Батыгин Г.С. Ремесло Пауля Лазерсфельда, статья

«Гуманитарная», критически ориентированная социология не любит цифр. Она всегда найдет возможность ткнуть эмпирика носом в артефакты, указать на неприменимость хи-квадрат-критерия к нерандомизированным наблюдениям и завершить критический разнос лекцией о формировании значений в процессе социального взаимодействия. Столкновение критической и так называемой позитивистской традиций в социологии достаточно отчетливо было представлено в то время «Франкфуртской школой», возглавляемой Максом Хоркхаймером. «Тотальный Разум» и «эмпирическая манипуляция», приписываемые социологическим исследованиям, позволяли квалифицировать их как результат отчуждения человека от социетальных структур-фетишей. В итоге неомарксистской интерпретации социологическая наука превращалась в инструмент духовного порабощения личности. Неомарксизм — не единственная версия критической социологии, но она понадобится нам для рассказа об одном многозначительном эпизоде в отношениях Лазарсфельда с выдающимся социологом и музыковедом Теодором Адорно — эпизоде, иллюстрирующем техническую — а может быть, биологическую? — несовместимость ремесла и пророчества.

Незадолго до войны Лазарсфельд руководил в Принстоне крупным проектом по исследованию радиовещания. Впервые предметом социологического изучения стало восприятие классической и популярной музыки массовой аудиторией. Вопрос действительно тривиальный: почему люди предпочитают различные музыкальные виды и жанры? Но до этого никто не пытался исследовать структуру музыкальных интересов. Правда, руководство радиостанции Нью-Йорк Сити, передававшей классические произведения, хотело знать численность и структуру своей аудитории. Так что спонсор у этой темы был.

Принстонская «команда» вынашивала серьезные планы, и Лазарсфельд, заинтригованный идеей о противоречивой роли музыки в обществе [14], поставил задачу уговорить Адорно воплотить свои теоретические инсайты в эмпирических гипотезах. ПФЛ рассматривал эту задачу как вызов самому себе — еще одна черточка лазарсфельдовского ремесла-призвания: опровержения он ценил больше доказательств и стремился найти путь к взаимопроникновению методологических контрадикций. В свое время хоркхаймеровская группа поддержала проект Лазарсфельда в университете Ньюарка, и он всегда испытывал к ним чувство благодарности. Адорно был приглашен руководителем «музыкальной части» Принстонского исследования радио, и «конвергенция» началась. Чтобы помочь Адорно войти в инструментарий исследования и ознакомить его с имеющейся информацией, в группу был принят бывший выпускник Принстона доктор психологии Герхард Вибе. Казалось бы, дело облегчится тем, что Вибе — прекрасный джазист. События начали развиваться быстрей, чем рассчитывал инициатор методологической конвергенции. От методистов посыпались жалобы на музыковеда-неомарксиста по поводу тенденциозных формулировок вопросов в интервью с радиослушателями и искажения данных. Сотрудничество между Адорно и джазистом почти сразу прервалось. Это легко объяснить, помимо проблемы корректности наблюдений, убеждением Адорно, что джаз выражает интересы буржуазии и оболванивает трудящиеся массы. ПФЛ — хитрый «лис» — начал рассылать членам ученого совета докладные записки с разъяснением яркости и значительности адорновскнх идей — а что касается корректности вопросника, то это результат недоразумений и трудностей, неизбежных при сближении интеллектуальных традиций. Принстонские профессора Хэдли Кэнтрил и Фрэнк Стэнтон (первый выполнял функцию общего надзора, второй выдавал деньги) молча ожидало исхода «конвергенции». Лазарсфельд пошел напрямую — попросил Адорно обобщить революционные идеи в аналитической записке для всех причастных к радиопроекту экспертов, чтобы обеспечить поддержку его работе. В июне 1938 г. был написан 160-страничный текст (через один интервал) под названием «Музыка на радио». Обратимся к мемуарам Лазарсфельда. «Мне кажется, — пишет он, — что распространение этого текста еще более ухудшило ситуацию, поскольку на английском языке его сочинение обладало столь же танталовски-мучительной привлекательностью и неуловимостью, как и на немецком» [1, р. 59].

