Григорьев А.А. И.С. Тургенев и его деятельность (по поводу романа Дворянское гнездо)
.docxТаков -- отец Лаврецкого, представитель обыкновенных образованных людей предшествовавшей двадцатым годам эпохи XIX века, эпохи, которой корни не в XIX, а в XVIII веке.
Равнодушие, если не озлобление, должны были мы все, дети XIX века, чувствовать первоначально к XVIII веку, являвшемуся нам всем, более или менее, в подобных представителях... Хорошо художнику и его читателям относиться к подобным личностям как к типам, но кто, как Федор Лаврецкий, вынес на себе всю тяжесть зависимости от подобного типа в жизни, тот, по освобождении из-под гнета, законно мог почувствовать, что жизнь перед ним открывается.
Ведь это тип не простой, а тип реформаторский. Ведь он ломает жизнь по своему личному капризу, где только может, ведь он своими бестолковыми реформаторскими замашками и оскорбляет, и, -- когда эти реформаторские замашки оказываются мыльными пузырями, -- возбуждает к себе невольное презрение. Ведь когда перелом совершился с Иваном Петро-
вичем, "сыну его уже пошел девятнадцатый год, и он начинал размышлять и высвобождаться из-под гнета давившей его руки; он и прежде замечал разладицу между словами и делами отца, между его широкими либеральными теориями и черствым, мелким деспотизмом: но он не ожидал такого крутого перелома. Застарелый эгоист вдруг выказался весь..."
Естественно, что в душе его глубоко должна была залечь любовь к тому именно, что ломал или пускался ломать его отец, -- естественно, что он, человек страстный, впечатлительный и вместе мягкий, останется на всю жизнь романтиком, то есть человеком волнения, сумерек, переходной эпохи.
Когда Иван Петрович принялся за его воспитание, он уже не был то, что называется tabula rasa20, -- он уже напитался воздухом окружавшего его быта под деспотическим, но все-таки менее давящим влиянием "колотовки" Глафиры Петровны.
"В обществе этой наставницы, тетки, да старой сенной девушки, Васильевны, провел Федя целых четыре года. Бывало, сидит он в уголку с своими "Эмблемами" -- сидит, сидит: в низкой комнате пахнет гераниумом, тускло горит одна сальная свеча, сверчок трещит однообразно, словно скучает, маленькие стенные часы торопливо чикают на стене, мышь украдкой скребется и грызет за обоями, -- а три старые девы, словно Парки, молча и быстро шевелят спицами, тени от рук их то бегают, то странно дрожат в полутьме, -- и странные, также полутемные мысли роятся в голове ребенка. Никто бы не назвал Федю интересным дитятей; он был довольно бледен, но толст, нескладно сложен и неловок, -- настоящий мужик, по выражению Глафиры Петровны; бледность скоро бы исчезла с его лица, если б его почаще выпускали на воздух. Учился он порядочно, хотя часто ленился; он никогда не плакал; зато по временам находило на него дикое упрямство; тогда уже никто не мог с ним сладить. Федя не любил никого из окружавших его... Горе сердцу, не любившему смолоду!"
Когда уже есть подобные заложения в натуре, то никакая система воспитания не истребит их. А система воспитания приложена была притом совсем противоположная натуре ребенка:
"Таким-то нашел его Иван Петрович и, не теряя времени, принялся применять к нему свою систему. -- Я из него хочу сделать человека прежде всего, un homme21, -- сказал он Глафире Петровне, -- и не только человека, но спартанца. -- Исполнение своего намерения Иван Петрович начал с того, что одел сына по-шотландски; двенадцатилетний малый стал ходить с обнаженными икрами и с петушьим пером на складном картузе; шведку заменил молодой швейцарец, изучивший все тонкости гимнастики; музыку, как занятие недостойное мужчины, изгнали навсегда; естественные науки, международное право, математика, столярное ремесло, по совету Жан-Жака Руссо, и геральдика, для поддержания рыцарских чувств, -- вот чем должен был заниматься будущий "человек"; его будили в четыре часа утра, тотчас окачивали холодной водой и заставляли бегать вокруг столба на веревке; ел он раз в день, по одному блюду, ездил верхом, стрелял из арбалета; при всяком удобном случае упражнялся, по примеру родителя, в твердости воли и каждый вечер вносил в особую книгу отчет прошедшего дня и свои впечатления; а Иван Петрович, со своей стороны, писал ему наставления по-французски, в которых он называл его mon fils и говорил ему vous22. По-русски Федя говорил отцу "ты", но в его присутствии не смел садиться. "Система" сбила с толку мальчика, поселила путаницу в его голову, притиснула ее; но зато на его здоровье новый образ жизни благодетельно подействовал: сначала он схватил горячку, но вскоре справился и стал молодцом. Отец гордился им и называл его на своем странном наречии: сын натуры, произведение мое. Когда Феде минул шестнадцатый год, Иван Петрович почел за долг заблаговременно поселить в него презрение к женскому полу, -- и молодой спартанец, с робостью на душе, с первым пухом на губах, полный соков, сил и крови, уже старался казаться равнодушным, холодным и грубым".
