Евгений Самойлов – первый Гамлет

Самойлову чуть больше сорока, он уже Народный артист РСФСР, трехкратный лауреат Сталинской премии. Однако после ряда киноработ за ним крепко закрепилось амплуа «человека-улыбки» - светлого, гармоничного, жизнеутверждающего, а у того же Охлопкова в «Молодой гвардии» он сыграл Олега Кошевого – комсомольца-лидера. Образ принца датского – мятежного, сомневающегося и рефлексирующего – совершенно не вписывался в этот героический ореол. Однако после премьеры мнение критиков было единодушным – успех Самойлова в роли Гамлета превзошел все ожидания и надежды. Охлопков, которого довольно часто обвиняли в режиссерском диктате, проявил огромное доверие к актеру, продемонстрировал умение увидеть в нем новые, не раскрытые еще возможности. И он не ошибся: в «Гамлете» произошло второе рождение известного артиста.

Если изучить рецензии на спектакль, то можно выделить характерные черты, которые отмечали практически все авторы.

Во-первых, возраст. У Шекспира Гамлету тридцать лет. Порывистость, горячность, некоторая импульсивность в охлопковской трактовке главного героя сделали Гамлета молодым юношей: «Гамлет Самойлова очень молод, он только вчера сошел со студенческой скамьи»²⁰, «У Охлопкова ему можно дать восемнадцать, самое большее двадцать»²¹, «Гамлет Самойлова – не умудренный долгим и горьким созерцанием мыслитель, это юноша, впервые узнающий жизнь»²² и т.д. Именно возраст и, как следствие, юношеский максимализм, оправдывают все мотивы его поступков – чистая и страстная натура этого Гамлета не может смириться с несправедливостью, предательством, лицемерием. Гамлет, не разъедаемый рефлексией, не обессиленный сомнениями, но вступающий в бой с неправдой мира во имя торжества высшей справедливости. «Мальчишеская дерзость», лишь вскользь упоминающаяся в инсценировке 1945 года, сейчас выходит чуть ли не на первый план.

Однако, не смотря на несоответствие возрасту, во внешнем облике самойловского Гамлета было много традиционного – парик с удлинёнными волосами, камзол, исторические «балетные» туфли, грим… (См. Приложение, Рис 5-7) «Он строен, высок, пластичен в каждом жесте. […] Стихотворные тексты он произносит в легкой музыкальной тональности, чуть напевно, с неуловимым ощущением размера…»²³.

Во-вторых, многие критики отмечают чересчур упрощенное прочтение трагедии, когда большой философский смысл остается за скобками, а на первый план выходит личностная история: «Самойлов остановился на начальной ступени трагического пути героя, на личной трагедии Гамлета. Здесь у актера - и сила, и множество красок, и истинный пафос. Здесь Самойлов покоряет, убеждает зрителя. Но дальнейшее остается за пределами его трактовки образа, хотя актер и до конца искренен, обаятелен…»²⁴, «Если Самойлову удаются преимущественно личные мотивы в образе датского принца, […] то это, вероятно, следствие излишнего внимания к сюжетной стороне шекспировской трагедии за счет ее философского смысла»²⁵.

Возможно, именно по той же причине практически все критики отмечали тот факт, что актеру не удались две ключевых сцены – монолог «Быть или не быть» и сцена с могильщиком. Но даже этот факт не смог испортить общего впечатления от актерской игры - о неудаче главного гамлетовского монолога говорили как о чем-то случайном, частном, не очень существенном. Борис Алперс в своей статье писал, что «все сцены, в которых Гамлет слишком глубоко заглядывает в свой душевный мир и предается мрачным раздумьям – отодвинуты на второй план»²⁶ - то есть фактически признавал, что и монолог, и сцена на кладбище принесены в жертву некой режиссерской концепции.

Чересчур человечный Гамлет, однако, нашел и одобрительные отзывы: «Чем глубже раскапывали они (актеры и режиссер) историко-литературный материал, чем пристальнее старались вникнуть в труды ученых истолкователей Шекспира, чем внимательнее изучали сценическую традицию, тем смелее могут актеры в какой-то миг отрешиться от всех этих знаний, вернуться к «нулю», к белому листу бумаги, иметь смелость словно забыть все, что передумано и сделано другими. Просто – ставить пьесу» - писала в своей рецензии И. Соловьева²⁷.

Но не об этом ли еще в 1924 году писал Охлопков – что по существу «трагедия Гамлета у Шекспира касается только «семейных» взаимоотношений»²⁸, а весь сопутствующий ей философский пафос – это лишь багаж времени? Нельзя упрекать режиссера в недостаточном разборе пьесы – он работал над ней много лет и прекрасно знал и тенденции, и традиции постановки на сцене этого произведения - следовательно, данная трактовка образа была именно режиссерским выбором, продиктованным современностью. Или же это особенность именно актерского исполнения? Некоторые авторы считают, что «сопоставляя сделанное актером с тем, что замыслялось режиссером, находишь некое несоответствие: в роли не достигнута та полнота и сложность, та глубина и многогранность характера принца датского, которая так блестяще разработана была режиссером»²⁹.

Верно это утверждение или нет, но любом случае нельзя не признать тот факт, что не смотря на очевидный успех как спектакля, так и исполнителя главной роли, спустя некоторое время Николай Павлович снова возвращается к работе над спектаклем. А точнее – непосредственно к фигуре Гамлета.