Brodel1

потому что к нему примешивали сурьму, такой слиток был в Китае важнейшим средством при крупных обменах, настолько, что при Минах (1368—1644) оживилась товарно-денежная экономика, стремившаяся расширить свою сферу и умножить число своих услуг. Вспомним о лихорадке, связанной с китайскими угольными копями (1596), и об огромном скандале, котооый ьз нее воспоследовал в 1605 г. Спрос на серебро был тогда таков, что оно обменивалось на золото по курсу, доходившему до 5:1. Когда манильские галионы установили связь с Новой Испанией через Тихий океан, китайские джонки спешили им навстречу.

ВМаниле любой товар обменивался только на белый металл Мексики, в целом на миллион песо в год55. Китайцы, писал Себастьян Манрике, «сошли бы в преисподнюю, чтобы найти там новые товары для обмена

их на столь страстно вожделенные реалы. Они доходят до того, что на своем скверном испанском языке говорят «plata sa sangre», т. е. «серебро — это кровь»56.

Вповседневной реальности серебряные хлебцы не могли каждый раз быть использованы целиком. Покупатели «разрезают их стальными ножницами, которые носят для сей цели, и делят хлебцы на более крупные или более мелкие монетки [т. е. кусочки], смотря по цене покупки». Каждый такой кусочек должен был взвешиваться; и покупатель, и продавец

420 Глава 7. ДЕНЬГИ

пользовались небольшим безменом. Один европеец говорил между 1733 и 1735 гг.: «Нет почти ни одного китайца, каким бы нищим он ни был, который не носил бы с собой ножницы и маленькие весы. Первые служат для разрезания золота и серебра и называются трапелин (trapelin), а вторые, которые служат для взвешивания металлов, именуются ладонь (Шап). Китайцы столь ловки в таких делах, что зачастую отрезают на два лиара серебра или на пять су золота настолько точно, что вторично резать не приходится»57. Те же самые детали мы находим и столетием раньше у отца де Лас Кортеса, который в 1626 г. поражался удивительному знакомству всех китайцев с таким странным платежным средством. Нет ребенка, говорит он, который не умел бы определить стоимость металла в слитке и большую и меньшую его чистку. Мельчайшие крохи металла подбираются при помощи наполненного воском своего рода бубенчика, который они носят на поясе. Когда стружка собирается в нем в довольно большом количестве, достаточно велеть растопить воск58. Следовало ли восторгаться такой системой? Первый наш очевидец не колебался. «Ежели поразмыслить о множественности видов нашей европейской монеты, — писал он, — то я полагаю, что для китайцев не иметь ее ни в золоте, ни в серебре — большое преимущество. Причина сего, по моему мнению, заключена в том, что, коль скоро металлы эти считаются в Китае товарами, количество их, каковое туда ввозится, не может вызвать столь большого роста цен на продовольствие и прочие товары, как в стране, где весьма обычны деньги в пило чеканенной монеты...» И наш энтузиаст добавлял: «А впрочем, цены нссч вещей в Китае так хорошо отрегулированы, что там почти не покупают вещи по цене, превышающей обычную их цену. Только европейцы становятся жертвами собственной доверчивости. Ибо китайцы постоянно им продают то, что те покупают, дороже обычных местных цен»59.

Правда, слишком обширный Китай не был наводнен серебром, что бы ни говорили об этом многие историки, описывавшие его как «всасывающий насос» для белого металла со всего мира. Доказательства? Да огромная покупательная способность простой монетки в восемь реалов! Что такая монетка стоила от 700 до 1100 caixas (в зависимости от провинции и от разной, но все же единой, имеющей там хождение монеты), мало что нам говорит. Но на одну такую мелкую серебряную монету в 1695 г. «можно в течение шести месяцев иметь лучший хлеб в мире»: речь явно шла о потреблении одного человека, в данном случае — путешественника с Запада, который использовал к своей выгоде необычайно низкую цену пшеничной муки, которая в Китае мало ценилась. Но в конце концов за такую маленькую серебряную монетку, выплачиваемую ежемесячно, тот же самый путешественник мог бы нанять и китайского слугу, «дабы готовить пишу», а за один таэль (т. е. 1000 caixas, в то время примерно эквивалентные «восьмерной» монете) обеспечить себе услуги китайца — слу-

_______________ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЕВРОПЫ: ЭКОНОМИКИ И МЕТАЛЛИЧЕСКАЯ МОНЕТА... 421

ги «зрелого» возраста, который получал сверх того единовременно «четыре восьмерные монеты на пропитание своего семейства», пока он будет сопровождать нашего путешественника, а именно Карери, до Пекина60. Надлежит учитывать также небывалую тезаврацию, просто колоссальную со стороны императорского казначейства (не говоря уж о накоплении сокровищ богачами и чиновникамиказнокрадами). Тем не менее эта неподвижная масса серебра частично зависела от решений и мер правительства, а оно ее использовало для воздействия на цены. Именно это объясняет переписка отцовиезуитов в 1779 г. По их словам, ценность серебра по отношению к вещам при династии Цин изменилась, читай — цены в общем возросли. А кроме того, было ли серебро монетой в строгом смысле слова или не было (а оно, конечно, ею не было), но Китай жил в условиях некоей разновидности серебряно-медного биметаллизма. Внутренним курсом был тот, что устанавливался между «сапеками», с одной стороны, и китайской «унцией» серебра, или серебряным песо в восемь реалов, которое продавал западный купец, — с другой. И ведь такой курс обмена серебра на медь варьировал в зависимости от дней, времен года, лет, а прежде всего — от выпуска в обращение серебра или меди по распоряжению императорского правительства. Целью последнего было поддерживать нормальное денежное обращение и всякий раз, когда это бывало необходимо, вводить соотношение меди и серебра в обычные рамки, выпуская из императорской казны серебро, если оно делалось слишком дорогим, или медь — в противоположном случае. Китайские иезуиты говорили: «Наше правительство понижает или повышает курс серебра и монеты по отношению

друг к другу... Оно обеспечило себе контроль над этим богатством во всей империи». Такой контроль был тем более легок, что государство владело в Китае всеми медными рудниками61.

