Глава 7. Наука как социальный институт

Научная деятельность осуществляется в специальных организацион­ных формах. Это придаёт науке черты устойчивой социальной системы. Организационная структура науки представляет собой сложную совокуп­ность отношений как между научными работниками, так и между сооб­ществами учёных, а также между научной сферой и прочими социальными образованиями. Рассматривая науку как определённую структуру, являю­щуюся самостоятельной подсистемой общества, говорят о социальном институте науки.

Сам термин «социальный институт» может употребляться в разных значениях. В широком смысле это какая-либо социальная система вооб­ще, занимающая определённое место и выполняющая собственные функ­ции в универсуме общественной жизни. В узком смысле это некоторая система учреждений, уполномоченных выполнять какую-то социально регламентированную деятельность. Так и мы в широком смысле говорим о науке как о социальной подсистеме (наряду с образованием, политикой и т.п.), а в узком — как о совокупности конкретных научных учреждений (исследовательских центров, лабораторий и т.п.). Специфика науки как социальной системы связана с её социальной функцией. Общество содер­жит институт науки для решения стоящих перед ним познавательных задач: объектом познания является природа и социум, а целью познания является получение фундаментальных и прикладных знаний.

Функционируя как одна из социальных сфер, наука оказывается во­влечённой в ряд отношений, тесно связывающих её с другими сторона­ми социума. Так, научная деятельность включает правовые, экономи­ческие, административно-хозяйственные, педагогические и многие другие моменты. Анализ науки как социального института позволяет увидеть, что наука, хотя и решает специфические когнитивные задачи, но в остальном живёт с обществом одной жизнью, разделяя с ним все его нужды и испытывая различные социальные влияния.

7.1. Социология науки как дисциплина

Становление социологии науки произошло в целом синхронно станов­лению науки как самостоятельного социального института. Наука Нового времени долгое время имела слабоинституционализированный вид. Даже само слово «учёный» согласно Дж. Берналу появилось относительно

407

недавно — в 1840 г. Лишь на рубеже XIX-XX вв. процессы разрастания и организации науки как социальной сферы приобретают интенсивность. Наука становится полем массовой деятельности, получает солидное техни­ческое оснащение, институциональную регламентацию. Происходит станов­ление большой науки. Параллельно этому появляется потребность осмыс­лить функционирование науки как социального института, т.е. потребность в особом социологическом анализе научной деятельности. Так, в XX в. начи­нается формирование социологии науки как отдельной дисциплины.

Отметим, что первоначальное понимание того, что наука «обитает» в универсуме сложных социальных связей, было задано во многом благода­ря влиянию марксистского подхода к изучению общественных явлений. Если вначале теоретики науки анализировали её преимущественно со сто­роны научного знания (интернализма), то начиная с 1930-х гг. разворачива­ется исследование внешних, т.е. собственно социальных, аспектов научной деятельности. Для обозначения этого подхода используют термин «экстернализм». Важную роль в его становлении сыграла научно-историческая кон­ференция в Лондоне (1931 г.), на которой группа советских исследователей выступила с требованием изучать внешние факторы научного развития (прежде всего экономические). Работу в данном русле поддержали и продол­жили Дж. Бернал, Дж. Нидхэм и др. Они первыми на Западе вплотную заня­лись изучением взаимосвязей науки и её социального окружения.

Сегодня круг задач социологии науки весьма разнообразен. В него входят изучение взаимосвязей науки и других социальных сфер; исследо­вание институциональной организации научной деятельности, включаю­щей такие вопросы, как управление, коммуникации, социальные нормы в научном сообществе; оценка эффективности науки и изучение путей ее повышения; анализ социальных функций науки и социальных последствий научной деятельности; изучение способов структурирования научной дея­тельности, её закрепления и трансляции; роль влияний социальных факто­ров на когнитивное содержание научной деятельности и многое другое.

Путь, пройденный социологией науки, можно с изрядной долей упро­щения разделить на две стадии — мертоновскую и современную (или постмертоновскую).

1. Формирование социологии науки как дисциплины принято связы­вать с именем американского социолога Роберта Мертона. Его подход к изучению науки как социального института можно назвать норматив­но-универсалистским. Р. Мертон исходил из представления о существо­вании универсальных стандартов поведения учёных, или этоса науки, в соответствии с которым наука и обретает собственную специфику (под­робнее об этосе науки см. § 7.3). Позже Р. Мертон обратился к реальному поведению учёных; оно, конечно, сложнее той идеализированной карти­ны, которая должна была бы соответствовать этосу науки. В рамках об-

408

щего подхода Р. Мертона социология науки изучает прежде всего сово­купность социально-нормативных регулятивов профессиональной дея­тельности учёных и реальное поведение научных работников в институциализированной нормативной системе.

Этот подход претворился во влиятельную программу исследований, которую теперь называют мертоновской парадигмой в социологии науки. Она оказалась действительно плодотворной. В её русле работало значи­тельное число социологов. Сам Р. Мертон исследовал широкий круг во­просов. Здесь, например, и выполненный им в раннем периоде его творчества анализ влияния религиозного пуританизма на становление социального института науки в «Науке, технологии и обществе в Англии XVII века» (1938), и изучение отклоняющегося от этоса поведения учёных, и исследо­вание феноменов одновременных открытий. В русле идей Р. Мертона социо­логи изучали также феномен конкуренции и сотрудничества исследовате­лей, феномен профессионального признания учёных, структуры научной коммуникации и другие вопросы. Пик интенсивности мертонианских исследований науки пришёлся примерно на 1960-1970-е гг.

2. Однако начиная уже с 1970-х гг. в среде социологов науки нарастает критическое противодействие мертоновской парадигме. Оно связано с рас­ширением самого предмета социологии науки, с открытием новых возмож­ностей изучения социальных компонент научного познания. Среди новых тем можно выделить две наиболее характерные, способствовавшие даль­нейшему развитию социологии науки.

Первая связана с более пристальным интересом к непосредственной деятельности учёных. С этой точки зрения универсальные стандарты про­фессионального поведения, из которых исходил Р. Мертон, задают слиш­ком крупный масштаб рассмотрения. Не универсальный этос, а конк­ретные формы профессиональной деятельности становятся исходным пунктом анализа послемертоновских социологов. Новые исследования отталкиваются от специфики тех или иных научных разработок, концент­рируются на тщательном изучении реальной научной практики.

Вторая тема связана с тем, что социологический анализ дерзнул занять­ся самим научным знанием. С этой точки зрения исходная позиция Р. Мер­тона остаётся слишком внешней для того, чтобы более детально рассмот­реть социальные влияния в науке. Если же мы будем изучать не только формы профессионального поведения учёных, но и внутреннее содержа­ние того, чем они заняты, то увидим, насколько глубоко проникают в науку внешние социальные факторы. Эту новую сферу социологических иссле­дований можно обозначить термином «когнитивная социология науки».

Становлению постмертоновской парадигмы во многом способствова­ло выступление Томаса Куна (§ 4.3). (Напомним, что введение самого термина «парадигма» в теорию науки принадлежит именно ему.) Сумми-

409

руя, можно свести влияние Т. Куна к тому, что он создал намного более сложный образ науки. Т. Кун представил научное познание как историче­ский процесс, в котором меняются стандарты доказательности, сферы актуальных проблем и задач, теоретические основания. Наука постоянно обновляется, она не даёт кумулятивного роста знания, она в некотором смысле вообще не является единой, а раздроблена на группы и подгруппы специалистов; наука не является свободной от партикулярных обособле­ний, конфликтов, трудностей взаимопонимания. Иными словами, Т. Кун задал общее видение науки как сложного, неоднозначного, изменчивого предприятия. Новую парадигму нередко называют куновской, хотя, конечно, её становлению содействовал не только он один.

Постмертоновские исследования осуществили переход от нормативной к дескриптивной перспективе социологического анализа. Новая парадигма подвергает сомнению существование неких универсальных стандартов науч­ного поведения. Она также подвергает сомнению любые идеализированные образы науки. Новая парадигма стремится быть как можно ближе к изучению непосредственной деятельности учёных. Она не боится того, что деятель­ность учёных может при детальном рассмотрении оказаться не безусловно рациональной, а включающей в себя весьма замысловатые сюжеты.