Некоторые выдержки из работы Адорно помогут увидеть, что понимал Лазарсфельд под «мучительной привлекательностью». Музыка для Адорно — фетиш, существующий «везде, где человеческая деятельность или любой результат этой деятельности становятся отчужденными от людей, потому что они более не могут, так сказать, распознать в них себя. Тогда они благоговеют перед ним (фетишем. — Г. Б.) , как перед нечто, чья ценность полностью оторвана от человеческой деятельности, которая содержит его в себе, и от функции, которая в действительности являет себя в других видах человеческой деятельности. В любом случае (например, когда звезды становятся фетишами) все это очень приближается к понятию внушения, посредством которого люди что-то обожествляют, не понимая в полной мере, почему они это делают... Сфера фетишей, таким образом, шире сферы суггестии и пропаганды. В современном обществе люди готовы приписывать влияние товарам, потому что товарная стоимость — это фундаментальная ценность^*, воспризнанная ими даже в тех случаях, когда эта ценность не воздействует на них посредством какой-либо специальной пропаганды с целью внушения» [Цит. по: 1, p. 59].

Невозможно усомниться в глубине адорновской теории; в ней, что называется, положен ответ на все вопросы — люди поклоняются фетишам. Но все-таки есть нечто, что мы обязаны узнать из наблюдения за поведением радиослушателей; чем они руководствуются, вращая ручку настройки своих приемников. Шеф проекта шел до конца и буквально вытаскивал из текста все, что могло стать гипотезой: культ знаменитых музыкальных инструментов (например, скрипок Страдивари) существует вне зависимости от того, что средний слушатель не может отличить их звучание от игры на обычной хорошей скрипке. Адорно был вынужден еще раз вернуться к исходной задаче, но неудача становилась очевидной, несмотря на пронзительные медитации в духе «Франкфуртской школы социальных наук»: «Иногда музыка влечет аффект высвобождения скрытых сексуальных желаний. По всей вероятности, это особо относится к женщинам, рассматривающим музыку, как нечто вроде образа своего партнера-мужчины, которому они уступают, даже не идентифицируя себя с музыкой. Это такой тип установки, который обнаруживается плачем. Плач дилетанта во время слушания музыки (музыкант практически никогда не заплачет) — одна из первых задач при анализе эмоциональной стороны музыки» [ 1, р. 60].

Зимой 1938 — 39 г.г. состоялась еще одна попытка втиснуть «критическую» идею в жесткие рамки социологической процедуры, но при возобновлении Фондом Рокфеллера гранта на радиопроект в конце 1939 г. возможностей для разработки «музыкальной части» уже не представилось.

Лазарсфельд пишет, что крушение этой надежды оставило в его душе мучительные вопросы [1, р. 61]. Он и через 30 лет продолжал считать, что не сумел добиться необходимого воссоединения идеи Адорно с искусством задавать вопросы, тем более, что после войны, когда команда исследователей из университета Беркли (Калифорния) выполнила знаменитый проект «Авторитарная личность» (ключевую роль в нем играло разработанное Адорно понятие «фашистского характера»), его коллеги Э. Френкель-Брюнсвик, Д. Левинсон, Н. Сенфорд реализовали теоретическую концепцию в «шкале фашизма» [15]. Впрочем, сотрудничество Адорно с Лазарсфельдом нельзя считать неудачей Адорно, потому что статья о фетишизме популярной музыки была вскоре опубликована в специальном выпуске хоркхаймеровского журнала по проблемам массовой коммуникации [16].

В своих мемуарах Лазарсфельд отводит этому событию слишком большое место, чтобы расценить его, как несущественное. Интеллектуальная миграция из Европы в Америку была поистине драматичной, и речь шла не просто о перемене места работы, но о перестройке сознания — своеобразной «метанойе»: когда нужно самого себя поднять за волосы. Неужели немец не способен стать настоящим экспериментатором? Лазарсфельд находит примеры, когда «спекулятивный» немецкий «дух» в лице Рудольфа Арнхайма сделал филигранный анализ 50-и бесконечных дневных радиосериалов, где семьи постоянно попадают в неприятности и преодолевают их только затем, чтобы влипнуть в новые. Слушают сериалы, в основном, домохозяйки. Арнхайм блестяще объяснил факт, что в сериалах, как правило, неприятности возникают по вине мужчин, а решения изыскиваются женщинами [17]. Лазарсфельд вспоминает сотрудничество с ним, как нечто светлое [1, р. 61].