Следовательно, нельзя сказать, будто деньги в Китае были индифферентным, нейтральным орудием, а цены

— всегда поразительно стабильными. Известно, что некоторые цены находились в движении, и в частности цены на рис. В XVIII в. цены в Кантоне поднимутся под воздействием европейской торговли вследствие двойной — в сфере монеты и бумажных денег — революций, торговля, которая исподволь, глубоко внедрилась во всю старинную экономику Срединной империи62. Хозяйство прибрежных районов — «экономика пиастра» — опрокинуло хозяйство внутренних областей — «экономику сапека». А последняя в основе своей отнюдь не была такой инертной и спокойной, как это обычно предполагают.

После сказанного читатель, несомненно, примет наш взгляд на вещи: с точки зрения денежного обращения Китай был более примитивным, менее утонченным, нежели Индия. Но его система отличалась совсем иной устойчивостью и очевидным единством. У Китая были не такие деньги, как у всех.

422 Глава 7. ДЕНЬГИ

НЕКОТОРЫЕ ПРАВИЛА ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ДЕНЕГ

Европа стояла особняком, была уже из ряда вон выходящим случаем. Она знала всю гамму денежных систем: в самом низу, в гораздо большей мере, чем это обычно принято говорить, — натуральный обмен, натуральное хозяйство, примитивные деньги, старинные уловки, обходные пути ради того, чтобы сберечь звонкую монету. А над этим — металлические деньги, золото, серебро и медь, которых в Европе наблюдалось сравнительное обилие. И наконец, множество форм кредита, от ссуд под залог, предоставлявшихся «ломбардцами» или еврейскими купцами, до вексельного обращения и спекуляций в крупных торговых городах.

Иигры эти не ограничивались Европой. Именно в мировом масштабе проявляется и объясняется эта система — обширная сеть, наброшенная на богатства других континентов. То, что с XVI в. «сокровища» Америки вывозились вплоть до Дальнего Востока, превращаясь там в местную монету или в слитки к выгоде Европы, — деталь отнюдь не малозначительная. Европа начинала пожирать и поглощать весь мир. Так что возразим некоторым экономистам прошлого, да и сегодняшним, которые делают вид, что сомневаются в ее здоровье, и задним числом жалуются на то, что она будто бы страдала от постоянного денежного «кровотечения» к выгоде Дальнего Востока. Прежде всего, Европа от него не умрет. А потом т) примерно то же, что сказать о генерале, бомбардирующем город, кошрыи будет взят, что он тратит в операции свои ядра, порох и труды.

Инаконец, все деньги мира были соединены друг с другом, хотя бы в силу того, что в любой зоне денежная политика сводилась к тому, чтобы привлечь или отбросить наружу тот или иной драгоценный металл. И такое движение денег иногда ощущалось на огромных расстояниях. В. Магальяйс Годинью доказал, что уже в XV в. деньги Италии, Египта и Дальнего Востока образовывали сообщавшиеся друг с другом системы, совсем как сами европейские монеты. Европа не имела возможности перестроить такую организованную денежную структуру всего мира по своему вкусу. Ей приходилось играть по местным правилам повсюду, где она желала утвердиться. Но в той мере, в какой Европа и до завоевания Америки располагала сравнительно крупной массой драгоценных металлов, она очень часто добивалась того, чтобы игра развивалась к ее выгоде.

СПОР МЕЖДУ ДРАГОЦЕННЫМИ МЕТАЛЛАМИ Металлические деньги — это совокупность связанных между собою монет: такая-то составляет десятую,

или шестнадцатую, или двадцатую и так далее такой-то другой. Обычно одновременно использовали несколько

НЕКОТОРЫЕ ПРАВИЛА ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ДЕНЕГ 423

металлов, будь то драгоценных или нет. Запад сохранил три из них — золото, серебро и медь со всеми неудобствами и преимуществами такого разнообразия. Преимущества: оно отвечало различным потребностям размена; всякий металл с соответствовавшими ему монетами использовался для определенного круга операций. При системе, состоящей из одних золотых монет, было бы трудно оплачивать ничтожные повседневные покупки, а если бы речь шла о системе, ограниченной медью, возникали бы немалые неудобства при крупных платежах. Действительно, каждый металл играл свою собственную роль: золото предназначалось для государей, крупных купцов (даже церкви); серебро — для обычных операций; медь, как и полагается, — для самых низов: это были «черные» деньги простонародья и бедняков. К ней иногда добавляли немного серебра, и она быстро чернела и всегда заслуживала своего названия.

Направленность экономики и состояние ее здоровья угадываются почти что с первого взгляда по тому, какой металл в ней доминировал. В 1751 г. золото в Неаполе тезаврировали, серебро утекало из королевства, а медью, невзирая на небольшое ее количество (1500 тыс. дукатов против 6 млн дукатов в серебре и 10 млн в золоте), оплачивали большинство сделок, поскольку она обращалась быстро и, какой бы плохой ни была, «она оставалась на месте»63. Та же картина наблюдалась в Испании: в 1724 г. «главная доля платежей производится... биллоном [медь с небольшой примесью серебра]; перевозка его очень обременительна и дорогостояща, к тому же обыкновенно его принимают по весу»64. Жалкий обычай, ведь в это же время во Франции или Голландии биллон служил только вспомогательным средством. Но Испании, остававшейся, по видимости, хозяйкой серебра Нового Света, другие державы позволяли владеть этими далекими

сокровищами лишь при условии, что она даст последним обращаться в качестве денег, «общих для всех наций», т. е. буквально потроша себя к выгоде других. Как и Португалия, в том, что касается золота, Испания стала «просто каналом» для белого металла своих колоний. С флотом галионов Карери прибыл в Кадис в 1694 г., и он увидел, как за один-единственный день в бухту вошло «больше ста кораблей, которые явились за серебром [в оплату] товаров, кои они доставили в Индии; большая часть того металла, что приходит на талионах, — заключает он, — поступает в кошелек иностранных наций»65.

Напротив, в странах, бывших на подъеме, утверждалось в роли денег либо золото, либо серебро. В 1699 г. Лондонская торговая палата, правда, описывала серебряную монету «как более полезную и более употребительную, нежели золото». Но вскоре наступил быстрый рост количества золота в XVIII в. В 1774 г. Англия de facto признала желтый металл в качестве законной и всеобщей монеты, а серебро с тех пор играло лишь вспомогательную роль66. Франция, однако, продолжала пользоваться белым металлом.