Для иллюстрации того, чем являются новые горизонты социологии науки, бегло рассмотрим две линии интересных исследований, активно раз­вивавшихся в 1970-1980-е гг. Первая отталкивается от темы подробного ана­лиза научной деятельности и претворяется в т.н. этнометодологическом ■ направлении. Вторая развивает тему социальных влияний на научное знание. Она претворяется в т.н. сильной программе когнитивной социологии науки.

Этнометодологическая социология науки. Это направление подробно исследует, как учёные конструируют научное знание, как учёный мыслит и действует на оперативно-функциональном уровне деятельности (о кото­ром говорилось в связи с рациональностью оперативного уровня — § 4.5). Здесь тщательно анализируются лабораторные операции, процедуры изме­рения, процессы интерпретации учёными того, что они непосредственно наблюдают. Этнометодологические исследования детально прослежива­ют, как первичный материал превращается в собственно научные данные. Известность приобрели исследования, проведённые Г. Гарфинкелем, А. Сикурелем, Б. Лятуром, С. Булгаром.

Сильная программа. Это направление в некотором смысле базируется на парадоксальной задаче — изучать внутреннее содержание науки с точ­ки зрения внешних по отношению к научному знанию факторов. Сильная программа претендует на то, чтобы объяснять, почему те или иные тео­рии имеют именно такой вид. Иначе говоря, это направление ищет при­чинные связи между широким полем внешних влияний — политических,

410

идеологических, культурных — и содержанием научного знания. Когни­тивная социология науки (в её сильной версии) предполагает, что внешние влияния проникают в науку весьма глубоко, так что научное знание явля­ется, по сути дела, социальной конструкцией, испытывающей на себе практически весь спектр социокультурного давления. Так, на содержании науки сказываются имеющиеся культурные предпосылки (предрассудки, метафоры и т.п.), идеологические интересы различных социальных групп (касающиеся доминирования в обществе, контроля над природой и людь­ми и т.п.). Сильная программа как бы размывает границу между рацио­нальным и иррациональным, истиной и заблуждениями, пытаясь выбрать такую точку отсчёта, где эти различия должны потерять свою значимость. Известными представителями этого направления являются Д. Блор, Б. Варне, М. Малкей. Данный круг исследований навлёк на себя много кри­тики, особенно со стороны решительных рационалистов (Л. Лаудана и др.).

В последнее десятилетие многие крайности данных направлений смягче­ны. Так, этнометодологический проект подвергся критике за то, что он по­гряз в мелочах научной рутины, упуская из виду стратегические ориентиры научной деятельности (прежде всего, её теоретические перспективы). Проек­ты же, подобные сильной программе, критиковались за искажение общего смысла науки; наука, представляемая ими порой как некое сомнительное, по­литически ангажированное предприятие, мало похожа на то, что вообще свя­зывается с понятием науки. Смягчение крайностей социологии науки приве­ло к тому, что теперь социология науки уже не противопоставляется так резко разработкам в русле рациональных реконструкций (см. § 4.5) научного познания, как это было в прошлые десятилетия. Социологический и реконструктивно-логический способы анализа вполне могут быть совместимыми. Как подчёркивает Б.Г. Юдин, поскольку наука является социальным явлени­ем, то для адекватного понимания науки социологический и методологиче­ский подходы не должны противопоставляться¹. Возможна, например, такая стратегия их совместимости (Р. Дженнингс): философ науки исследует рацио­нальность некоторой концепции, учитывая те факторы, которые признал релевантными сам учёный, а когнитивный социолог исследует, каким путём учёный пришёл к формулировке той же рациональной концепции².

Социология науки последнего периода весьма разнородна; она ищет новые перспективы, возможности диалога между сформировавшимися направлениями. Популярны детальные разборы конкретных случаев из научной практики (т.н. case studies). Весьма широк круг тем, охватывае-

¹ Юдин Б.Г. О соотношении социологического и методологического в анализе научного познания // Методологические проблемы историко-научных исследований. М., 1982.

² Gainings R.C. Truth, rationality and the sociology of science // British journal for the philosophy of science. 1984. Vol. 35. № 3. P. 211.

411

мых анализом социального института науки, — здесь проблемы и науч­ных коммуникаций, и риторики научной речи, и роли технологий в науке, и динамики научных областей, и многое другое.

Далее мы рассмотрим лишь некоторые темы и результаты исследова­ний науки как социального института.

7.2. Организационные формы науки

Наука как социальная система включает в себя множество специфических отношений, связанных с выполнением наукой своих функций. Существует масса вертикальных и горизонтальных (иерархических и кооперативных), формальных и неформальных связей между структурами социальной системы науки. Анализ организационных форм науки института затрагивает ряд проб­лем институционализации науки и её внутренней организации, научных коммуникаций, динамики научных областей и науки в целом.

Институционализация науки. Формирование научных дисциплин

Процесс организации науки в устойчивую социальную структуру но­сит название институционализации науки. Это сложный исторический процесс, связанный с действием множества факторов социальной жизни (мировоззренческих, политических, экономических и др.). Как известно, современная наука с начала Нового времени проделала путь от учёных-одиночек и небольших объединений исследователей до поддерживаемой на государственном уровне большой науки, представляющей собой, по сути дела, особую социально-индустриальную подсистему.

В основе процессов институционализации лежит усиление роли и значи­мости науки как самостоятельной социальной сферы. Ведь наука как об­щественный институт базируется на социальном признании науки в целом. Помимо прочего, это означает, что общество ожидает от учёных высококва­лифицированных экспертных знаний в каких-либо областях (впрочем, это касается и прочих экспертных сфер — права, искусства, образования и т.п.). Иными словами, социум признает за учёными право на монополию в опреде­лённой сфере — в познавательной деятельности. Общество ожидает от учёного знания многого о немногом, в отличие от дилетанта, которому разрешено знать понемногу обо всем, но который не может рассчитывать на серьёзное отношение к себе со стороны профессиональных учёных и общества в целом. Социальное признание означает также, что научное сообщество со своей стороны может надеяться на поддержку и понима­ние общества, финансирование исследований, определённые законо­дательные гарантии, оплату труда учёных. Иными словами, наука являет­ся в обществе профессией, причём социально значимой.

412

Социальный институт науки представляет собой разветвлённую и сложноорганизованную совокупность организационных форм. Наи­более крупной формой является общее оформление науки как самостоя­тельной социальной сферы, т.е. наука как социальный институт в широ­ком смысле. Совокупность людей, выбравших для себя науку как род специализированной деятельности, составляет научное сообщество. Это наиболее общее название для социальной группы профессиональных, учё­ных. Более детальная организация научной деятельности осуществляется по признаку выделения научных дисциплин и областей. Это весьма естествен­ный способ различения и характеризации подгрупп в научном сообществе.

Формирование отдельной научной дисциплины происходит постепен­но. На каком-то этапе накопления научного материала и увеличения количества учёных, специализирующихся в данном направлении, эти учёные признают друг друга в качестве ближайших коллег, остальное же сообщество признает правомочным их партикуляризацию. Постепенное становление дисциплины поддерживается и рядом объективных акций — проведением совещаний или конференций, выпуском специализирован­ных журналов, формированием некоего блока фундаментальных работ по данной теме. Наконец, к оформлению области подключаются и внешние факторы в виде признания её прав в административном подразделении научных направлений. Как известно, для административного ранжирова­ния научной деятельности выделяют различные институциональные еди­ницы — научную дисциплину, научную специальность, научную область.