Результатов система чисто внешняя могла добиться только внешних, да и то на время... В гнете "колотовки" была своего рода поэзия, в гнете Ивана Петровича никакой, и когда умирает Иван Петрович, жизнь открывается впервые перед Лаврецким!
XXVI
Спартанская система воспитания, как всякая теория, нисколько не приготовила Лаврецкого к жизни... Лучшее, что дала ему жизнь, было сознание недостатков воспитания. Превосходно характеризует Тургенев умственное и нравственное состояние своего героя в эту эпоху его развития. "В последние пять лет, -- говорит он о Лаврецком, -- он много прочел и кое-что увидел; много мыслей перебродило в его голове; любой профессор позавидовал бы некоторым его познаниям, но в то же время он не знал многого, что каждому гимназисту давным-давно известно. Лаврецкий сознавал, что он не свободен, он втайне сознавал себя чудаком". Опять верная художественно и в высочайшей степени верная же исторически черта, характеризующая множество людей послепушкинской эпохи. Это уже не та эпоха, когда
...учились понемногу.
Чему-нибудь и как-нибудь23.
Нет -- это эпоха серьезных знаний с огромными пробелами, знаний, приобретенных большею частию саморазвитием, самомышлением, -- эпоха Белинских, Кольцовых и многих, весьма многих из нас, если не всех поголовно...
Особенность Лаврецкого в том еще, что над ним тяготеет совершенно уродливое воспитание.
"Недобрую шутку сыграл англоман с своим сыном; капризное воспитание принесло свои плоды. Долгие годы он безотчетно смирялся перед отцом своим; когда же, наконец, он разгадал его, дело уже было сделано, привычка вкоренилась. Он не умел сходиться с людьми, двадцати трех лет от роду, с неукротимой жаждой любви в пристыженном сердце, он еще ни одной женщине не смел взглянуть в глаза. При его уме, ясном и здравом, но несколько тяжелом, при его наклонности к упрямству, созерцанию и лени, ему бы следовало с ранних лет попасть в жизненный водоворот, а его продержали в искусственном уединении..."
Не одна теоретически спартанская система воспитания может произвести подобный результат... Всякий гнет, всякий деспотизм произвел бы подобный же, с другими, может быть, оттенками, -- но подобный же. Я разумею, впрочем, гнет деспотизма домашнего, а не общественного воспитания: последний производит другие, столь же горькие, но совершенно другие результаты.
Дело в том только, что Лаврецкий, вступая в жизнь с жаждою жить, лишен всякого понимания жизни, всяких средств прямого сближения с жизнию; и что он должен непременно разбиться при столкновении с жизнию.
С поразительною логичностью, вовсе не имея в виду заданной наперед темы, ведет художник создаваемый им характер...
Жажда любви томит Лаврецкого, но дело в том, чего, к сожалению, не развил и не досказал Тургенев, -- дело в том, что самая жажда любви носит у Лаврецкого характер любви той эпохи, к которой он принадлежит. Предмет любви Тургенев указал своему Лаврецкому совершенно верно, но мало остановился на причинах любви. Лаврецкий должен был необходимо влюбиться в Варвару Павловну, о которой энтузиаст -- Михалевич выражается так: "Это, брат ты мой, -- эта девушка изумительное, гениальное существо, артистка в настоящем смысле слова, и притом предобрая..." Но почему жажда любви у него устремилась не на первую хорошенькую женщину, хоть бы она была горничная, а непременно на исключительную, по крайней мере, на кажущуюся исключительною женскую личность, и личность тонко развитую, почему первое чувство любви есть у Лаврецкого некоторым образом сделанное, искусственное, подготовленное мечтами об идеале -- не показано, -- хотя из намека, что появление Михалевича подле этой женщины показалось Лаврецкому "знаменательно и странно", из этого намека очевидно, что перед автором носилась типическая любовь людей эпохи, которой Лаврецкий является представителем...