424 Глава 7. ДЕНЬГИ

Нечего говорить, что то были грубые правила с очевидными исключениями. В то время как крупные торговые центры с начала XVII в. боялись медной монеты как чумы, Португалия охотно брала ее, но для того только, чтобы по своему обыкновению вывезти за мыс Доброй Надежды, в Индию. Так что не будем доверять некоторым видимостям. Даже золото может нас обмануть; так, Османская Турция с XV в. принадлежала к зоне золота (на базе африканского желтого металла и египетской монеты). Но до 1550 г. золото в Средиземноморье и Европе было в относительном изобилии; и если так же обстояло дело и в Турции, то в той лишь мере, в какой последняя служила европейской серебряной монете одним из этапов на ее пути в направлении Дальнего Востока.

Впрочем, преобладание той или иной монеты (золота, серебра, меди) проистекало главным образом из взаимоотношений разных металлов друг с другом. Структура системы предполагала их соперничество. Вполне очевидно, роль меди обычно была самой незначительной, ибо мелкая монета имела пену без точного соответствия металлу, который в ней содержался; она зачастую носила «бумажный характер», играла роль мелких купюр, как сказали бы мы. Но и неожиданности оставались возможны: из-за самой своей низкой ценности медь в XVII в. была удобным проводником для мощных первоначальных инфляционных скачков по всей Европе, в особенности в Германии67 и вплоть до 1680 г. в Испании68, т. е. в экономически нездоровых странах, которые не нашли иного средства для выхода из своих затруднений. Даже за нре.имами Европы, скажем в Персии, около 1660 г. мелкая медная монета, -ш -половину стертая, красная, как сорочье мясо», наводнила рынки, и «ото дня ко дню деньги [читай: серебро] становятся в Хиспане [Исфахане] редкостью»69.

Сказав об этом, оставим медь вне обсуждения. Остаются золото и серебро — грозные владыки. Производство их было нерегулярным и никогда не отличалось большой гибкостью, так что в зависимости от случая один из двух металлов оказывался в большем обилии; нежели другой, а затем более или менее медленно положение менялось на противоположное, и так раз за разом. От этого происходили завихрения, катастрофы, а еше более того — медленные и мощные пульсации, которые были одной из черт Старого порядка в денежной сфере. «Серебро и золото — братья-враги», эта истина хорошо известна. Карл Маркс воспринял эту формулу. «Там, — писал он, — где на основании закона в качестве денег, т. е, меры стоимости, параллельно функционируют и золото и серебро, всегда делаются тщетные попытки рассматривать их как одно и то же вещество»70. Спор так никогда и не кончился.

Теоретики прошлого желали бы, чтобы при равном весе постоянное соотношение давало бы золоту 12кратную стоимость серебра. Это наверняка не было правилом, с XV по XVIII в. курс, ratio, часто варьировал

НЕКОТОРЫЕ ПРАВИЛА ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ДЕНЕГ 425

вокруг, вернее, выше такого «естественного» (или считавшегося таковым) соотношения. В долговременном плане баланс колебался то в пользу одного, то в пользу другого металла, не учитывая краткие или локальные вариации, на которых мы не можем сейчас задерживаться.

Таким образом, в плане долговременном белый металл будет в цене с XIII по XVI в., в целом примерно до 1550 г. Несколько искажая значение слова, можно было бы сказать, что тогда на протяжении веков наблюдалась инфляция золота. То золото, что чеканилось на монетных дворах Европы, поступало из Венгрии, Альп, из далеких промывален Судана, а затем из первых колониальных владений в Америке. Тогда золотые монеты легче всего было скопить, так что именно золотыми монетами пользовались государи при осуществлении своих замыслов, — золотыми монетами, которые Карл VIII повелел чеканить накануне своего похода в Италию71, которыми Франциск I и Карл V оплачивали свои войны.

Кто же выиграет при таком относительном обилии золота? Само собой разумеется — обладатели серебряных монет или серебра в слитках, т. е. аугсбургские купцы, хозяева серебряных рудников в Чехии и Альпах, а среди них — Фуггеры, некоронованные короли. Из двух металлов серебро было тогда надежной ценностью.

И наоборот, начиная с 1550 и до 1680 г. наступит избыток белого металла: американские серебряные рудники использовали новую технологию — амальгамирование. И в свою очередь серебро стало двигателем мошной и неослабной инфляции. Золото сделалось сравнительно редким и поднялось в цене. Тот, кто пораньше начал играть на золото, как генуэзцы в Антверпене с 1553 г., ставил на выигрышную карту72. После 1680 г., с началом эксплуатации промывален золота в Бразилии, баланс вновь слегка качнулся в обратную сторону. Вплоть до конца века наблюдалась скорее стабильность, затем легкое движение обретает

более выраженный характер. На Франкфуртской и Лейпцигской ярмарках в Германии соотношение между двумя металлами (золото к серебру) с 1701 по 1710г. составляло в среднем 1:15,27; между 1741 и 1750гг. оно дошло до 1:14,9373. Серебро по меньшей мере не обесценивалось больше, как это было до выпуска в обращение бразильского золота. Дело в том, что в мировом масштабе производство желтого металла с 1720 по 1760 г. самое малое удвоилось. Небольшая, но многозначительная деталь: около 1756 г. золото снова появилось в Бургундии в руках у крестьян74.

В этой медленной игре, игре долговременной, всякое изменение в положении одного из металлов влекло за собой изменение положения другого, управляло им. Таков был простой закон. Сравнительное обилие золота в последние годы XV в. «привело в действие» серебряные рудники Германии. И так же первый всплеск добычи бразильского золота около 1680 г. стимулировал работу серебряных рудников Потоси (которые к тому же очень в этом нуждались) и даже в еще большей степени — горных

426 Глава 7. ДЕНЬГИ

предприятий Новой Испании, где широко прославились Гуана-хуато и богатейшая жила Вета-Мадре. На самом-то деле такие колебания подчиняются так называемому закону Грешэма, первооткрывателем

которого, впрочем, никоим образом не был этот советник Елизаветы Английской. Его высказывание хорошо известно: плохие деньги вытесняют хорошие. В зависимости от длительной конъюнктуры белые или желтые монеты будут по очереди играть в руках спекулянтов или в шерстяном чулке накопителей богатств роль менее «добрых» денег, изгоняющих другие, лучшие. Естественно, такая спонтанная игра могла ускоряться вследствие бурной деятельности государственных властей, которые непрестанно упорядочивали денежную систему, повышали цену золотых или серебряных монет в соответствии с рыночными колебаниями, в редко оправдывавшейся надежде восстановить равновесие.

