Периодическая печать

Хотя возникновение периодической печати относится еще к началу XVII в., если только не к еще более ранней поре, все же она может счи­таться истинным продуктом буржуазного века. Ибо только в буржуаз­ную эпоху периодическая печать получила свою специфическую фи­зиономию и сделалась чем-то большим, нежели примитивной формой информации, а именно пульсом времени.

В тот самый момент, когда буржуазное общество вступило в серьез­ную борьбу за власть, и развилось газетное дело в современном смысле слова. Печать сделалась важнейшим средством пропаганды буржуаз­ных идей, важнейшим средством борьбы за них, она сделалась тем фак­тором, который духовно объединял массы, осведомлял и направлял их. И эта роль осталась за периодической печатью вплоть до наших дней. Трудно представить себе более великую роль. Ее значение усиливалось по мере того, как интересы отдельной страны, отдельного города, даже отдельной личности все теснее сливались благодаря эволюции обще­ственной жизни с интересами всех стран и всех частей света. Так как ныне уже нет такой хотя бы ничтожной человеческой общины, кото­рая могла бы сказать о себе, что она живет и может жить самодовле­ющей жизнью, то каждый связан со всеми. Звено, духовно всех связу­ющее, позволяющее им постоянно входить в соприкосновение с ми­ровой жизнью, сообщающее этому соприкосновению длительный характер, и есть газета. Именно эта важная функция и создала ее ог­ромное могущество.

И все-таки мы сумеем правильно оценить периодическую печать только в том случае, если уясним себе предпосылки, которым она обя­зана своим возникновением в каждом отдельном случае. Исполнять вышеуказанную функцию в интересах свободы и прогресса человече­ства — такова обязанность печати в идеале. Издание газет, однако, в большинстве случаев прежде всего коммерческое дело. Ограничимся здесь только этой одной, зато фундаментальной предпосылкой. Ста­новясь коммерческим делом, газета подчиняется вместе с тем специ-

703

фическим законам, руководящим вообще коммерческими предприяти­ями. Содержание газеты получает чисто товарный характер, а это пря­мая противоположность ее идеального назначения.

(Фукс Э. Иллюстрированная история нравов: Буржуазный век. С. 409)

Школа и обучение

XIX в. унаследовал от эпохи Просвещения внимание к проблемам воспи­тания и образования. Можно сказать, что именно в XIX в. формируется педа­гогика как самостоятельная наука. Ее проблемы обсуждались и теоретиками-философами, и практиками, которые пытались на деле внедрить новые прин­ципы и методы обучения. Ниже приводятся четыре текста XIX в.: теоретические рассуждения И. Канта о значении воспитания для становления человеческой личности, размышления знаменитого швейцарского педагога И. Г. Песталоц-ци (1746—1827 гг.) о сути воспитании, результат наблюдений и практические рекомендации по поводу школьного образования знаменитого немецкого пе­дагога, снискавшего славу «учителя учителей», А. Дистервега(1790— 1866гг.) — последователя Песталоцци и, наконец, рассказ Ф. Энгельса о реальном поло­жении вещей относительно воспитания и образования детей низшего класса в Англии начала XIX в.

Кант о воспитании Человек может стать человеком только через вос­питание. Он — то, что делает из него воспитание. Следует заметить, что человек может быть воспитан только челове­ком, — людьми, точно так же получившими воспитание. Поэтому не­достаток в дисциплине и обучении у некоторых людей делает их в свою очередь плохими воспитателями их питомцев. Если бы когда-нибудь за наше воспитание взялось существо высшего порядка, тогда действи­тельно увидали бы, что может выйти из человека. Но так как воспита­ние одному научает человека, другое только развивает в нем, то и нельзя знать, как далеко простираются у него природные способности. Если бы в данном отношении сделан был, по крайней мере, опыт, при содей­ствии правителей и при соединенных условиях многих лиц, то уже одно это дало бы нам разгадку относительно того, до чего приблизительно в состоянии дойти человек. Но, — замечание настолько же важное для философа, насколько печальное для филантропа; мы видим, как пра­вители по большей части заботятся только лишь о себе и не принима­ют участия в важных опытах по части воспитания с целью заставить природу подойти на шаг ближе к совершенству.