По Н. Маллинзу, процесс формирования отдельной области проходит следующие стадии. Стадия нормальной науки, для которой характерна малая степень организации подгрупп; здесь мало координированных уси­лий учёных, в целом научная деятельность как бы рассеяна. Стадия сети: образуются некие локальные уплотнения деятельности, но большинство учё­ных их даже не замечает; эти объединения возникают, как правило, по по­воду каких-то частных идей, методов, гипотез и т.п. Стадия сплочённой группы; её участники концентрируются на какой-то проблеме. Сплочённая группа продуктивно работает в некоем новом направлении, обретая в ходе этого революционный или элитарный статус. Коммуникация этой группы, как правило, в основном ограничена её собственными рамками. Примером подобной революционной группы является копенгагенская группа физиков под руководством Н. Бора, осуществлявшая прорыв в создании квантовой механики. Наконец, под влиянием существенных успехов элитарной груп­пы и примыкающих к её направлению новых учёных и их групп образуется новая область, или дисциплина¹.

¹ Маллинз Н. Модель развития теоретических групп в социологии // Научная деятель­ность: Структуры и институты. М., 1980. С. 257-282.

413

В целом общий процесс институционализации науки и её областей может быть представлен как результирующая двух составляющих. Эти составляющие суть внутренняя логика становления научных областей по предметно-методологическому принципу (процессы специализации, дифференциации, междисциплинарной трансляции научного знания) и административные решения о создании научных заведений, кафедр, исследовательских центров, об осуществлении определённых научных проектов, о приоритетном развитии тех или иных направлений и т.п. Составляющие и, вообще говоря, не совпадают. Между ними практиче­ски всегда существует некоторое напряжение. Часто предпочтения самих учёных учитываются недостаточно. Особенно это касается начальных стадий становления новых областей, когда они ещё не завоевали прочно­го социального признания. В итоге дефицит административной поддержки приходится восполнять различными неформальными способами в виде налаживания каналов общения между коллегами по новой области, под­держки новой перспективы исследований пока под рубрикой старых дисциплин и т.п.

Научное сообщество. Формальные и неформальные общности

Термин «научное сообщество» получил широкое распространение пос­ле появления книги Т. Куна «Структура научных революций». О научном сообществе обычно говорят в связи с теми или иными факторами, объеди­няющими учёных в единую социальную группу (или группы). Так, учёных объединяют единые стандарты профессионального поведения (этос науки), включая этико-деонтологические принципы, а также — для более диффе­ренцированных объединений — общность образования, специализации, непосредственного научного интереса, и единая дисциплинарная матрица. В состав матрицы, По Т. Куну, прежде всего входят используемые группой без разногласия научные положения, метафизические принципы, ценности, образцы деятельности, или парадигмы (§ 4.3).

Научное сообщество под воздействием внутренних и внешних факто­ров организуется в виде групп различных уровней. Прежде всего группы, поддержанные административными мерами, структурируются формаль­ным способом. К таким группам относят совокупности учёных, принад­лежащих к одной и той же специальности. Кроме того, административны­ми методами создаются научные коллективы, работающие в одном месте и объединяющиеся, как правило, для выполнения какой-то конкретной работы. Сейчас широко используются программно-целевые формы адми­нистративного упорядочения научных исследований. Они применяются там, где требуется координирование совокупности научных учреждений (часто различного профиля), совместное достижение сложных страте-

414

гических целей, реализация дорогостоящих, требующих мощного техни­ческого обеспечения проектов. В таком случае создаются целенаправлен­ные программы (программа космических исследований, экологические, биомедицинские и другие программы).

Существует также неформальное структурирование и объединение научных групп. Структурирующим началом здесь является естественная консолидация учёных вокруг исследуемого ими предмета, научной темы. Устойчивыми объединениями учёных, сформировавшимися на нефор­мальной основе, являются такие, как неформальная исследовательская группа, научная традиция, научная школа.

Следует заметить, что, несмотря на возрастающую роль коллективов, базовой единицей научной деятельности является все же учёный как ин­дивидуальный субъект научного познания. И хотя тот или иной научный результат часто создаётся сегодня коллективными усилиями, именно учё­ный остаётся субъектом научной аргументации, принятия решений, лич­ной ответственности за свою научную деятельность.

Неформальные общности: исследовательские группы, научные традиции, школы

Ни один научный коллектив, создаваемый административными мера­ми, не сможет функционировать без установления неформальных связей между сотрудниками — связей, складывающихся в процессе и по поводу непосредственной исследовательской деятельности. Как правило, про­дуктивно работающая научная группа всегда демонстрирует высокий уровень солидарности относительно преследования общей цели. Часто подобная группа (обычно она немногочисленна) характеризуется много­летним сотрудничеством, в ходе которого учёные могут последовательно выполнять различные проекты; она закалилась в преодолении многочис­ленных трудностей, в ней сложились собственные образцы (паттерны) креативного поведения, эффективного решения задач, внутригруппового разделения труда. Все эти признаки позволяют говорить о сложившейся неформальной исследовательской группе, которая является действительно коллективным автором получаемых научных результатов.

Ярким примером такой неформальной исследовательской группы явля­ется знаменитая группа Э. Ферми в ядерной физике. Энрико Ферми был не только блестящим физиком, но и великолепным организатором. Э. Ферми ввёл практику коллективного авторства, когда под каждой очередной пуб­ликацией ставили подписи все его сотрудники. Необыкновенная сплочён­ность группы Э. Ферми, участники которой проводили вместе много вре­мени, выезжая на совместный отдых с семьями, работая в неформальной и непринуждённой атмосфере и т.п., смогла добиться значительных успе-

415

хов в науке, несмотря на то, что итальянская физика существенно отставала от центров большой науки Европы и США в материальных возможностях.

Устойчивая совокупность навыков мастерства, тонких методологи­ческих предпочтений, исследовательских паттернов, фундаментальных теоретических убеждений и т.п., позволяющая её носителям эффективно продвигать научное познание, называется научной традицией. Научные традиции, как правило, существуют достаточно длительно; они постоян­но воспроизводятся благодаря вхождению в их русло новых поколений исследователей. Но при этом традиция является обновляющимся когни­тивным комплексом: её жизнеспособность как раз зависит от того, на­сколько она умеет сохранять и использовать свои лучшие эвристические способности (являющиеся как бы ядром традиции), сочетая это с откры­тостью, возможностью постоянного роста и совершенствованием. Науч­ные традиции, особенно имеющие славную историю, заботливо передаются, транслируясь по каналам тесного научного общения (через образование, наставничество). Так, в Англии до сих пор можно встретить учёных и фи­лософов, чья цепочка ученичества приведёт, например, к А. Смиту.

Существенную часть научной традиции занимает неявное знание (см. § 0.3), освоить которое можно только в непосредственном общении и совместной работе с её носителями. Именно в живой традиции содер­жится та закваска, или фермент брожения, который запускает процесс исследовательского продвижения. Знания же, абстрагированные от конк­ретно-традиционного контекста, нейтрально излагаемые в учебниках, полностью лишены этого импульса. Например, М. Полани отмечает, что ранний период становления американской науки был тесно связан с учёбой американцев в Европе, хотя формально одно и то же научное знание препода­валось и в Америке, и в Европе. Однако некое тонкое неформализуемое искусство научной работы было укоренено в традиционных европейских центрах, которые оставались ведущими в своих областях даже на фоне превосходящей их материально-технической обеспеченности центров Нового Света. М. Полани утверждает, что без стажировки американцев в Европе, а также без массовой эмиграции европейцев за океан американская наука не смогла бы приобрести импульс ускоренного развития¹.

Отметим, что понятие научной традиции не следует смешивать с поня­тием научно-исследовательской программы (в смысле И. Лакатоса) или исследовательской традиции (в смысле Л. Лаудана), см. § 3.5. В термине «научная традиция» акцентируются моменты, связанные с неформаль­ным, личностным знанием, а понятия И. Лакатоса—Лаудана введены с намерением извлечь дискурсивное, рационально-реконструируемое содер-

¹ Polany M. Personal Knowledge. Oxford, 1958. P. 53. 416

жание, которое структурирует серию теорий. Конечно, эти понятия частично пересекаются. Так, научная традиция, как правило, отдаёт предпочтение ка­кой-то собственной, длительное время развиваемой научно-исследователь­ской программе (или склонна к программам определённого вида). Однако традиция вполне может перенять и какую-то другую программу, более прогрессивную на данный момент, и интерпретировать её, инкорпориро­вать в себя. Кроме того, в рамках одной и той же традиции могут обсуждать­ся одновременно различные научно-исследовательские программы.