Если повышение было экономически оправданным, ничего не происходило или ничто не ухудшалось. Если повышение бывало слишком велико, например в случаях, когда оно относилось к золотым деньгам, все желтые монеты соседних стран начинали стекаться туда, где на них был повышенный спрос, будь то Франция Генриха III, или Тицианова Венеция, или Англия XVIII в. Если ситуация затягивалась, эти золотые деньги, оцененные сверх меры высоко, играли роль плохих денег: они вытесняли серебряную монету. Так часто будет в Венеции, а с 1531 г. такой постоянно будет причудливая обстановка на Сицилии75. Поскольку было выгодно отправлять белый металл из Венеции или Сицилии в Севертю Африку и того пуще на1 Левант, можно биться об заклад, что эти передвижения, по видимости абсурдные, никогда не бывали беспричинными, что бы об этом ни думать, что бы об этом ни говорили историки того времени. В этой сфере в зависимости от обстоятельств в любой момент могло произойти все что угодно. В июле 1723 г в Париже Эдмон Жан Франсуа Барбье записывал в своем дневнике: «В торговле встречаешь только золото; дошло до того, что... разменять луидор [на серебряные деньги] стоит до 20 су... С другой же стороны, луидоры взвешивают... и это большая помеха. Приходится иметь в кармане маленький безмен»76. УТЕЧКА, НАКОПЛЕНИЯ И ТЕЗАВРАЦИЯ Денежная система в Европе и за ее пределами страдала двумя неизлечимыми болезнями. С одной стороны,

наблюдалась утечка драгоценных металлов за границы континента; с другой стороны, эти металлы переставали обращаться из-за накоплений и старательной тезаврации. В результате двигатель без конца терял часть своего горючего.

Прежде всего, драгоценные металлы непрерывно уходили из потоков обращения на Западе — в первую очередь в Индию и Китай — уже в дале-

НЕКОТОРЫЕ ПРАВИЛА ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ДЕНЕГ 427

кие времена Римской империи. Серебром или золотом приходилось платить за шелк, перец, пряности, благовония и жемчуг Дальнего Востока; это было единственное средство заставить их двигаться на запад. Поэтому платежный баланс Европы в этом направлении сводился с дефицитом приблизительно вплоть до 20-х годов XIX в., если говорить о Китае77. Речь шла о постоянной, однообразной утечке, о некоей структуре: драгоценные металлы сами по себе утекали в сторону Дальнего Востока через Левант, вокруг мыса Доброй Надежды и даже через Тихий океан в XVI в. — в виде испанских монет в восемь реалов (reales de a ocho); в XVII и XVIII вв. — в виде «твердых песо» (pesos duros) (тех самых «твердых пиастров», которые, впрочем, — и это еще одно проявление постоянства — были идентичны reales de a ocho, изменилось лишь название). И неважно, происходил ли отток металла из Кадисского залива, столь обширного, что он был благоприятен для контрабанды, из Байонны и путем активной контрабанды — через Пиренеи, или же из Амстердама и Лондона, где встречалось все серебро мира.

Даже американскому белому металлу случалось отправляться на французских судах от перуанского побережья в Азию.

Другое направление «бегства» металлов — в Восточную Европу по Балтийскому морю, В самом деле, малопомалу Запад оживлял денежное обращение этих отстававших стран, поставщиц пшеницы, леса, ржи, рыбы, кож, мехов, но зато неважных покупательниц. Именно это наметилось в XVI в. в торговле с Нарвой, окном Московской Руси на Балтику, открытым в 1558г., а затем закрытым в 1581 г. Или в торговле, начатой англичанами в 1553 г. на Белом море через Архангельск. Таков же был и смысл торговли Санкт-Петербурга еще в XVIII в. Требовались такие вливания иностранной монеты, чтобы в ответ организовывался ожидавшийся экспорт сырья. Голландцы, которые упорствовали в оплате поставок текстильной продукцией, тканями и сельдью, в конечном счете утратили первое место в России78.

Еще одна трудность: металлические деньги, на которые был такой спрос, должны были бы обращаться все быстрее. Но ведь часто наблюдалась стагнация (и в самой Европе) из-за многообразных форм накопления, против которых будут возражать Франсуа Кенэ79 и остальные физиократы (значительно позже — лорд Кейнс), а также из-за такого алогичного, отклоняющегося от нормы вида накоплений, как тезаврация — постоянно открытая пропасть, сравнимая разве что с такой бездной, как «жадная до серебра» Индия.

В Европе в средние века существовала страсть к драгоценным металлам, золотым украшениям, а потом, примерно с XIII в., самое позднее с середины XIV в. — новая, «капиталистическая» страсть к чеканной монете. Но сохранялось и старинное пристрастие к драгоценным предметам. В эпоху Филиппа П гранды Испании завещали своим наследникам

428 Глава 7. ДЕНЬГИ

сундуки золотых монет, бесчисленные золотые и серебряные изделия: даже герцог Альба, умерший в 1582 г. и не имевший репутации богача, оставил своим наследникам 600 дюжин тарелок и 800 блюд из серебра80. Двумя столетиями позднее, в 1751 г., Галиани оценивал тезаврированные запасы металла в Неаполитанском королевстве как вчетверо превышающие количество металла, находившегося в обращении. Он объяснял: «Роскошь сделала настолько обычными все серебряные предметы — часы, табакерки, эфесы шпаг и рукояти тростей, приборы, чашки, тарелки, что в это трудно поверить. Неаполитанцы, похожие на испанцев прошлого почти во всем, что касается нравов, находят величайшее удовольствие в том, чтобы сохранять в своих сундуках, которые они именуют scrittori и scarabatloli, старинные серебряные вещи»81. Себастьен Мерсье аналогичным образом реагировал на «ничтожное и праздное» богатство Парижа «в отделанной золотом и серебром мебели, драгоценностях, в столовом серебре (vaisselle plate)»^. По этому поводу нет никаких надежных цифр. У. Лексис в старой своей работе допускал для начала XVI в. соотношение 3:4 между тезаврированным драгоценным металлом и находившейся в обращении чеканенной монетой83. В XVIII в. пропорция должна была измениться, хотя, может быть, и не до уровня 4:1, о котором говорил Галиани, стремившийся доказать, что спрос на драгоценные металлы зависит не только от их использования в качестве денег. Правда, общая масса этих металлов с XVI по XVIII в. небывало увеличилась: согласно данным У. Лексиса. по грубому расчету, в пропорции 1:1584. Известные факты не опроверипог mun: в 1670 г. денежное обращение во Франции было порядка 120 млн ливров; веком позже, накануне Революции, оно составляло 2 млрд. В Неаполе в 1570 г. запасы монеты составляли 700 тыс. дукатов, а в 1751 г. — 18 млн. В XVII и XVIII вв. Неаполь и Италия были переполнены неиспользуемой наличной монетой. Около 1680 г. банкиры Генуи за неимением лучшего предлагали иностранцам свои деньги из 2 и 3%. И сразу же многие религиозные ордена воспользовались таким чудесным источником, дабы избавиться от старых долгов из 5, 6 и 7%85.