Вообще вся эпоха саморазвития Лаврецкого очерчена только верно в своих основах, но не художественно полно, набросана, видимо, наскоро. Самые главы, в которых рассказывается эта эпоха и завязывается трагический узел, судьба Лаврецкого, странно коротки в сравнении с другими главами.
Самое лицо Варвары Павловны, глубоко понятое и, по возвращении ее из-за границы, очерченное рельефно, -- здесь только набросано. Вследствие такой наброски в ее личности есть явные противоречия.
Вспомните, какою она является на первый раз:
"Ноги подкашивались у спартанца, когда Михалевич ввел его в довольно плохо убранную гостиную Коробьиных и представил хозяевам. Но овладевшее им чувство робости скоро исчезло: в генерале врожденное всем русским добродушие еще усугублялось тою особенного рода приветливостью, которая свойственна всем немного замаранным людям; генеральша как-то скоро стушевалась; что же касается до Варвары Павловны, то она была так спокойна и самоуверенно-ласкова, что всякий в ее присутствии тотчас чувствовал себя как бы дома; притом от всего ее пленительного тела, от улыбавшихся глаз, от невинно-покатых плечей и бледно-розовых рук, от легкой и в то же время как бы усталой походки, от самого звука ее голоса, замедленного, сладкого, -- веяло неуловимой, как тонкий запах, вкрадчивой прелестью, мягкой, пока еще стыдливой, негой, чем-то таким, что словами передать трудно, но что трогало и возбуждало, -- и уже, конечно, возбуждало не робость. Лаврецкий навел речь на театр, на вчерашнее представление: она тотчас сама заговорила о Мочалове и не ограничилась одними восклицаниями и вздохами, но произнесла несколько верных и женски проницательных замечаний насчет его игры. Михалевич упомянул о музыке; она, не чинясь, села за фортепьяно и отчетливо сыграла несколько шопеновских мазурок, тогда только что входивших в моду".
Сличите это с изображением Варвары Павловны по возвращении ее из-за границы... В беседе с Паншиным: "Варвара Павловна показала себя большой философкой -- на все у нее являлся готовый ответ; она ни над чем не колебалась, не сомневалась ни в чем; заметно было, что она много и часто беседовала с умными людьми разных разборов. Все ее мысли, чувства вращались около Парижа. Паншин повел разговор на литературу, -- оказалось, что она, так же как и он, читала одни французские книжки: Жорж: Санд приводил ее в негодование, Бальзака она уважала, хотя он ее утомлял, в Сю и Скрибе видела великих сердцеведов, обожала Дюма и Феваля; в душе она им всем предпочитала Поль де Кока, хотя даже имени его не упомянула".
Тут очевидное противоречие с прежней Варварой Павловной, сочувствующей Мочалову, артисткой по натуре.
Вообще изображение Варвары Павловны страждет теми же недостатками против художественной правды, как изображение Паншина. Как к Паншину больше бы шло внешнее понимание Бетховена, так к Варваре Павловне -- внешнее понимание Ж. Санда. Образ вышел бы менее резкий, но зато несравненно более правдивый.
XXVII
Резкость, или, лучше сказать, недоделанность художественного представления типа Варвары Павловны, есть, впрочем, резкость только по отношению к Тургеневу; ибо сравните Варвару Павловну хоть, например, с барыней, выведенной в повести г. Крестовского "Фразы", -- Варвара Павловна выиграет на сто процентов относительной мягкостью изображения.