Вряд ли возможно до конца разобраться в том, чем аналитическая социология, ориентированная на выдвижение и опровержение гипотез, отличается от социологии «глубоко-мысленной», порождающей ответы без всяких вопросов. Это так же трудно, как заметить в каше гайку, — разумеется, глядя на кашу извне. Тем не менее проблема худо-бедно решается in processo. В 1964 г. Б. Берельсои и Г. Штайнер выпустили рискованную инвентаризацию результатов исследований в поведенческих науках [18]. Они просто перечислили главные открытия по основным разделам социологии и социальной психологии. Понятно, что для «фетишизма» и аналогичных сюжетов там места не нашлось.

Самое точное и правдоподобное из всех имеющихся определений социологии: социология — это то, чем занимаются социологи, — в свете изложенной контроверзы становится весьма и весьма сомнительным. Оказывается, социологи занимаются не только совершенно разными предметами, но и не имеют общего языка — как раз того, что делает научную дисциплину научной дисциплиной. Благодаря почти общепризнанной сегодня куновской интерпретации научных революций состояние социологии XX в. обозначается, как «допарадигмальное», «хаотическое», «кризисное». Разумеется, никакого кризиса в социологии быть не может, поскольку для этого требуется по меньшей мере, обнаружение зависимостей, не объясняемых системой теоретических постулатов науки. «Теоретическое» же измерение социологии не пересекается с фактуальным, и если когда-нибудь отвергается, то происходит это вследствие перемены вненаучных, в том числе политических, интересов. Так, одна социологическая доктрина сменяется другой не потому, что теории перестала быть истинной, а потому, что перестала быть нужной. Этим доктрина и отличается от теории, в общем-то, безразличной к вненаучным событиям. Лазарсфельд не создал социологической теории, объясняющей бытие человека в мире (сделать это никому не дано), но неоценимый результат его ремесла в том, что уже после войны появилась возможность отчетливо различать общественно-политические доктрины (каждая из которых в своем роде гениальна) и методологию объяснения некоторых устойчивых зависимостей в поведении людей. Разумеется, результаты такой социологии не имеют никакого отношения к достижению светлых идеалов — этим она обрела достоинство самодостаточности. Аналитическая социология нашла свою «вселенную» — понятие «универсума признаков», разработанное Луи Гуттманом и Лазарсфельдом в качестве идеи-схемы социологической методологии. Ее, видимо, не напрасно упрекают в консервативности, ориентированности на стабильное состояние общественной системы; осторожничание и боязнь навредить пронизывают всю книгу о практике использования социологии в регулировании социальных процессов, составленную Лазарсфельдом вместе с Уильямом Сьюзллом и Харольдом Виленским [19].

Миссия Лазарсфельда в чем-то созвучна древнему талмудическому принципу: «Там, где начинается действие, кончается мысль». Он был убежден в необходимости обеспечить независимость интеллектуальной работы от вмешательства извне и в своем президентском послании Американской социологической ассоциации с тревогой говорил о формировании административного истэблишмента в науке, который в глазах профессионалов не заслуживает даже презрения, но, тем не менее, держит в своих руках организационные структуры [20]. В этом отношении миссия его тоже уникальна. Он считал, что можно соединить административные и интеллектуальные функции, и лично сделал это, пополнив ряд примеров, насколько малочисленных, что подсчитать их не составляет труда. И если уж попытаться сказать о ремесле Лазарсфельда самое главное, то он был добросовестный работник, и благодаря именно доброй совести и честному служению поверхности («Но давайте минуту подумаем: не поверхность ли все то, что перед нами, все, что мы воспринимаем, объясняем, истолковываем?» — написал Р.-М. Рильке [21]) истина озарила его своим мягким светом. Он был добр, и ему даны были и мудрость, и знание, и радость.