В это вмешивались и правительства: посредством накопленной в замке св. Ангела казны Сикста V, казны Сюлли в Арсенале, казны короля-фельдфебеля [Фридриха-Вильгельма I Прусского), которой тот сумеет воспользоваться не больше, чем своей армией, всегда готовой нанести удар (schlagfertig), но так его ни разу и не нанесшей. Все эти примеры известны и не раз приводились. Существуют и другие, скажем пример осмотрительных банков, созданных (или воссозданных) в конце XVI и начале XVII в., в том числе даже прославленного Амстердамского банка. По поводу последнего внимательный наблюдатель писал в 1761 г.: «Все серебро в виде монеты действительно находится в банке... Здесь не место рассматривать вопрос, не является ли похороненное там серебро столь же беспо-

НЕКОТОРЫЕ ПРАВИЛА ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ДЕНЕГ 429

лезным для обращения, как если бы оно было зарыто в рудниках. Я убежден, что, не ухудшая кредита и не разрушая доверия, можно было бы заставить его обращаться к пользе коммерции»86. Такого упрека заслуживали все банки> за исключением, как мы увидим, по-своему революционного Английского банка, основанного в 1694 г.

РАСЧЕТНЫЕ ДЕНЬГИ

Жизнь, связанная с деньгами, сама собой требовала создания счетной, так сказать «воображаемой* монеты. Ничего нет более логичного; деньгам требовалась единая мера. Такой единицей измерения, вроде часа, минуты и секунды на наших часах, и стала расчетная монета (monnaies de compte).

Когда в какой-нибудь день 1966 г. мы говорим, что золотой наполеондор стоит на Парижской бирже 44,70 франка, мы не изрекаем истины, сложной для понимания. Но, во-первых, среднего француза обычно почти не заботит этот курс и он не сталкивается каждый день со старинными золотыми монетами; во-вторых, франк, монета для реальных расчетов, лежит в его бумажнике в виде банковских билетов. А если какой-нибудь парижский буржуа указывал, что в такой-то месяц

1602 г. золотое экю стоило 66 су, или, если угодно, 3 ливра 6 су, то прежде всего такой буржуа куда как чаще встречался в своей повседневной жизни с золотыми и серебряными монетами, чем современные французы. Для него это была ходячая монета. С ливром же он, наоборот, не встречался никогда — ни с ним, ни с су, составлявшим двадцатую долю ливра, ни с денье, двенадцатой частью су. Это были воображаемые монеты, служившие для расчета, оценки сравнительного достоинства монет, фиксации цен и заработков, торговой отчетности, например, которая может выражаться затем в любых реальных деньгах, местных или иноземных, когда дело переходит от отчетности к действительной выплате. Долг в 100 ливров сможет быть оплачен столькими-то золотыми монетами, столькими-то серебряными, а в случае нужды — вспомогательной медной монетой.

Ни один современник Людовика XIV или Тюрго никогда не держал на ладони турский ливр или турское су (последние турские денье были отчеканены в 1649 г.). Чтобы найти монеты, соответствовавшие расчетным деньгам, пришлось бы вернуться далеко вспять. В самом деле, нет ни одной расчетной единицы, которая бы некогда, в определенный момент, не была реальной монетой. Таковы были турский ливр, парижский ливр, фунт стерлингов, лира итальянских городов или венецианский дукат, ставший расчетной единицей в 1517г., или испанский дукат, который, что бы по этому поводу ни писали, перестал существовать как реальная монета с 1540 г., или же «грос», фландрская расчетная монета, которая восходила к старинному серебряному гросу, который в 1266 г. чеканил Людовик

430 Глава 7. ДЕНЬГИ

Святой. Взглянем, чтобы выйти за пределы Европы, на следующую, относящуюся к Индии купеческую запись — и обнаружим ту же самую проблему: «По всей Индии расчеты ведутся в обычных рупиях стоимостью в 30 су» (так как пишет француз, то речь идет о 30 турских су). И он добавляет: «Это воображаемая монета, подобная французскому ливру, английскому фунту стерлингов или большому ливру Фландрии и Голландии. Эта идеальная монета служит для расчетов по заключаемым сделкам, и надобно при этом пояснять, ходячая ли то рупия или рупия какой-либо иной страны...»87 Объяснение будет полным, если прибавить, что реальные монеты не переставали повышаться в цене:

правительства безостановочно поднимали цену реальной монеты, следовательно, обесценивая монету расчетную. Если читатель проследит за нашей аргументацией, он легче поймет превращения турского ливра.

Пример Франции доказывает, что уловки с расчетной монетой можно было бы избежать. В 1577 г. Генрих III, один из тех королей, которых поносили более всего, решил под давлением лионских купцов ревальвировать турский ливр. Ничего не было проще, чем привязать расчетную монету к золоту. Именно это и удалось сделать слабому правительству, когда оно решило, что впредь расчеты будут производиться в экю, а не в ливрах', экю, реальная золотая монета, «звонкая и полновесная», будет считаться за 3 ливра, или 60 су. Результат был бы тот же самый, если бы завтра французское правительство решило, что наш 50-фр-анковый билет будет отныне равен золотому луидору и что все расчеты буду! несшее в луидорах (правда, удалось ли бы ему это?). Операция 1577 г. будет успешной вплоть до мрачных лет, последовавших за убийством Генриха III в 1589 г. А потом все расстроилось, как о том свидетельствуют внешние обмены. Настоящее экю отделилось от экю расчетного: последнее всегда оставалось равным 60 су, а первое котировалось в 63,65 и даже выше 70 су. Возврат к расчету в турских ливрах в 1602 г. был признанием инфляции. Расчетная монета снова отделилась от золота88.