Нет никого, кто, быв в юности оставлен без призора, в более зрелом возрасте не заметил бы сам своих пробелов, будет ли то относительно дисциплины или культуры (так можно назвать обучение). Тот, кто не культивирован, груб; кто не дисциплинирован, дик. Упущение в дис­циплине — большее зло, нежели упущение в культуре, ибо последнее

704

можно наверстать еще и впоследствии; дикость же нельзя искоренить, и упущение в дисциплине возместить невозможно. Может быть, вос­питание будет постепенно улучшаться, и каждое последующее поко­ление будет делать шаг дальше по пути к усовершенствованию челове­чества, ибо в воспитании кроется великая тайна усовершенствования человеческой природы. Теперь это может осуществиться. Ибо лишь теперь начинают судить правильно и давать себе ясный отчет в том, что собственно принадлежит к хорошему воспитанию. Заманчиво пред­ставить себе, что благодаря воспитанию человеческая природа будет развиваться все лучше и лучше, и что ей можно придать такую форму, которая соответствовала бы идеалу человечности. Эта надежда откры­вает перед нами в перспективе будущее более счастливое поколение людей...

(Кант И. О педагогике. С. 86-90)

Песталоцци Я не мог скрыть от себя, что школьное обучение в

о системе обучения том виде, в каком я его наблюдал, вовсе не годится для большинства и для низших классов, — по край­ней мере, повторяю, в том виде, в каком оно мне представлялось.

Насколько я знал это обучение, оно представлялось мне в виде боль­шого дома, верхний этаж которого бросается в глаза как образец высо­кого, совершенного искусства; только обитает в нем немного людей. В среднем этаже живет уже гораздо больше людей, но им недостает лест­ниц, по которым можно было бы входить в верхний этаж, как прилич­но человеку; когда же некоторые выкажут желание, в крайнем случае, вскарабкаться в этот верхний этаж несколько наподобие животных, то, когда это заметят, по большей части бьют их по пальцам, и случается, что по временам рука или нога, которую они напрягали при этом лаза­нии, ломается пополам. Наконец, в третьем, нижнем этаже живет бес­численная толпа людей, имеющих совершенно одинаковое с людьми верхнего этажа право на солнечный свет и чистый воздух; между Тем они не только предоставлены самим себе в этом ужасном мраке лишен­ных окон нор, но посредством завязывания и ослепления им сделали глаза не пригодными даже для того, чтобы взирать на этот верхний этаж.

(Песталоцци И. Г. Как Гертруда учит своих детей. С. 173—174)

Дистервег Педагогика — это наука необходимая для воспита-

о школьной теля лично. Но, кроме того, он должен знать науки,

дисциплине которые будет передавать питомцу. И я теперь же

признаюсь, что не представляю себе воспитания без преподавания, и обратно, не признаю такого преподавания, которое бы не было воспитывающим. Те искусства и навыки, которые молодой че-ловек-заимствует у учителя, только ради их практической пользы, для

705

воспитателя являются столь же безразличными, как и тот цвет, кото­рый он выбирает для своего платья. Но то, каким образом определяет­ся круг его мыслей, всецело должно занимать воспитателя, потому что из мыслей вытекают чувствования, а из них принципы и поступки. Обдумывание в этой связи всего того, что может быть предложено пи­томцу, как достойное запечатлеться в его душе, и исследование того, каким образом все это может быть соединено друг с другом, в какой последовательности дано и каким образом расположено, чтобы служить основанием для последующего, — порождают бесконечный ряд задач при разработке отдельных предметов и дают воспитателю бесконеч­ный материал для постоянного продумывания и просмотра всех дос­тупных ему знаний и книг, а также и всех постоянно продолжающихся занятий и упражнений...

Я не в состоянии указать более вредного, губительного обычая, чем приучение юноши или девушки к неправильному, произвольному, не­точному исполнению обязанностей. Они... таким образом, не приуча­ются ни к внешнему порядку, ни к умению подчинять так называемые мелочи самой сущности дела.