Дело, только в том, что Варвара Павловна, как и Паншин, -- лица не центральные, даже не самостоятельные, не картины, а оттеняющие: один Лаврецкого, другая Лизу. Дело все в Лаврецком и в Лизе -- узел драмы в их отношениях. Смысл этих отношений слишком ясен, чтобы о нем надобно было толковать долго. Человек, живший долго мечтательными, сделанными идеалами, разбившийся на этих идеалах, встречает, но поздно, в своей бытовой действительности простую, цельную, целомудренную женскую натуру, всю из покорности долгу, из глубоких сердечных верований, женской преданности, из самопожертвования, простирающегося до всего, кроме забвения долга... Женщина с мечтательным, сосредоточенным и затаенно-страстным характером встречает человека простого и целомудренного по натуре, но пережившего много, пугающего ее пережитою им жизнию, в которой сокрушилось у него множество верований, и влекущего ее к себе неотразимо. Влечет ее к нему и сожаление к нему, и непосредственно простое понимание его простого благородства... Драма их ведена с таким высоким художническим искусством, с такою глубиною анализа, с такою сердечностью, каким до сих пор не было примера... Следить за этою драмою во всех ее явлениях значило бы рассказывать содержание "Дворянского гнезда", всем давно известное, всеми чувствующими людьми давно перечувствованное, -- да было бы и вне моей задачи, -- задачи истолкования типов, являющихся вообще в деятельности Тургенева и в последнем произведении его в особенности.
Кончаю поэтому мои длинные рапсодии по поводу Тургенева и "Дворянского гнезда" анализом типа Лизы. В отношении к самой драме выскажу только два замечания: 1) относительно Лемма, уже мной высказанное, что Лемм, видимо, приделан к драме для того только, чтобы выражалось поэтически лирическое настроение Лаврецкого в иные минуты, и 2) высказанное мною самому поэту тотчас же по прочтении "Дворянского гнезда" -- это то, что он слишком поторопился ложным известием о смерти жены Лаврецкого -- недостаточно затянул, завлек Лаврецкого и Лизу в психически безвыходное положение. Недостаток силы, энергии в манере -- результат женственно-мягкой впечатлительности тургеневского творчества -- сказался и здесь, как повсюду.
Обращаясь к типу Лизы, я прежде всего скажу о важности и значении этого типа в нашей современной жизни.
Русский идеал женщины до сих пор, увы! выразился вполне только в Татьяне, да, кажется, дальше этих граней пока и не пойдет.
Прежде всего, где и у кого, кроме Пушкина, явилась русская женщина, то есть русская идеальная женщина?.. Положительно нигде. Княжна Мери Лермонтова -- экзотическое растение; прелестный образ, мелькающий у него в "Сказке для детей", эта "маленькая Нина", с одной стороны, -- высокопоэтический каприз, с другой, -- выражение трагического протеста, -- женщина, которая
...ускользнет, как змея,
Вспорхнет и умчится, как птичка24, --
столь ясная в лирическом стихотворении его, -- тоже каприз великой поэтической личности, а не идеал общий, объективный.
Гоголь не создал ни одного женского идеала, а принялся было создавать-- вышла чудовищная Улинька25. Островский тоньше и глубже всех подметил некоторые особенности русского идеала женщины и в своей Любови Гордеевне, и в своей Груше, но это только черты, намеки мастерские, тонкие, прелестные, но все-таки намеки и очерки. В самом полном женском лице своем, в Марье Андреевне26 -- типе высоком по поэтической задаче, оригинально задуманном и оригинально поставленном, но не выразившемся живыми чертами, живою речью, -- отразился опять образ Татьяны. Перед Толстым, в его "Двух гусарах", -- во второй половине этого этюда, мелькает прелестный, самобытный, объективно идеальный женский образ, да так и промелькнул этюдой, ничего не сказавши собою. Самые лирики наши в этом отношении то причудливо капризничают, как Фет, в своем идеале, созданном из игры лунных лучей или из блестящей пыли снегов, то -- как Полонский -- туманно любят "ложь в виде женщины милой", то -- как Майков -- рисуют по какой-то обязанности идеалы пластические и классические, нося искренно в душе совершенно иные27, то -- как Некрасов -- всю силу таланта и всю накипевшую горечь души употребляют на то, чтобы повторять лермонтовскую "Соседку".
А требование идеала, требование женщины, русской женщины слышно отовсюду. Первое, что заговорили о последнем романе Гончарова его жаркие поклонники, было то, что здесь, в этом романе, впервые после Татьяны является русский идеал женщины. Этому впервые нечего удивляться -- особенно мне. провозглашавшему некогда о новом слове по поводу Марьи Андреевны Островского. Наши различные провозглашения, несмотря на свои смешные стороны -- имеют и стороны очень серьезные. Мы ждем от наших художников разрешения волнующих нас вопросов и исканий: мы жадно хватаемся за всякую попытку художественного разрешения, и до сих пор все разрешения, кроме Татьяны, Марьи Андреевны да тургеневской Лизы -- оказываются более или менее несостоятельными перед судом общего сознания.