Литература

1. Lazarsfeld P. The Varied Sociology of Paul F. Lazarsfeld. Writings Collected and Edited by Patricia Kendall. N. Y.: Columbia University Press, 1982.

2. Converse J. Survey research in the United Slates. Roots and Emergence 1890-1960. Berkley—Los-Angeles—London: University of California Press, 1987.

3. Bain R. The Most Important Sociologist // American Sociological Review. 1962. V. 27. P. 746-748.

4. Merton R., Coleman J., Rossi P. (eds). Qualitative and Quantative Social Research: Papers in Honor of Paul F. Lazarsfeld. N. Y.: The Free Press, 1979.

5. Berlin I. The Hedgehog and the Fox. An essay on Tolstoy's view of History. N.Y.: Simon and Schuster, Inc., 1953.

6. Weber M. Wissenschaft als Beruf // Weber M. Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre. Tübingen, 1952. Русский перевод указанной статьи М. Вебера выполнен П.П. Гайденко. См.: Вебер М. Наука как призвание и профессия // Судьба искуссива и культуры в западноевропейской мысли XX века. Сборник переводов. М.: ИНИОН АН СССР, 1979.

7. Willer D., Willer J. Systematic Empiricism: critique of pseudoscience. Englewood Cliff. N.J.: Prentice-Hall, 1973.

8. Lazarsfeld P. The Art of Asking Why // National Marketing Review. 1935. V. 1. P. 32-43. Reprinted: Lazarsfeld P. Qualitative Analysis. Historical and Critical Essays. Boston: Allyn and Bacon, Inc., 1972.

9. Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. Stanford University Press, 1987.

10. Lazarsfeld P. Measurement // Parsons T. (ed). American Sociology. Perspectives, Problems, Methods. N.Y. Basic Books, 1968. Имеется русский перевод, выполненный В.В. Ворониным и Е.В. Зеньковским, см.: Американская социология: перспективы, проблемы, методы. М.: Прогресс, 1972.

11. Echermann J.P. Gespräche mit Goethe in den letzten Jahren seines Lebens. Weimar, 1835. Имеется русский перевод, выполненный И. Ман. См. Эккерман П.П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. М.: Худ. Лит. 1981.

12. Emerson R.W. The American Scholar // The Works of Ralf Waldo Emerson. V. 3. London: G. Bell and sons, Ltd., 1913.

13. Zeizel H. Say It with Figures. N.Y., Harper's, 1947.

14. Adorno T.W. Zur gesellschaftlichen Lage der Musik // Zeitschrift für Socialforschung. 1932. Bd. 1, S. 103.

15. Adorno T.W., Frenkel-Brunswick E., Levinson D., Senford H. (with a collaborations of Aron B., Levinson M., Morrow M.) The Authoritarian Personality. N.Y.: Harper, 1950.

16. Adorno T.W. On popular Music // Studies in Philosophy and Social Science. 1941. V. 9, p. 17ff.

17. Arnheim R. The World of Daytime Serial // Lazarsfeld P., Stanton F., (eds) Radio Research, 1942-1943. N.Y.: Duel, Sloan and Pearce, 1944.

18. Berelson B., Steiner G. Human Behavior. An Inventory of scientific findings. New York - Burlingam: Harcourt, Brace & World, 1964.

19. Lazarsfeld P., Sewell W., Wilensky H. (eds). The Uses of Sociology. N.Y.: Basic Books, 1967.

20. Lazarsfeld P. The Sociology of Empirical Social Research // American Sociological Review. 1962. V. 27. P. 757-767.

21. Rilke R.-M. Auguste Rodin // Rilke R.-M. Gesammelte Werke. Bd. 4. Leipzig: Insel-Verlag, 1930. В статье использован русский перевод Рильке, выполненный В.Б. Микушевичем. См.: Рильке Р.-М. Ворнсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М.: Искусство, 1971.

* Ph. D. (Philosophy Doctor) ученая степень доктора, присуждаемая и по гуманитарным, и по естественным наукам, - архаичный намек на независимость учености от специальности.

* Value - переводятся и как «стоимость» и как «ценность».