Научная традиция персонализируется в виде научной школы — некоторо­го конкретного научного сообщества, связанного, как правило, с определён­ным научным центром (университетом, кафедрой, лабораторным комплек­сом). Научная школа консолидируется вокруг плеяды крупных учёных, одни из которых стоят во главе её, другие, олицетворяющие собой достижения новых поколений, как бы отмечают последующие вершины её исследова­тельской деятельности. Такова, например, знаменитая Геттингенская школа математиков, во главе которой стоял Давид Гильберт, вырастившая новых звёзд — Г. Вейля, Р. Куранта и др. Среди отечественных математических школ в качестве аналогичного влиятельного образования можно назвать, на­пример, школу А.Н. Колмогорова. Для учёных, воспитанных в той или иной научной школе, важно чувство принадлежности к ней как своей alma mater, они сохраняют дух школы, будучи даже впоследствии рассеянными по дру­гим научным центрам, и могут дать импульсы становлению новых, дочерних школ. Традиции серьёзной научной школы имеют не только собственно по­знавательное, но и важное культурное значение. Существование и развитие научной школы — явление тонкое и хрупкое; традиции школы легко могут быть прерваны внешними или внутренними обстоятельствами, а интеллек­туально-культурные потери от разрыва традиции ничем не восполнимы.

Причастность учёного к элитарной школе сказывается на нем самым бла­готворным образом. Разумеется, могут встречаться и негативные явления «школьничества», когда какая-то научная школа, утрачивая дух прогресси­рующего продвижения, переходит в состояние стагнации. Это выразится в закоспелости её идейного комплекса, догматическом следовании в русле работ родоначальника школы (феномен эпигонства). Конечно, догматизм не­совместим с новационной заострённостью научного познания. Поэтому подобные примеры (к которым можно отнести попытки законсервировать учения З.Фрейда, К.Маркса и т.п.) — а их тоже немало в истории позна­ния — это, видимо, исключения, подтверждающие общее правило. Пра­вило же состоит в том, что смысл деятельности подлинно научной школы заключается в постоянном обогащении и обновлении. Большинство науч­ных школ средней продуктивности обычно сочетают в себе как стагнирующие, так и новационные тенденции. Что же касается того факта, что приме-

417

ров стагнирующих тенденций и школ, к сожалению, не так уж мало, то он лишний раз доказывает, что высококультурные и продуктивно работающие научные школы — настоящая драгоценность для науки. Б. Спинозе принад­лежит верное замечание, что всё прекрасное редко.

Роль руководителя в деятельности научного сообщества

Проблема лидера весьма актуальна для всех сфер человеческой дея­тельности. Грамотное руководство научной деятельностью предполагает не только высокую научную компетенцию в избранной специальности, но и способность к организационной деятельности — умение подобрать состав сотрудников, распределить их обязанности, объединить группу для выполнения поставленной цели. Научная группа не может быть орга­низована по типу воинского подразделения; здесь не выполняют приказы, а объединяют индивидуальные способности и усилия с максимальным раскрытием креативного потенциала каждого участника. Только что го­ворилось о том, что блестящим организационным талантом в полной мере обладал Энрико Ферми. Многие крупные учёные одновременно являлись прекрасными руководителями научных коллективов.

Что касается создания научной школы, то здесь требуется особое ли­дерство, выражающееся прежде всего в умении увидеть и открыть другим перспективы научного поиска, увлечь молодых учёных интересными идея­ми, т.е. здесь необходимо обладать стратегическим видением своей науки. Есть примеры, когда ведущие учёные оказывались законодателями в своей области, так что к ним приезжали учиться специалисты из многих стран, однако собственной школы, которая была бы отмечена новыми достиже­ниями, они не создали (это, например, К. Бернар, Г. Гельмгольц). Это означает, что для становления научной школы необходимо сочетание це­лого ряда условий. К ним можно отнести такие, как особые личностные качества лидера, его организаторские и интеллектуальные способности, владение перспективной методологией, общественный резонанс его дея­тельности, благоприятная административная среда, объективная востре­бованность его личных научных результатов.

Что касается личности самого руководителя, то в любом случае лидер­ства (в административно поддержанной исследовательской группе или же в традиционной научной школе) оптимальным, вероятнее всего, явля­ется определённое эффективное сочетание как профессиональных знаний, так и организаторских способностей.

Научные коммуникации

Деятельность научного сообщества может быть представлена как сово­купность коммуникативных процессов. Изучая динамику интеракций и циркуляцию информации, можно получить представление о том, как

418

функционирует наука, как развиваются ее области, активизируются или замедляются исследования.

Так, в период нормальной науки общая коммуникативная среда доста­точно аморфна. Ранее популярностью пользовалась гипотеза Д. Прайса, со­гласно которой нормальную науку двигает в основном небольшое коли­чество авторитетных учёных, которые взаимодействуют преимущественно только между собой и составляют ядро данной парадигмы. Однако спе­циальные социологические исследования опровергли эту точку зрения; коммуникативные процессы нормальной науки отличаются большей под­вижностью и неопределённостью. Так, многие из её деятелей вообще мало общаются между собой. В периоды же заметных научных измене­ний наблюдается выделение некоторых подгрупп, в которых заметна интенсивная внутригрупповая коммуникация — то, что выше было назва­но уплотнением сети и формированием сплочённой группы.

Отметим, что феномен научной коммуникации в последние десятиле­тия сам является темой интенсивных социологических исследований. Это связано с той огромной ролью, которую играет циркуляция информации в любом сообществе. Принято выделять формальный (печатная продук­ция и приравненные к ней сообщения) и неформальный (личное общение, неофициальные сообщения) типы научной коммуникации.

Основой формальной коммуникации является, конечно, статья и более крупные формы. Статья, опубликованная в специализированном научном журнале, стала примерно с середины XIX в. основной единицей научной информации, позволяющей оперативно сообщать о достижениях передне­го фронта науки. Однако сегодня, кроме оригинальной статьи, популяр­ность приобретают другие формы: так, учёные активно используют рефе­раты, анонсы и краткие сообщения, особенно в динамично развивающихся областях. Ввиду колоссального накопления информации большую роль приобретают обзоры. Известно, что поток научной информации постоянно возрастает, что создаёт определённые сложности для учёных. Учёному фи­зически невозможно уследить даже за тем, что происходит в узкой сфере его непосредственных интересов. Огромные массивы научной литературы остаются никем не прочитанными. Все это говорит о том, что информаци­онное обеспечение и взаимодействие в науке сталкивается с серьёзнейши­ми проблемами. Правда, в самое последнее время в ходе компьютерной ре­волюции пропускные возможности каналов коммуникации существенно расширились и качественно обновились: как известно, новые перспективы открыты в связи со становлением сети Интернет. Многие аналитики утверж­дают, что журнальные публикации в будущем утратят свои функции; их заменят новые формы хранения и обработки информации — банки данных, информационно-справочные системы и т.п.

419

Действительно, существует множество издержек, связанных не только с коммуникативной ролью статей, но и с самой публикационной центриро­ванностью науки. Так, Д. Прайс в своей известной работе от 1967 г. указыва­ет, что учёные по социальным причинам вынуждены стараться публиковать как можно больше, что наносит ущерб самой же науке. Анализируя тенден­ции в развитии научной коммуникации, он предсказывает замену журналь­ных статей другими, более эффективными информационными формами¹.

Неформальная коммуникация играет огромную роль в науке. Для опи­сания структур неформальной коммуникации социологи часто используют термин «невидимый колледж» (восходящий к группе учёных XVII в., поз­же образовавших Лондонское королевское общество). Это сеть невидимых личных связей и каналов коммуникации учёных. Например, у каждого учё­ного, как правило, есть его личные эксперты и консультанты, которым он больше всего доверяет (часто они не являются его формальными сотрудни­ками или даже относятся к другой специальности). Учёные устанавливают множество неформальных связей по поводу проблем, над которыми они работают. Они создают неформальные, географически дисперсированные коллективы путём научной переписки, общения на конференциях, личного знакомства, поддержания традиций. Роль неформальной коммуникации особенно важна для трансляции неявного знания, занимающего важное место в научных школах, неформальных группах, традициях.