Гончаровская Ольга... Да сохранит Господь Бог от гончаровской Ольги в ее зрелых, а тем более почтенных летах, самых жарких ее поклонников -- вот ведь все, что скажет русский человек об этом хитро, умно и грациозно нарисованном женском образе. С одной стороны -- она чуть что не Улинька, подымающая падшего Тентетникова, с другой -- холодная и расчетливая резонерка, будущая чиновница -- директорша департамента или, по крайней мере, начальница отделения, от которой "убегом уйдешь -- в Сибирь Тобольский"28, не то что на Выборгскую сторону, где спасся от нее Обломов. У русского человека есть непобедимое отвращение к подымающим его до вершины своего развития женщинам, -- да и вообще замечено, что таковых любят только мальчики, едва скинувшие курточки. От такого идеала непосредственное чувство действительно прямо повлечет к Агафье Матвеевне, которая далеко не идеал, но в которой есть несколько черт, свойственных нашему идеалу, -- и явилось бы более, если бы автор "Обыкновенной истории" и "Обломова" был побольше поэт, верил бы больше своим душевным сочувствиям, а не сочинял бы себе из этих сочувствий какого-то пугала, которое надобно преследовать.
Кого же еще прикажете вспомнить из наших женщин? Любовь Александровну Круциферскую?29 Опять не идеал, а исключительное трагическое положение.
Остается положительно только Татьяна пушкинская с ее отражениями. Отражениями -- и задачу Марьи Андреевны, и художественно созданный образ Лизы -- называю я, конечно, не в смысле копий. Насколько оригинальны и действительны положения, в которые поставлена Марья Андреевна и которые говорят за нее гораздо лучше, чем она сама говорит, насколько оригинально лицо Лизы -- все знают. Но ни Марья Андреевна, ни Лиза нейдут дальше того идеала, который сам поэт называл:
Татьяны милый идеал...30 --
в который положил он все сочувствия своей великой души, умевшей на все отзываться жарко -- и на пластические образы, и на ту красоту, перед которой
Ты остановишься невольно,
Благоговея богомольно
Перед святыней красоты31,
и на трагически капризные существования, которые совершают свой путь.
Как беззаконная комета
В кругу расчисленных светил...32
Дальше его мы пока не пошли, и словом о нем заключаю я рассуждения о поэте нашей эпохи, в котором с наибольшею полнотою, хотя в иных, соответственных нашей эпохе формах, повторился почти всесторонне его нравственный процесс.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые: "Русское слово", 1859, NoNo 4, 5, 6 и 8.
Эти письма были написаны графу Григорию Александровичу Кушелеву-Безбородко, меценату и писателю, основавшему журнал "Русское слово" и пригласившему Ап. Григорьева сотрудничать в нем. Поскольку разбор романа "Дворянское гнездо" Ивана Сергеевича Тургенева начинается с третьей статьи настоящего произведения Ап. Григорьева, постольку и мы эту публикацию начинаем с главы XV третьей статьи.
Статья третья
1 "...впечатление, равное которому в другом, впрочем, роде, изо всех литературных явлений нынешнего и даже прошлого года произвела еще "Воспитанница" Островского". -- Это произведение А.Н. Островского было опубликовано в журнале "Библиотека для чтения", 1859, No 1.
2 "не гомункулус Вагнера" -- не искусственный человек, сотворенный ученым Вагнером (См.: Гёте. "Фауст").
3"..."Фауста"" -- Павел Александрович -- герой повести И.С. Тургенева "Фауст" (1856).
4 "кто читают "Прекрасную астраханку", "Атамана Бурю"". -- Эти названные здесь лубочные романы называются "Прекрасная астраханка, или Хижина на берегу реки Оки" (1836) и "Атаман Буря, или Вольница заволжская" (1835).
5 "...m-me de Lavretzky, cette grande dame si distinguée, qui demeure rue de P". -- Г-же Лаврецкой, знатной даме, такой изящной, которая проживает на улице П. (франц.).
6 "...gros bonhomme de mari" -- муж -- добрый толстяк (франц.).
