаем Марс или нет; при этом с жителями Марса, если они существуют на самом деле, совершенно ничего не происходит, независимо от того, соглашаемся мы с их существованием либо его отрицаем. Они могут быть, а могут и не быть. Таким же образом обстоит дело с так называемым бессмертием, и поэтому мы можем от­ложить проблему ad acta⁹.

Здесь, однако, пробуждается моя совесть врача, кото­рая велит мне высказать еще кое-какие важные сообра­жения по этому вопросу. Я обнаружил, что целенаправ­ленная жизнь в целом лучше, богаче, здоровее, чем бес­цельная, и что лучше идти вперед вместе со временем, чем назад против времени. Врачевателю души пожилой чело­век, неспособный расстаться с жизнью, кажется таким же слабым и больным, как и юноша, который не в состо­янии ее построить. И в самом деле, как в том, так и в другом случае речь часто идет об одной и той же детской жадности, о том же самом страхе, об одном и том же {201} упрямстве и своеволии. Как врач я убежден, что, так ска­зать, гигиеничнее видеть в смерти цель, к которой нужно стремиться, и что сопротивление этому является чем-то нездоровым и ненормальным, потому что оно делает вто­рую половину жизни бесцельной. Поэтому, исходя из точ­ки зрения душевной гигиены, я нахожу чрезвычайно ра­зумными все религии, которые имеют цель, стоящую над миром. Если я живу в доме и знаю, что в течение двух недель он рухнет на мою голову, то эти мысли нанесут ущерб всем моим жизненным функциям; если же я, на­против, чувствую себя уверенным, то смогу спокойно и нормально в нем жить. Следовательно, с психотерапевти­ческой точки зрения было бы лучше, если бы мы могли думать, что смерть — это всего лишь переходный период, часть неизвестного большого и долгого процесса жизни.

Хотя большинство людей не знает, зачем нужна орга­низму поваренная соль, все, однако же, ее требуют, ру­ководствуясь инстинктивной потребностью. Так же об­стоит дело и с душевными фактами. Большинство людей давно уже ощутили потребность в продолжении сущест­вования. Поэтому мы со своей констатацией находимся не в стороне, а посередине магистрального пути жизни чело­вечества. А значит, с позиции жизни мы рассуждаем пра­вильно, даже если и не вполне понимаем, о чем думаем.

Да и вообще, мы когда-нибудь понимаем то, о чем ду­маем? Мы понимаем только такое мышление, которое представляет собой не что иное, как уравнение, из кото­рого никогда не получится более того, что нами в него вложено. Это интеллект. Но кроме него существует мыш­ление в элементарных образах, символах, более древних, чем исторический человек, которые издавна являются у него врожденными и которые, переживая все поколения и оставаясь вечно живыми, составляют подпочву нашей души. Полноценная жизнь возможна лишь в согласии с ними; мудрость — это возвращение к ним. В действитель­ности речь не идет ни о вере, ни о знании; речь идет о согласовании нашего мышления с первообразами бессоз­нательного, порождающими любую мысль, над разгадкой которой постоянно бьется наше сознание. И одной из этих архаичных мыслей является идея о жизни по ту сторону смерти. Наука несоизмерима с этими первообразами. Это иррациональные данности, априорные условия воображения, {202} которые просто есть, а их закономерность и полно­мочия наука может исследовать только a posteriori, при­мерно как функцию щитовидной железы, которая до XIX столетия также считалась бесполезным органом. Для меня первообразы являются чем-то своего рода органами души, о которых я забочусь по мере возможного; поэтому я обязан сказать пожилому пациенту. «Ваш образ бога или ваша идея бессмертия атрофирована, из-за этого у вас на­рушен обмен веществ». Древнее φάρμακον άδανασίαζ ле­карство бессмертия, более богато смыслом и глубже, чем мы полагаем.

В заключение я бы хотел на миг вернуться к сравнению с солнцем. 180 градусов нашей жизненной дуги распада­ются на четыре части. Первая, восточная четверть, пред­ставляет собой детство, то беспроблемное состояние, где мы являемся проблемой для других, но пока еще не осоз­наем собственной проблематики. Осознанная проблематика распространяется на вторую и третью четверти, а в последней четверти, в старости, мы вновь погружаемся в то состояние, где мы, не заботясь о своем состоянии со­знания, опять скорее становимся проблемой для других. Детство и старость, хотя и чрезвычайно отличаются друг от друга, имеют все же нечто общее, а именно погружен­ность в бессознательное. Поскольку душа ребенка разви­вается из бессознательного, то в его психологии, тоже весьма непростой, разобраться все же легче, чем в психо­логии старца, который снова погружается в бессознатель­ное и постепенно в нем растворяется. Детство и старость представляют собой беспроблемные состояния жизни, по­этому я их здесь и не рассматривал. {203}

1 Доклад, опубликованный в сокращении в: Neue Zurcher Zeitung (Zurich. 14/16, MSrz 1950.) [Ges. Werke VIII (1967)].

2 Следовательно, узнавание основывается на представленной в сознании взаимосвязи психических содержаний. — Авт.

3 Немецкое выражение Flegeljahre (переходный возраст) до­словно переводится как «годы дерзости, невоспитанности, грубо­сти». — Перев.

4 По желанию; по своему усмотрению; как захочется или сколь­ко угодно (лат.). — Перев.

5 Если бы молодость умела, если бы старость могла (франц.). — Перед.

6 Апологеты минувшего времени (лат.). — Дерев.

7 В отношении (лат.). — Перев.

8 Не ясно (лат.). — Перев.

9 В дело, в архив. Пометка на деловых бумагах (лат.). — Перев.