Сегодня, когда в науке задействовано огромное количество рассеянных по различным центрам специалистов, а потоки печатной информации пре­вышают возможности индивидуального потребления, роль неформальной коммуникации становится особенно важной. Именно устойчивые нефор­мальные связи выступают структуризующим началом в научных коммуни­кациях. Многие учёные предпочитают пользоваться неформальными свя­зями для сообщения о своей работе и обсуждения её результатов.

Проблемы динамики науки

Применение точных наукометрических методов позволило изучить количественные аспекты динамики различных сторон социального ин­ститута науки: увеличение числа научных работников в общей структуре населения, интенсивность и результативность научных разработок (часто­та открытий и изобретений, публикационная активность), параметры ста­новления и развития научных областей. Установлено, что для многих показателей, отражающих ускорение научной деятельности, характерна динамика по экспоненциальному закону. Например, нарастание интенсив-

¹ Прайс Д. Дж. де. Тенденции в развитии научной коммуникации — прошлое, настоя­щее, будущее // Коммуникация в современной науке. М., 1976. С. 93-109.

420

ности исследований в какой-либо новой, активно разрабатываемой обла­сти обычно обнаруживает тенденцию, близкую к экспоненциальной кри­вой. Вообще, экспоненциальные зависимости встречаются достаточно часто в различных областях (например, им подчиняется рост бактерий, выпадение кристаллов из перенасыщенного раствора и многие другие). Экспоненциальная функция выражает т.н. закон естественного роста.

Однако, несмотря на большую распространённость в научной деятель­ности экспоненциальных тенденций, динамика науки в целом подчиняется более сложным закономерностям, которые сегодня внимательно изучают­ся. Так, в некоторых случаях обнаруживаются ещё более быстрые процес­сы (режимы с обострением). Существуют и тенденции замедления, стаби­лизации в изменениях тех или иных показателей. Осознание сложности динамических трендов в науке заставляет социологов искать новые позна­вательные аналогии и модели. Например, в этой связи некоторые социоло­ги (У. Гоффман, М. Новаковская и др.) сравнивают увеличение публикаций со своеобразным «эпидемическим» процессом, при котором члены научно­го сообщества как бы заражаются новой темой, а на этот процесс в целом оказывают влияние различные ускоряющие и стабилизирующие факторы.

В социологии подобные феномены, касающиеся закономерностей дина­мики каких-либо социальных процессов, известны давно. Выяснено, что многие такие феномены можно моделировать уравнениями математической экологии (т.н. уравнения Вольтерры). Действительно, науковеды проводят интересные аналогии между процессами в научном сообществе и в экологи­ческой системе. С этой точки зрения развитие науки следует понимать как колебание периодов роста и падения продуктивности: начало нового цикла определяется возникновением и активным становлением новой парадигмы, а затем происходит некоторое насыщение предметной области¹.

Одной из интересных проблем динамики науки является проблема пере­хода интенсивно работающих научных систем в более стабильный режим. Ведь экспоненциальная динамика носит взрывообразный характер, однако ясно, что в реальности рост какого-либо показателя не может возрастать до огромных значений. Всегда вступают в действие различные лимитирующие факторы, которые могут привести к замедлению и даже остановке того или иного процесса. В науковедении эта проблема получила название проблемы сатурации науки (от лат. saturatio — «насыщение»). В своё время её поставил ещё Д. Прайс. Он полагал, что наблюдаемое в новейший период ускоренное развитие науки неминуемо сменится её замедлением и движением к некоему насыщенному состоянию. Действительно, можно указать ряд очевидных

¹ Яблонский А.И. Развитие науки как открытой системы // Системные исследования. 1978. М., 1978. С. 94-95.

421

ограничивающих факторов: потребность во все более длительной и сложной учёбе будущих учёных, невозможность неограниченно увеличивать чис­ленность людей, занимающихся наукой, невозможность наращивать до бесконечности финансовые вложения в науку, объективное исчерпание потенциала разработок в научных областях и науке в целом и т.п.

Проблема сатурации активно обсуждалась в прошлые десятилетия и в целом ещё не получила окончательного решения. Одни считают её в большей степени надуманной, другие — вполне реальной. Но, по край­ней мере, сейчас ясно, что тенденции научной динамики, как и всякие сложные социальные процессы, весьма неоднозначны, а возможность на­дёжных прогнозов здесь весьма ограничена. Закономерности развития науки не могут быть описаны какой-то достаточно простой математиче­ской кривой, какой-то единой количественной формулой. Динамика науки определяется действием замысловатой совокупности как стимулирующих, так и тормозящих факторов. Анализ научной динамики — это открытая тема, требующая новых науковедческих исследований.

7.3. Научное сообщество как социальная группа

Выше мы определили научное сообщество как совокупность людей, профессионально занимающихся наукой. В более подробном ракурсе на­учное сообщество — это социальная группа, подразделяемая на более дифференцированные подгруппы, объединённые стандартами профес­сионального поведения, общностью образования, специализации, науч­ных интересов и содержательными когнитивными установками, называе­мыми также, по Т. Куну, дисциплинарной матрицей, или парадигмой.

Какие индивидуальные способности должны проявлять в своей про­фессиональной деятельности представители научного сообщества? Таки­ми нормативными характеристиками являются примерно следующие: рациональность, креативность, критичность, чистый познавательный интерес, внутренняя свобода, способность к теоретическому мышле­нию. Наука в своём самосознании, а также идеологии, развивающие опти­мистический взгляд на научное познание, склонны расценивать науку как институционализированную рациональность вообще.

Р. Мертон и концепция этоса науки

Совокупность поведенческих нормативов, общеобязательных для науч­ного сообщества, называют этосом науки. Концепция устойчивого и уни­версального этоса науки была предложена ещё в 1940-е гг. Робертом Мертоном в статье «Наука и демократическая социальная структура» (1942).

422

Согласно его концепции основными нормативами научной деятельности являются следующие.

1. Универсализм — требование руководствоваться в своих профессио­нальных занятиях не личными симпатиями и предпочтениями, а интер­субъективными, максимально очищенными от всего индивидуального всеобщими критериями доказательности, достоверности, научной значи­мости. Нарушением нормы универсализма считаются всякого рода откло­нения от универсальных критериев, например какая-либо манипуляция данными в угоду лоббируемой научной позиции и т.п.

2. Коммунальность (или всеобщность). Это установка на солидар­ность, сотрудничество, открытость, на совместный поиск истины. Сооб­щения о тех или иных научных достижениях должны быть открыты для ознакомления, предназначены для всеобщего обсуждения. Научное зна­ние — общее достояние всего научного сообщества. Нарушением нормы коммунальности считаются различные партикулярные (групповые, инди­видуальные) обособления, превозношение личного вклада в научное по­знание, неуважение к достижениям других учёных, ограничение доступа других к важной информации.

3. Незаинтересованность — требование бескорыстного служения ис­тине. Чистый познавательный интерес должен, безусловно, превышать все прочие соображения. Так, учёный должен принимать критические замеча­ния в свой адрес, сколь бы болезненными они ни были, соглашаться с разум­ностью другой точки зрения, сколь бы неприятной для него лично она ни была, в ситуациях внешнего давления на науку отказываться от соображе­ний материальной выгоды в пользу чистого познавательного интереса.

4. Организованный скептицизм. Это обязанность ничего не принимать бездоказательно, но всегда искать самому и требовать от других разум­ных оснований для принятия того или иного научного положения, конт­ролировать методологическую корректность в отношении научных ре­зультатов, занимать строгую критичную и самокритичную позицию по всем обсуждаемым вопросам.