7 "Русская сметливость... даже самоучку Полевого ставила выше Кузена". -- H.A. Полевого считали учеником французского философа-эклектика В. Кузена; на самом же деле его эстетика периода "Московского телеграфа" (1825--1834) была значительно прогрессивнее, нежели теория Кузена.
8 Цитата из стихотворения "Монолог" Н.П. Огарева.
9 "переходя ins Unendliche с Гёте и сливаясь с жизнию des absoluten Geistes". -- Переходя из бесконечного с Гёте и сливаясь с жизнью Абсолютного духа.
10 Цитата из рецензии В. Г. Белинского на роман "Наталья" (1835) французской писательницы Шарль де Монпеза.
11 "Дело не в результатах -- дело в процессе, который приводит к результатам, как сказал один из великих учителей XIX века в своей феноменологии..." -- Речь идет о высказывании Гегеля в "Феноменологии духа" (1807).
12 Цитата из стихотворения Н.П. Огарева "Друзьям".
13 "...слово "обломовцы" стало на время модным словом". -- После публикации статьи H.A. Добролюбова "Что такое обломовщина?" ("Современник", 1859, No5).
14 "obrava!" -- ну и хороша! (итал.).
15 Цитата из стихотворения "Монолог" Н.П. Огарева.
16 "tour de force" -- большое усилие, напряжение (франц.).
17 "le cadastre" -- кадастр, роспись землевладений для их расценки и налогов (франц.).
18 "Une nature poétique, -- заговорила Марья Дмитриевна, -- конечно, не может пахать... et puis, вы призваны, Владимир Николаич, делать все en grand". -- Поэтическая натура... и к томуже... с размахом (франц.).
19 "Паншин ... нивелер" -- уравнитель (от франц. niveler -- уравнивать).
20 "... явится ли он в исполненной претензий комедии графа Соллогуба, в лице Надимова, в больном ли создании Гоголя, в лице Костанжогло, в посягающих ли на лавреатство драматических произведениях г. Львова или в блестящем произведении любимого и уважаемого таланта, каков Писемский, в лице Калиновича". -- См.: комедии В.А. Соллогуба "Чиновник" (1856) и Н.М. Львова "Свет не без добрых людей" (1857) и "Предубеждение" (1858), а также второй том "Мертвых душ" Н.В. Гоголя и роман А.Ф. Писемского "Тысяча душ".
21 "c'est même très chic" -- это же очень шикарно (франц.).
22 "un charmant gargon" -- славный малый (франц.).
23 "лица, не дослуживающие четырнадцати лет и пяти месяцев до пряжки". -- До знака выслуги за пятнадцать лет безупречной службы.
24 "motto" -- девиз (итал.).
25 Цитата из стихотворения М.Ю. Лермонтова "Не верь себе..." (1839).
26 Цитата из стихотворения A.C. Пушкина "Портрет" (1828).
27 "...звучит великою песнию германского поэта о радости..." -- Этой "песнью" является ода Шиллера "К радости" (1785).
28 "Das Dort wird niemals Hier". -- "Там никогда не станет Здесь..." (нем.). -- Цитата из стихотворения Шиллера "Пилигрим" (1803).
29 "Ewig jung ist nur die Fantasie". -- "Вечно юна только фантазия" (нем.). -- Цитата из стихотворения Шиллера "К друзьям" (1802).
30 "указал Гёте в одной песне в "Wilhelm Meister's Wanderjahren":
Und dem unbedingten Triebe
Folget Freude, folget Rat,
Und dein Streben, sei's in liebe,
Und dein Leben sei die Tat.
"И за безусловным влечением следует радость, следует разум, и твое стремление да будет в любви, и твоя жизнь да будет деянье" (нем.). -- См.: Гёте. "Годы странствий Вильгельма Мейстера", кн. 3, гл. 1.
31 "Im Reiche der ewig jungen Fantasie". -- В царстве вечно юной фантазии (нем.).
32 "El Magico prodigioso" -- "Маг-чудодей" (испан.).
33 Перевод стихотворения "Завещание" Гёте с немецкого осуществлен Ап. Григорьевым.
34 "Daß wir uns in ihr zerstreuen, darum ist die Welt so groß".
-- Мир потому так велик, чтобы мы могли в нем рассеяться (нем.).
35 "Kopf und Arm mit heitern Kräften überall sind sie zu Haus".