Эти дурные качества, столь вредно отзывающиеся впоследствии на практической жизни и при практической деятельности, прививаются учащимся во всех тех случаях, когда нет твердо установленных правил как во внешнем, так и во внутреннем устройстве школы, когда, напри­мер, не безусловно точно установлено — в каком именно часу должны начинаться утренние или послеобеденные занятия. Я говорю об абсо­лютно точном установлении момента начала занятий, которые долж­ны начинаться не спустя 15,10, или даже 5 минут после звонка, а как раз в то время, когда замер последний звук боя часов...

Под внешней выправкой я разумею умение держать свое тело в бод­ром положении и состоянии, управлять своими жестами, манерами и движениями. Как ученик входит в класс: лениво, волоча ли ноги, с уг­ловатыми ли движениями ног, головы и рук? Как он встает, когда его спрашивают, как он подымает руку, когда желает отвечать, как он себя держит, когда читает, рассказывает или доказывает? Все это очень важ­но, ибо тело есть не только оболочка, но проявление духа должно управляться внутренним его состоянием. Поэтому, когда мы возбужда­ем в ученике внимание или мысль, когда мы ободряем его дух и прого­няем от него скуку и т.д., — то мы тем самым приводим в бодрое состо­яние его тело, поясницу, шею, голову, глаза. Исключительно внешняя дисциплина, конечно, печальна, ее не напрасно называют парадной, мундирной, солдатской дисциплиной; но внутренний мир не только взрослого, но главным образом именно ребенка тесно связан с внеш­ней выправкой тела. Поэтому воспитатель юношества должен обращать свое внимание также на внешнее проявление духа, на приличеству­ющую месту и обстоятельствам внешность воспитанников, хотя глав-

706

ное внимание, конечно, должно быть обращаемо на внутренние факто­ры внешнего поведения...

(Дистервег А. О внешнем школьном порядке. С. 420—422)

Из работы В отчете центральной комиссии рассказывается, что

Энгельса «Поло- на фабриках дети начинают работать редко'с пяти-жение рабочего летнего возраста, чаще с шестилетнего, очень часто с класса в Англии» семилетнего, большей частью с восьми-девятилетне-го возраста, что рабочее время продолжается часто 14-16 часов (не считая времени на еду), что фабриканты позволяют над­зирателям бить детей и часто сами дают волю рукам. Приводится даже один случай, когда фабрикант-шотландец поскакал верхом за сбежа­вшим шестнадцатилетним рабочим и, догнав его, заставил вернуться и бежать все время впереди лошади, подгоняя его длинным бичом...

Последствия такой системы обнаружились довольно скоро: комис­сары рассказывают о множестве встреченных ими калек, обязанных этим исключительно слишком длинному рабочему дню. Калеки эти страдают обыкновенно искривлением позвоночника и ног...

Следствием этого отчета был фабричный закон 1834 г., запрети­вший ставить на работу детей моложе 9 лет (за исключением шелковых фабрик), ограничивший рабочее время детей от 9 и до 13 лет 48 часами в неделю или — самое большее — девятью часами в день, а работу под­ростков от 14 до 18 лет — 69 часами в неделю или — самое большее — двенадцатью часами в день, установивший минимальный перерыв в полтора часа для еды и еще раз запретивший ставить на ночную работу рабочих и работниц моложе 18 лет. Одновременно с этим было введе­но обязательное посещение школы в течение двух часов в день для всех детей моложе 14 лет и был установлен штраф для фабриканта, если он примет на работу детей без удостоверения от фабричного врача о воз­расте или без удостоверения от учителя о посещении школы. За это он мог удерживать еженедельно из жалования ребенка 1 пенни на учите­ля. Кроме того были назначены фабричные врачи и инспектора, кото­рым предоставлено было право во всякое время являться на фабрику, допрашивать рабочих под присягой и которые в случае нарушения за­кона должны были возбуждать жалобу против фабриканта перед ми­ровым судьей.

(Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии. С. 635—638)