Данная нормативно-ценностная структура, по Р. Мертону, неизменна в истории науки. Интересно, что она одновременно имеет как методоло­гическую природу, определяющую рациональность научного познания, так и этико-деонтологическую, определяющую профессиональные обя­занности учёного. Таким образом, этос науки объединяет и когнитивную, и ценностно-этическую составляющие. Сам Р. Мертон развивал концеп­цию этоса в её связи с культурно-историческим контекстом. Он указывал, что сочетание определённых социокультурных факторов, пришедшееся на период Реформации и начала Нового времени, способствовало тому, что кодекс научной деятельности одновременно воплотил в себе и черты

423

новой морали, находившейся под влиянием религиозного пуританизма. Поэтому поведенческие нормы учёных в период становления новой на­уки были легитимированы не только и не столько тем, что они методологиче­ски эффективны, сколько их нравственной ценностью самой по себе. Согласно Р. Мертону этос учёного является воплощением действительно циви­лизованного поведения, реализацией высших демократических идеалов.

Р. Мертон указал также на важнейшее значение профессионального признания как награду за научные заслуги. Учёный вкладывает в научное предприятие свой ум, талант, труд, а в ответ ожидает получение признания его результатов со стороны коллег; это является его главным мотивом.

Образ научного сообщества в современной социологии науки

Этос науки в изображении Р. Мертона выглядит достаточно привлека­тельно, а сам институт науки кажется образцовой социальной структурой. Но насколько верна эта картина? Начнём с того, в действительности ли по­ведение учёных является намного более сложным. Сам Р. Мертон вынуж­ден был признать в «Амбивалентности учёного» (1965), что под влиянием ряда факторов (таких как система социальных поощрений учёного, давле­ние на науку политических, экономических реалий и др.) учёные оказыва­ются в весьма неоднозначной ситуации. Кроме того, сами нормы этоса при своём последовательном применении могут оказаться противоречивыми (скажем, требование самокритичности содержательно противоречит сме­лости и уверенности в себе, в известной мере необходимых для осуществ­ления любого рода деятельности). Поэтому учёный оказывается в ситуации конфликта норм этоса и противостоящих им контрнорм — партикулярности, скрытности, организованного догматизма. В таких условиях поведе­ние научного сообщества оказывается двойственным, или амбивалентным.

Понятие контрнорм было введено в важном исследовании социолога И. Митроффа в «Субъективной стороне науки» (1974). И. Митрофф, изучая высказывания самих учёных, пришёл к выводу, что этос науки не может быть описан с помощью некоторого множества норм. На самом деле профессиональное поведение учёного оказывается колеблющимся между той или иной нормой и противостоящей ей контрнормой, так что этос науки выглядит скорее как совокупность пар норм, где внутри каж­дой пары обнаруживается конфронтация между её компонентами.

Например, требованию эмоциональной нейтральности противостоит контрнорма эмоционального предпочтения. Ведь, по мнению многих учёных в науке необходима значительная преданность собственным идеям, без кото­рой невозможно выдерживать критику и продвигаться вперёд в многолетних исследованиях. Норма универсализма на поверку уживается с контрнормой партикулярности: учёные привычно руководствуются в своей деятельности

424

личными предпочтениями. Вместо того чтобы беспристрастно относиться ко всем сообщениям о тех или иных исследованиях, они выбирают для себя из потока литературы работы лишь тех коллег, которых они по каким-то причи­нам считают наиболее заслуживающими доверия, опытными, авторитетны­ми. Таким образом, оказывается, что учёные оценивают в данном случае именно индивидов, а не их научные результаты. И. Митрофф показывает, что контрнормы так же функционально полезны в научной практике, как и оппо­нирующие им нормы. Например, партикулярность экономит время учёных при анализе научной литературы. Это же касается контрнормы секретности, противостоящей норме коммунальности; учёные часто ограничивают доступ других коллег к информации о своих исследованиях, однако это может играть и позитивную роль. Так, сохраняя до поры свои исследования в тайне, учёные получают возможность не делать скоропалительных выводов, более надёжно проверить их истинность и т.п.¹

Что же касается утверждения Р. Мертона о ведущей мотивационной установке учёных на получение признания, то здесь ситуация тоже более сложная. Хотя установка на получение признания действительно работа­ет в среде учёных, научное сообщество в действительности подчиняется замысловатому переплетению мотивов. Эта отдельная и весьма интерес­ная тема требует дальнейших исследований.

Современные критики науки (X. Лонжино и др.) доказывают, что на дея­тельность учёных весьма серьёзное влияние оказывают различные внекогнитивные представления и предубеждения². (Например, это предпочтения, ока­зываемые научным сообществом авторам научных работ по половому, национальному, расовому, географическому признаку). Научное сообще­ство в целом оказывается далёким от идеальной эгалитарной картины — рав­ного веса и равного участия учёных в общем продвижении науки. Напротив, социологические исследования открывают высоко стратифицированный, т.е. расслоенный образ научного сообщества. Не секрет, что социальный институт науки весьма существенно ранжирован по престижу, качеству, ма­териальной обеспеченности его учреждений и работающих в них групп. На­учная элита сосредоточена в немногочисленных престижных центрах. Она забирают себе львиную долю финансирования, снабжения и социального признания; она цитирует преимущественно работы людей своего круга, при­чём периферийные учёные тоже в основном цитируют их же. Прочие же неэлитарные научные центры оказываются в некотором смысле дискрими­нированными. Из массива производимых ими публикаций подавляющее

1 Малкей М. Наука и социология знания. М, 1983. С. 115-117.

² Longino H. Science as Social Knowledge. Values and Objectivity in Scientific Inquiry. Princeton, 1990.

425

большинство этих работ почти не оказывает влияния на ход науки. Многие социологи полагают, что научное сообщество вообще разбито на отдельные группировки, которые презирают деятельность прочих учёных как ненауч­ную и даже «снижают вероятность того, что открытия учёного, работающего в институте более низкого ранга, вообще найдут признание»¹. Иными слова­ми, декларируемые эгалитарно-демократические принципы науки конфлик­туют с её явным элитоцентризмом.

Итак, образу научного сообщества как социальной группы присущи противоречивые черты. Современная социология науки, отбрасывая безоб­лачное изображение науки, созданное Р. Мертоном, пытается более деталь­но исследовать ту сложную картину, которую представляет собой в дейст­вительности жизнь научного сообщества.

Внутренняя регуляция деятельности научного сообщества

Хотя сами учёные подчёркивают свою приверженность строгим деонтолого-профессиональным стандартам, их действительное поведение ока­зывается результирующей многих факторов. Однако эта результирующая не так уж плоха. Явным преувеличением было бы считать, что научное предприятие спланировано настолько неудачно, что достижение научных истин в сообществе учёных весьма затруднено. Научный проект, как и вся­кий другой проект, претворяется в жизнь довольно сложным образом.

Прежде всего, следует признать, что этос науки, обрисованный Р. Мерто­ном, в самом деле, оказывает нормативное действие на научное сообщество. Систематическое нарушение этоса привело бы к деструкции самой науки, деградации научного сообщества как социальной группы. Однако, с другой стороны, не существует каких-либо общепринятых алгоритмов воплощения в жизнь стандартного этоса. Как показал Т. Кун, учёные, основываясь на одних и тех же профессиональных ценностях, часто существенно расхо­дятся между собой в отношении того, что эти ценности действительно значат и как они должны быть претворены в практику. Сами нормы оказыва­ются подверженными историческим изменениям; они, кроме того, не навяза­ны науке извне, а включены в саму внутреннюю сферу научных дискуссий, как уже говорилось в связи с концепцией сетевой рациональности Л. Лауда­на (§ 4.5). Поэтому поведение научного сообщества осуществляется в поле напряжения между различными содержательными соображениями, интер­претациями одних и тех же ценностей, альтернативными точками зрения.

При всей сложности картины научное сообщество тем не менее доста­точно чётко представляет себе, что является приемлемым для учёного,

¹ Кроул Дж.Р. Схемы интеллектуального влияния в научных исследованиях // Комму­никация в современной науке. М, 1976. С. 390-425.

426

а что — нет. Ведь, по сути дела, сам ход научного познания держится только на кодексе профессиональной чести учёных, т.е. только на том, что они ведут себя определённым образом, в соответствии с требуемым деонтологическим контекстом.