И так оно будет до 1726 г. Правительство Людовика XV не только положило конец длинному ряду изменений монеты, оно снова привязало турский ливр к золоту, и система более не менялась, если исключить незначительные модификации. Последняя из них — декларация от 30 октября 1785 г., которая под предлогом утечки желтого металла подняла отношение золота к серебру, до того установленное в 1:14,5, на один пункт — 1:15,5.

Таким образом, Франция не слишком отказывалась от предпочтения, оказываемого белому металлу, ибо в Испании, как и в Англии, курс был 1:16. Это не было безделицей. Золото во Франции было дешевле, чем в Англии, и ввозить его на Британские острова с французского рынка для чеканки на английских монетных дворах было прибыльной операцией. И наоборот, по тем же причинам Англию покидал белый металл: как

НЕКОТОРЫЕ ПРАВИЛА ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ДЕНЕГ 431

утверждали, с 1710 по 1717 г. на огромную сумму — 18 млн фунтов стерлингов89. С 1714 по 1773 г. английские монетные дворы отчеканят в 60 раз больше (по стоимости) золотой монеты, чем серебряной90. Европа XVIII в. могла наконец позволить себе роскошь такой стабилизации. До того времени расчетные деньги, как крупные, так и мелкие по действительной стоимости, испытывали постоянные девальвации, причем некоторые — как турский ливр или польский грош — обесценивались быстрее других. Несомненно, такие девальвации не были случайны; в странах, главным образом экспортировавших сырье, как Польша и даже Франция, наблюдался своего рода экспортный демпинг.

В любом случае девальвация расчетной монеты регулярно стимулировала подъем цен. Экономист Луиджи Эйнауди подсчитал, что в повышении цен во Франции с 1471 по 1598 г. (627,6%) доля, обязанная

без них выплачивали жалованья натурой (топленым салом, солью, солониной, вином, растительным маслом). Лишь мимоходом затрагивало денежное обращение заработную плату рабочих текстильных предприятий, мыловарен, винокурен в Неаполе и других местностях. Работники этих отраслей, правда, принимали участие в распределении денег, но последние немедленно расходовались, уходя тут же на покупку продовольствия, буквально «из рук в рот» (della mano alia bocca). Немецкий экономист фон Шрёттер еще в 1686 г. говорил, что одна из заслуг мануфактур — «заставлять переходить из рук в руки больше денег, ибо таким способом они дают пропитание большему числу людей»100. Сколь бы дешево ни оплачивались перевозки, но за них платили наличной монетой. Все это не мешало ни в Неаполе, ни в иных местах существованию эконот,*ики натурального обмена и простого воспроизводства на равных правах с подвижной рыночной экономикой.

Ключевым выражением было зачастую baratto, или bamttare, или dare a baratto. Baratto — это натуральный обмен, как правило широко использовавшийся в самом центре левантийской торговли: искусство заключалось здесь задолго до XV в. в том, чтобы обменивать на пряности, перец или чернильные орешки ткани и стеклянные изделия Венеции, следовательно, не платить наличными. В XVIII в. в Неаполе обычен был обмен товаров на товары, причем каждый полагался на цены, которые позднее будут зафиксированы властями {так называемые цены «объявленные», alia voce). Тогда каждую партию товара стали оценивать в деньгах, а затем их

* Протей, сын Посейдона — в греческой мифологии морское божесгво, обладавшее способностью изменять свой облик. —

Примеч. ред.

434 Глава 7. ДЕНЬГИ

обменивали в соответствии со стоимостью товаров. Какой это был кладезь задач для школяров, которые бледнели при виде вышедшей в Риме в 1714 г. «Практической арифметики» («Arithmetica Pratica») Алессандро делле Пурификационе! Barattare — это значит применить тройное правило (a regola di tre), но к одному из следующих случаев: простому натуральному обмену, например воска на перец; полунатуральному — полуденежному обмену; натуральному обмену на срок, «когда назначают дату для окончательного расчета»... То, что операция эта фигурировала в учебнике арифметики, показывает, что и купцы тоже занимались меновой торговлей, а последняя, как нам известно, позволяла (так же, как и вексель) «замаскировать размер процента*.

Все это — свидетельство недостатков денежной экономики даже в активном XVIII в., который мы, двигаясь от более ранних эпох, рассматривали чуть ли не как рай. Ведь денежные и рыночные узы не связывали там всю жизнь людей, бедняки оставались вне ячей их сети. К 1713 г. можно было сказать, что «колебания монеты почти не интересуют подавляющее большинство [бургундских] крестьян, кои не имеют наличных денег»101. Такова была крестьянская действительность везде и почти всегда.

Напротив, другие секторы хозяйства, очень преуспевшие, уже боролись со сложностями кредита. Но то были очень узкие секторы.

БУМАЖНЫЕ ДЕНЬГИ И ОРУДИЯ КРЕДИТА

Рядом с металлическими деньгами обращались деньги бумажные (банковские билеты) и деньги «бухгалтерские» (платежи через счетные книги, переводы с одного банковского счета на другой, то, что немец назовет удачным словом Buchgeld, «книжные деньги»; с точки зрения историков экономики, увеличение массы книжных денег наблюдалось с XVI в.).