-- Бодрые голова и руки всюду как дома (нем.).
36 Цитируется строфа не из "Старого дома" Н. Огарева, а из "Nocturno".
37 Цитата из стихотворения М.Ю. Лермонтова "Утес" (1841).
38 "Он наш, он нам родной, нам, русским людям, какими сделала нас реформа". -- Очевидно, реформы Петра I.
Статья четвертая и последняя
1 Цитата из стихотворения A.C. Пушкина "Пророк" (1826).
2 "...трагическая черта в величавых ликах олимпийских изваяний, глубоко подмеченная Гегелем". -- См.: кн. 2, отд. 2, гл. 2 "Эстетики" Гегеля.
3 "таинственные и грозные для олимпийцев провещания эсхиловского Промифея". -- Речь идет о трагедии Эсхила "Прометей".
4 Цитата из "Системы трансцендентального идеализма" (1800) Шеллинга (р.6, § 3)
5 "profession de foi" -- исповедание веры (франц.).
8 "Рассказ его "Иван Савич Поджабрин", написанный, как говорят, прежде, но напечатанный после "Обыкновенной
истории"". -- Очерк "Иван Саввич Поджабрин", написанный в 1842 году, вышел в 1848 году.
7 ""Обыкновенная история" понравилась даже отжившему поколению, даже старичкам, даже, помнится... "Северной пчеле"". -- В двух номерах "Северной пчелы" (No 88, 89) в 1847 году появилась рецензия на роман "Обыкновенная история" И.А. Гончарова реакционного журналиста Л. Бранта.
8 "родственники разных барышень вовсе не такие звери, какими они кажутся писателям, что даже и особенно грязны являются они только потому, что какому-нибудь меланхолическому автору хотелось в виде особенной добродетели выставить чистоплотность какой-нибудь Наташи..." -- Речь идет о повести И.И. Панаева "Родственники" (1847).
9 "...г. де Пуле, статьи, которую журнал не печатает всю только потому, что уже дважды высказал о произведении г. Гончарова свое мнение". -- Прежде всего, в статье Г.А. Кушелева-Безбородко "О значении романа нравов в наше время" ("Русское слово", 1859, No 7).
10 "plus royalistes que le roi" -- более роялисты, чем король (франц.).
11 "Критик, сильно хлопочущий об освобождении искусства от порабощения, в увлечении своем исключительно эстетическим взглядом -- не заметил того весьма явного и существенного недостатка "Дворянского гнезда", о котором я говорил в начале предшествовавшей статьи" -- Речь идет о статье "О порабощении искусства" Н. Ахшарумова ("Отечественные записки", 1858, No 7).
12 Цитата из стихотворения A.C. Пушкина "Вновь я посетил..." (1835).
13 Цитата из поэмы И.С. Тургенева "Помещик".
14 Там же.
15 "fine fleur" -- самый цвет (франц.).
16 "a la Richelieu" -- на манер Ришелье (франц.).
17 "La Déclaration des droits de l'homme". -- "Декларация прав человека" (франц.).
18 "In recto virtus". -- В законности -- добродетель (лат.).
19 "Вспомните, как умирал один из передовых людей своей эпохи, Фонвизин". -- Скорее всего Григорьев, опираясь на книгу П.А. Вяземского "Фонвизин" (1848), намекал, что перед смертью Фонвизин испытывал религиозно-покаянные настроения.
20 "tabula rasa" -- чистая доска (лат.).
21 "un homme" -- человек (франц.).
22 "...он называл его mon fils и говорил ему vous". -- Мой сын... вы (франц.).
23 Цитата из романа "Евгений Онегин" A.C. Пушкина.
24 Цитата из стихотворения М.Ю. Лермонтова "К портрету" (1840).
25 "Гоголь не создал ни одного женского идеала, а принялся было создавать -- вышла чудовищная Улинька". -- Героиня второго тома "Мертвых душ" Н.В. Гоголя.
26 "Островский тоньше и глубже всех подметил некоторые особенности русского идеала женщины и в своей Любови Гордеевне, и в своей Груше, но это только черты, намеки мастерские, тонкие, прелестные, но все-таки намеки и очерки. В самом полном женском лице своем, в Марье Андреевне..." -- Героини драм "Бедность не порок", "Не так живи, как хочется", "Бедная невеста" А.Н. Островского.