Существуют гласные и негласные требования, оказывающие норматив­ное воздействие на научное сообщество. Важнейшей характеристикой дея­тельности научного сообщества является его известная замкнутость. Здесь имеется в виду то, что свои внутренние познавательные задачи учёные должны решать самостоятельно. Неприемлемым является вмешательство внешних вненаучных инстанций (скажем, правительства) в какие-либо спорные вопросы науки. Это неприемлемо как в случае насильственного вмешательства внешних инстанций, так и в случае сознательного обращения к ним каких-либо групп или партий учёных с целью воздействовать на дру­гие. Это требование ясно формулирует Т. Кун: «Одно из наиболее строгих, хотя и неписаных правил научной жизни состоит в запрете на обращение к главам государств или к широким массам народа по вопросам науки. При­знание существования единственно компетентной профессиональной группы и признание её роли как единственного арбитра профессиональных достиже­ний влекут за собой дальнейшие выводы. Члены группы как индивиды благо­даря общим для них навыкам и опыту должны рассматриваться как един­ственные знатоки правил игры»¹. Следует заметить, что данное требование не является, как кажется на первый взгляд, самоочевидным. Действитель­ность показывает, что оно может грубо нарушаться, примеры этого мы най­дём в истории науки тоталитарных режимов. Таковы, скажем, сомнительные кампании, проводимые властью и заинтересованными группами учёных в отечественной науке советского периода, в биологии, химии, кибернетике и других областях. Инциденты подобного рода создают серьёзную угрозу самому существованию науки. Тем не менее, эти аномалии должны быть расценены именно как аномалии на фоне безусловной самодостаточности профессионального сообщества для решения внутренних вопросов.

Итак, научному сообществу присуще внутреннее урегулирование вопро­сов, возникающих в ходе профессиональной деятельности. И хотя социоло­ги науки в период, непосредственно следующий за публикацией куновской «Структуры научных революций», были склонны выделять и преувеличи­вать такие явления, как разногласия и затруднение коммуникации между сторонниками различных парадигм, доходя порой до сильной версии тезиса несоизмеримости (см. § 4.4), все же ход науки демонстрирует другую тен­денцию. Не закрывая глаза на различные отклонения и противоречия, мы должны признать, что в сложном сплетении событий научной жизни су-

Кун Т. Структура научных революций. С. 220-221.

427

шествует, если воспользоваться выражением У. Куайна, «объективная тяга» (objective pull). История науки показывает, что в конечном итоге разногласия учёных сглаживаются и общее признание завоёвывает более перспективная парадигма; причём консенсус достигается не благодаря авторитету той или иной группировки, которая подавляет остальные, а исходя из рассмотрения самого существа дела, т.е. содержательно. Консенсус достигается не каки­ми-либо формализованными процедурами, подобно политическим приёмам (голосованием, командным способом или ещё как-то), а совершенно уни­кальным образом, специфичным, пожалуй, именно для науки. Это тот случай, когда побеждают все-таки действительно рациональные сообра­жения, когда даже меньшинство может со временем убедить оставшихся членов сообщества в своей правоте, и те согласятся с убедительными довода­ми и перейдут на другие позиции.

Внутренняя регуляция деятельности научного сообщества держится на преимущественном познавательном интересе учёных, т.е. их наце­ленности на достижение истины, на совместное научное продвижение, на улучшение гипотез, теорий, методов, на постоянное приращение зна­ний в целом. Научная деятельность принципиально ориентирована на новации, открыта для любых предложений, способных оптимизировать научные знания. Внутренняя регуляция деятельности учёных осуществ­ляется так, что от их разногласий выигрывает сам же познавательный интерес.

По определению, научное сообщество занимается принципиально коо­перативной деятельностью¹. Функционирование научного сообщества — яркий пример того, что Ю. Хабермас называет коммуникативным дейст­вием, т.е. действием, изначально ориентированны на взаимопонимание; исследование в одиночку — это самопротиворечивое понятие. Подобно тому, как всякая аргументация предполагает второго участника, которо­му она адресована, так и научная деятельность в целом предполагает со­общество, которое интерсубъективно обсуждает, критикует, проверяет и обосновывает те или иные решения.

Кроме того, деятельность научного сообщества осуществляется, как правило, в условиях известного соперничества учёных. Это, например, вид­но из того значения, которое учёные придают проблеме приоритета в дости­жении того или иного научного результата. Сама система социального при­знания и поощрения учёных нацеливает их на своего рода соревнование в решении научных задач. Так, по подсчётам Р. Мертона и Д. Прайса более 40% открытий совершаются учёными в условиях реального соревнования.

¹ Мамчур Е.А. Когнитивный процесс в контексте представлений о самоорганизации // Са­моорганизация и наука: Опыт философского осмысления. М., 1994.

428

Явления одновременных открытий тоже имеют одной из своих причин именно эту. Но здесь важно подчеркнуть, что научное соревнование — по определению честное и открытое. Безусловный приоритет в этом соревнова­нии отдаётся соображениям выяснения истины, а не утверждению субъек­тивных позиций. Исследовательский поиск, осуществляемый научным сооб­ществом, — это свободное познавательное состязание.

Непосредственные профессиональные интересы участников научного сообщества не являются фиксированными. Ситуация свободного позна­вательного состязания естественным образом приводит к тому, что учё­ные ищут для себя новые области, где они могут приложить свои силы и где у них появится возможность быстро отличиться. Поэтому можно сказать, что для научного сообщества в целом характерна внутренняя подвижность специализаций, процессы постоянного смещения интере­сов. Многие учёные свободно переходят от одной темы к другой — к той, которая их сможет заинтересовать, покажется более перспективной на данный момент. Результатом этого является непрерывная динамика дис­циплин, областей, научных тем. Важную роль здесь играют, конечно, науч­ные коммуникации. Социологи заметили, что привлечение учёных в но­вую область прежде всего происходит за счёт общения с теми учёными, которые уже работают над данной темой. Учёные, увлекаясь в итоге но­вой проблематикой, начинают интенсивно прибывать в эту область.

Поэтому для научного познания не характерно какое-либо равномер­ное расширение во все стороны. Поведение научного сообщества проис­ходит, видимо, по типу неких волн активности. Ярким выражением этого являются научные бумы, сменяющиеся затем периодами стабилизации и, часто, последующего затишья. В предыдущем параграфе говорилось об экспоненциальных тенденциях в динамике научной деятельности. Если же говорить о содержательной стороне научных бумов, то в период бума, как правило, наблюдаются завышенные оптимистические ожидания (сопутствующие почти всякой интенсивной деятельности), затем — зати­хание интереса. Некоторая часть интеллектуальной энергии уходит в дру­гие темы. После бума происходит оценка того, что было достигнуто. Как правило, результаты оказываются скромнее, чем первоначально намеча­лось, но зато уже их ценность достаточно твёрдая, не подлежащая (по крайней мере в ближайшем будущем) концептуальной инфляции.

Таким образом, деятельность научного сообщества и динамика его инте­ресов выглядят весьма неравномерными. Учёным, как и всем людям, тоже свойственны эмоции; им тоже свойственно увлекаться и разочаровываться. Концепция парадигм Т. Куна (§ 4.3) достаточно хорошо моделирует действительное поведение научного сообщества. Напомним, что согласно этой концепции в ходе научного познания различимы относительно стабиль-

429

ные периоды концептуального продвижения в рамках некоей общеприз­нанной матрицы, когда учёные работают достаточно согласованно, отраба­тывая и углубляя то, что заведомо должно оказаться успешным. Действи­тельно, работа в рамках утвердившейся парадигмы заведомо гарантирует учёным возможность достичь заметных результатов, успешно заявить о себе. Как правило, мало кто может отважиться оторваться от общеприз­нанной парадигмы и т. о. оказаться в некоторой изоляции. Но постепенно в парадигме нарастают проблемы, затем проявляются первые признаки парадигмального кризиса. Появляются смельчаки-первопроходцы, которые интенсивно расшатывают парадигму и пытаются выдвинуть альтернатив­ную. Возникают сложные взаимоотношения первопроходцев и защитников старой парадигмы (которых, пожалуй, можно назвать истеблишментом). Смена парадигм есть научная революция. По ряду причин истеблишмент может составлять новаторам сильную оппозицию. Но все же в итоге с те­чением времени разногласия благополучно разрешаются и побеждают разумные соображения. Случаи затяжных разногласий и остракизма на самом деле весьма редки. Следует ещё раз отметить, что все-таки научное сообщество состоит из людей, которые умеют внимать убедительной аргументации, умеют оценивать рационально.