Деньги во всех их формах и кредит, рассматриваемый во всей совокупности его орудий, разделяет четкая грань. Кредит — это обмен двух поставок, разделенных во времени: я тебе оказываю услугу, ты мне ее возместишь позднее. Сеньор, который авансирует крестьянина семенной пшеницей с условием выплаты долга из урожая, открывает кредит; и так же точно — кабатчик, который не требует сразу же со своего клиента платы за его заказы, а записывает ее на счет пьющего в виде меловой черты на стене (так называемые меловые деньги — I'argent a la craie), или булочник, который поставляет хлеб и записывает его стоимость насечками на двух кусочках дерева: один остается у дающего, другой — у берущего. Купцы, что скупают у крестьян пшеницу на корню или же у животноводов шерсть до стрижки овец, скажем в Сеговии и иных местах, поступают таким же образом. И на этом же принципе основан вексель102. Дающий его в какомлибо месте, например в XVI в. на ярмарке в Медина-дель-Кампо, сразу же получает

БУМАЖНЫЕ ДЕНЬГИ И ОРУДИЯ КРЕДИТА 435

деньги; а получатель векселя вернет свои деньги в другом месте через три месяца и в соответствии с обменным курсом на момент платежа. Он сам обеспечивает свою прибыль и сам оценивает степень риска. Если уж обычные деньги для большинства современников были «кабалистикой, доступной разумению немногих»103, то такие деньги и в то же время неденьги и такой денежный механизм, смешанный с простым письмом и сливающийся с ним, представлялись им не просто сложными, но «дьявольскими», служа источником беспрестанного изумления. Итальянский купец, который около 1555 г. обосновывался в Лионе со столом и письменным прибором и создавал себе состояние, был совершенно скандальной фигурой даже в глазах тех, кто достаточно хорошо понимал, как оперируют деньгами и как функционирует механизм обменных операций. Еще в 1752 г. человек такого интеллектуального масштаба, как Дэвид Юм (1711-1776), философ, историк и сверх того экономист, был решительным противником «новоиспеченных бумаг», этих «акций, банковских билетов и бумаг казначейства», а также противником государственного долга. Он предлагал не более и не менее как ликвидировать на 12 млн бумажных денег, которые, как он считал,

обращаются в Англии наряду с 18 млн фунтов стерлингов в монете; по его словам, то было бы верное средство вызвать приток в королевство новых масс драгоценных металлов104. Какое же несчастье для нашей любознательности (но, конечно, не для Англии), что такая система, противоположная системе Лоу, не была испытана экспериментально! Со своей стороны Себастьен Мер-сье сожалел, что Париж не «последовал примеру Лондонского банка». Он описывал старомодное зрелище платежей наличными в Париже: «Десятого, двадцатого и тридцатого числа каждого месяца с десяти часов и до полудня встречаешь носильщиков с мешками, полными денег, сгибающихся под этой тяжестью. Они бегут так, словно на город только что напала неприятельская армия. И это доказывает, 4-io у нас не создали удачного политического символа [читай: банковского билета], каковой бы заместил эти металлы, кои вместо того, чтобы путешествовать из кассы в кассу, должны были бы быть лишь недвижным символом. Беда тому, кто должен уплатить по векселю в такой вот день и у кого нет средств!». Зрелище это было тем более впечатляющим, что сосредоточивалось на одной-единственной улице Вивьенн, где, как заметил наш информатор, «имеется больше денег, нежели во всей остальной части города: это карман столицы»105.

ЭТО СТАРИННАЯ ПРАКТИКА

«Превышения» объема денежной массы над реальными деньгами в строгом смысле — явление древнее, даже очень древнее; это изобретение теряется в глубине веков. То была техника, которую в лучшем случае еле-

436 Глава 7. ДЕНЬГИ

БУМАЖНЫЕ ДЕНЬГИ И ОРУДИЯ КРЕДИТА 437

довало открыть заново. Но в общем в силу самого факта ее древности она более «естественна», чем это кажется.

По правде говоря, со времени, когда люди научились писать и им пришлось оперировать звонкой монетой, они заменили ее письмами, записками, обязательствами, платежными ордерами. За двадцать веков до нашей эры в Вавилоне среди городских купцов и банкиров использовались записки и чеки; но, восхищаясь их изобретательностью, нет необходимости преувеличивать их современность. Те же приемы существовали в Греции или в эллинистическом Египте, где Александрия сделалась «наиболее посещаемым центром международного транзита». Рим знал текущий счет, актив и пассив в книгах продавцов серебра (argentarii), И наконец, все орудия кредита — вексель, платежное распоряжение, заемное письмо, банковский билет, чек

— были знакомы купцам мусульманских стран, мусульманам и немусульманам, какими их нам показывают начиная с X в. н. э. документы, так называемые генизы (geniza), обнаруженные главным образом в синагоге Старого Каира106. А Китай использовал банковские билеты с IX в. н. э.

Это отдаленное прошлое должно избавить нас от несколько наивных восторгов. Скажем же, что, когда Запад вновь обрел эти старые орудия, речь не шла об открытии вроде открытия Америки. На самом деле всякая экономика, испытывавшая затруднения с обращением металлических денег, как бы в силу самой своей природы и своего развития почти неизбежно сама собой приходила довольно быстро к орудиям к ре ima: они вытекали из ее обязательств и в не меньшей степени из ее несовершенства107.

Следовательно, в XIII в. Запад заново открыл переводной вексель, средство для платежа на далеких расстояниях, которое с успехом крестовых походов распространилось вдоль всего Средиземного моря. Раньше, нежели это обычно принято думать, этот вексель будет переводным: получатель подписывает его и уступает другому. Вполне очевидно, что при первом известном переводе векселя в 1410 г. такой вид обращения не был еще тем, чем он станет впоследствии. Дальнейший прогресс: вексель более не будет ограничиваться простым переездом из одного места в другое, как то было при первоначальном его использовании. Деловые люди станут его пересылать с места на место, с ярмарки на ярмарку — это то, что во Франции именовалось «обменом и переобменом» («change el rechange»), а в Италии подписанием нового векселя (ricorsa). Такие приемы, означавшие «продление» кредита, сделались всеобщими в период затруднений XVII в. Тогда при попустительстве деловых людей повсюду разъезжали многочисленные «авантюристы»; стало даже вполне обычным переводить векселя на себя, что широко распахивало ворота для множества злоупотреблений. По правде говоря, эти злоупотребления предшествовали XVII в. Нам известны с 1590 г. переводы векселей в поль-

зу Фуггеров, а в 1592 г. на лионские банки; более того, в Генуе, городе новшеств, они известны с XV века. Не будем также говорить, будто банковский билет появился в 1661 г. в кассах Стокгольмского банка (там его употребление, впрочем, прекратилось быстро — в 1668г.), или же, что более реально, в конторах Английского банка в 1694 г. Были билеты и билеты. Прежде всего, с 1667 г. в Англии умножилось число платежных ордеров (orders), прототипа банковских билетов, а еще раньше, в середине века, обычным делом было использование goldsmiths' notes, позднее прозванных banker's notes: золотых дел мастера в Лондоне принимали на хранение деньги в обмен на векселя. В 1666 г. только у одного из таких золотых дел мастеров было в обращении 1200 тыс. фунтов стерлингов в векселях. К их кредиту прибегал и сам Кромвель. Банковский билет почти спонтанно родился из коммерческого обихода. То был вопрос жизни или смерти: в 1640 г. король Карл I захватил в Тауэре слитки ценных металлов, сданные на хранение купцами Сити, и купцы нашли для своих авуаров убежище у золотых дел мастеров (goldsmiths), создавая тем их состояния (вплоть до основания Английского банка).

Но Англия не обладала в этой области монополией на раннее развитие. «Каза ди Сан Джоржо» («Casa di

San Giorgio») no меньшей мере с 1586г. имела свои билеты (biglietti), которые начиная с 1606г. будут оплачиваться золотой или серебряной монетой, в зависимости оттого, какой вклад их гарантировал. В Венеции банки «discritta» («письменные») с XV в. имели свои билеты, которые могли обмениваться и оплачиваться. Но нововведением Английского банка было то, что к функциям банка — хранению средств и их переводу со счета на счет — он добавил роль настоящего, сознательно организованного эмиссионного банка, способного предложить обширный кредит в билетах, фактическая стоимость которых намного превосходила его реальные денежные запасы. Как говорил Лоу, проделав это, банк совершил величайшее благодеяние для торговли и государства, ибо он «увеличил количество монеты»108.

Что касается «письменных» денег, то мы к ним вернемся; они появляются вместе с самым началом ремесла банкира: по желанию клиента один счет компенсирует другой. Существовало даже то, что мы назвали бы счетами без обеспечения, благо банкир на это соглашался. И следовательно, такие деньги существовали в самом начале периода, который охватывает эта книга.

ДЕНЬГИ И КРВДИТ Конечно же не всегда банковские билеты и бумажные деньги имели широкое хождение. Следует запомнить

рассуждение Д. Юма. Во Франции даже после запоздалого основания Французского банка (1801) эти билеты

438 Глава 7. ДЕНЬГИ

интересовали лишь нескольких парижских купцов и банкиров, но почти никого — в провинции: вне сомнения, по причине неизгладимых жгучих воспоминаний о банкротстве Лоу.

Однако бумажные деньги и кредит то в одной форме, то в другой не переставали участвовать в денежном обращении, смешиваться с его течением. Вексель переведенный (т. е. уступленный своим владельцем посредством передаточной надписи за его подписью — не на обороте листа, на котором он выписан, а на его лицевой стороне, в противоположность тому, как мы делаем с нашими чеками) с этого момента вступал в обращение как настоящие деньги. Продавались даже облигации государственного займа, где бы мы их ни встретили — в Венеции, Флоренции, Генуе, Неаполе, Амстердаме, Лондоне. И так же точно во Франции с ее учрежденными в 1522 г. рентами на парижскую Ратушу, рентами, испытавшими немало превратностей. Коннетабль де Монморанси 1 ноября 1555 г. купил землю (сеньорию Мариньи), оплатив ее рентами на Ратушу109. Филипп II и его преемники в десяти случаях против одного будут расплачиваться с деловыми людьми enjuros — государственными рентами, пересчитанными по номиналу. Получая такого рода возмещение, деловые люди в свою очередь оплачивали той же «монетой» свои долги третьим лицам, перекладывая на ближнего риск и неприятности своего ремесла. Что до них, то дело заключалось в том, чтобы превратить краткосрочные долги (asientos, их займы королю) в консолидированную вечную или пожизненную ренту. Но и само участие в асъентос уступалось. наследовалось, перераспределялось, оно обращалось на рынке, каким оы скромным он ни был110. В свое время там существовали также и «акции» Амстердамской биржи. Существовали и бесконечные ренты, которые во всех странах Запада учреждались на городские деньги — ренты полей, виноградников, с крестьянских усадеб. То было необъятное зрелище, которое мы отмечаем всякий раз, как имеем дело с более или менее точными наблюдениями. Продавались даже cedole, обязательства, которые хлебные склады (caricatori) Сицилии выдавали собственникам хранившегося в них зерна, а сверх того, обращались и поддельные cedole — при пособничестве владельцев складов и высоких властей111. И последняя деталь: в Неаполе вице-король выпускал tratte — разрешения на вывоз зерновых и даже овощей; выпускал он их слишком много, и для венецианских купцов было обычным делом скупать их ниже номинала и таким образом оплачивать таможенные пошлины со скидкой112. Представим себе также в этом движении взад и вперед огромную массу прочих бумаг всякого названия и всякого характера. Всякий раз, как недоставало металлической монеты, приходилось пользоваться любыми средствами — и появлялись или выдумывались деньги бумажные.

Что касается Парижа, то «стоит заметить, что в 1647, 1648 и 1649 гг. деньги в торговле были столь редки, что для производства платежей толь-

БУМАЖНЫЕ ДЕНЬГИ И ОРУДИЯ КРЕДИТА 439

ко четвертую их часть давали наличными деньгами, а три четверти — билетами или векселями, подписанными на предъявителя, что служило для их перевода, но не способствовало порядку. Таким образом, купцы, негоцианты и банкиры завели между собой обыкновение расплачиваться друг с другом подобным способом»113. Этот текст требовал бы комментариев — скажем, в том, что касается векселей на предъявителя, — но интерес, который представляет данный документ, заключается не в этом. Наличности не хватает и прибегают к кредиту, а он импровизируется. И в общем именно это советовал Уильям Петти в своем причудливом «Quantulumcumque concerning money» (1682 г., в вольном переводе: «Самое малое, что можно бы сказать о деньгах»), где он рассуждает в форме вопросов и ответов. Вопрос 26-й: «Какое есть лекарство, ежели у нас слишком мало денег?». Ответ: «Нам надлежит устроить банк». Нужно создать банк, машину для производства кредита, для усиления эффекта существующих денег. Так как Людовик XIV, занятый постоянными войнами, не смог создать банк, ему пришлось жить за счет помощи финансистов- «откупщиков и их сторонников» («traitants etpartisans»), которые под векселя ссужали деньги на огромные затраты его армий за границей. В действительности, эти заимодавцы ссужали свои деньги и деньги, помещенные у них на хранение третьими лицами.

А затем они сами себя вознаграждали за счет королевских доходов. Что же касается короля, то как бы он мог действовать иначе, если запасы благородных металлов в его королевстве были исчерпаны?