Неравномерность динамики научного познания, чередование бумов и спадов в развитии научных тем и областей, научные разногласия, борьба между приверженцами различных парадигм — все это суть феномены, говорящие о том, что научное сообщество находится в состоянии живого, спонтанного креативного исследовательского поиска. Это деятельность, которая не предсказуема заранее и которой часто присущи весь спектр человеческих эмоций и подлинный драматизм. Но все эти явления не долж­ны заслонять от нас понимания высокой эффективности саморегуляции научного сообщества, наличия в нем действенных разумных начал, способ­ствующих достижению рационально обоснованного консенсуса.

Резюме. Научное сообщество обладает комплексом стандартов профес­сионального поведения, называемым этосом науки. Отклонение от этого комплекса чревато разрушением научного познания как такового. Действи­тельное поведение учёных не состыкуется безукоризненно с нормативами этоса, однако этос оказывает важное нормативное воздействие на научное сообщество. В целом научное сообщество достаточно чётко представляет себе, что приемлемо и что неприемлемо для поведения учёного.

Научное сообщество обладает свойством внутренней регуляции. Науч­ному сообществу присущи такие черты, как кооперативность, состяза­тельность, подвижность профессиональных интересов. Общая динами­ка научного познания неравномерна. Она показывает, что научное сообщество находится в состоянии спонтанного творческого познавательно-

430

го поиска. Рост научного знания сопровождается сложными процессами, ко­торые включают как нарастание концептуальных конфликтов, так и их устра­нение на рациональной основе и достижение обоснованного согласия.

7.4. Функционирование науки

и факторы общественной жизни

Наука как социальный институт пронизана влиянием массы факторов, относящихся к различным сферам общественной жизни — политике, про­мышленности, бизнесу, праву и др. Социальные факторы воздействуют на науку, оказывая влияние на её материально-техническое обеспечение, задавая правовое пространство её деятельности, оказывая идеологиче­ское давление, адресуя ей конкретные вопросы, подлежащие разрешению, и многими другими путями. Поэтому наука работает как бы одновременно в двух измерениях: она, с одной стороны, решает собственные задачи и хранит чистоту рядов научного сообщества, с другой стороны, она открыта для социальных влияний и запросов и поэтому должна искать согласие с другими сферами общественной жизни.

В настоящем параграфе мы рассмотрим преломление некоторых важ­ных факторов общественной жизни в функционировании социального института науки.

Экономические факторы

Как известно, экономическое значение науки огромно. Наука модер­низирует промышленность, технику, сельское хозяйство, управленческие стратегии и т.п. Существует раздел экономической науки, который назы­вается «экономика науки». Эта дисциплина изучает влияние науки на хозяйственную деятельность; здесь исследуются экономические эффекты научных разработок, общий вклад науки в экономическое развитие, проб­лемы оптимизации взаимодействия науки и экономики.

В чём конкретно состоит экономическая эффективность науки? В том, что научно обоснованные технологии многократно повышают производи­тельность труда, сберегают рабочее время, уменьшают потребление сырья, изнашивание техники, создают принципиально новые экономические воз­можности. Так, например, начавшееся в 1970-1980-х гг. сокращение ввоза первичного сырья в экономически развитые страны, которое болезненно отозвалось на уровне жизни в странах, играющих роль сырьевых баз Запа­да, было вызвано именно скачком научно-технологической модернизации.

Особое положение науки в экономической системе связано с тем, что научные результаты в известном смысле в целом приносят экономике

431

эффект сверхприбыли. Давно замечено, что научные достижения — это технологические мощности, которые никогда не изнашиваются. Наука производит продукт, который принципиально не устаревает, а оказывает­ся катализатором последующих новационных процессов; в этом плане на­учные результаты всегда современны и всегда работают на будущее. Ин­вестиции в науку многократно окупаются теми научными достижениями, которые внедряются в хозяйственную жизнь. Даже на фоне множества случаев малоэффективной, а иногда и убыточной работы научных учреж­дений те научные результаты, которые находят себе применение в про­мышленности и экономике, приносят практическую пользу, намного пре­вышающую содержание науки в целом. Разумеется, подсчитать прямой экономический эффект научных исследований невозможно. Кто, напри­мер, вычислит полную экономическую полезность от внедрения новых управленческих стратегий или от рекомендаций эргономики? Кто под­считает, сколько стоит теорема или химическая формула? Поэтому хотя экономическое значение науки и признано (в т. ч. на официальном прави­тельственном уровне) весьма высоким, однако критерии более точной оценки оказываются весьма неопределёнными.

Это создаёт возможность существенного давления на науку. С одной стороны, именно колоссальная экономическая эффективность науки яв­ляется причиной того, что государство и заинтересованные социальные сферы как бы вменяют науке в прямую обязанность непрерывно наращи­вать технологическую модернизацию. Наука как социальный институт должна оправдывать своё существование постоянным и безостановоч­ным производством новаций; в этом вообще с точки зрения промышленно-экономической сферы состоит смысл науки. С другой стороны, не­определённость точного подсчёта экономического эффекта научных результатов (особенно фундаментальных) даёт возможность правитель­ственным и промышленным сферам держать науку на положении вечного должника, который обязан расплачиваться научными открытиями. Пробле­ма взаиморасчёта науки и хозяйствования вряд ли может быть однознач­но урегулирована. Но если бы отношения науки и социально-хозяйствен­ной сферы имели полностью рыночный характер, наука вполне могла бы навсегда обеспечить себе достойное существование. Она могла бы жить безбедно на проценты от открытия, скажем, хотя бы трёх законов механики.

Таким образом, отношение заинтересованных государственно-социальных сфер оказывается весьма похожим на сомнительную мани­пуляцию: наука считается находящейся на вечном иждивении экономиче­ских и правительственных структур, в то время как её реальное содержание на самом деле обходится значительно дешевле того, чем уже обязано общество социальному институту науки.

432

Однако эту ситуацию не стоит драматизировать. Дело в том, что наука просто не является частью экономической системы. Её деятельность нельзя свести к экономическим эффектам. Уже сам характер инвестиро­вания в научные исследования, оплата труда научных работников, при­близительный подсчёт экономической полезности научных разработок и касающееся их ценообразование показывают, что наука обладает суще­ственной автономностью. Экономическая составляющая её деятельности заметно отличается от экономических кругооборотов торговли, промыш­ленности, сельского хозяйства. Наука принципиально ориентирована на познание, на свободный исследовательский поиск, а экономические сооб­ражения являются для неё только побочным фактором. Таким образом, хотя социальный институт науки и вовлечён в экономические отношения с другими общественными сферами — ведь его деятельность должна фи­нансироваться, экономически оцениваться, он должен расплачиваться за инвестиции — но при этом сам институт науки не является частью рынка.

Автономия института науки и одновременно его зависимость от внеш­них инвестиций приводят к известному напряжению между наукой и госу­дарственно-социальными сферами относительно проблемы финанси­рования. Это серьёзная проблема, которая, в связи с тем что наука нужда­ется в непрерывном расширении своих материально-технических воз­можностей, постоянно оказывается обострённой. Даже если согла­ситься, что в конечном итоге себестоимость научного исследования оказывается низкой по сравнению с неисчислимыми экономическими вы­годами от применения научных результатов, в текущей хозяйственной политике постоянно актуальным является вопрос о реальных финансах, которые должны быть инвестированы в науку. С точки зрения реального финансирования наука становится все более дорогим предприятием. Так, даже такая рафинированная дисциплина, как математика, сегодня являет­ся весьма дорогим удовольствием: для того чтобы содержать и поддержи­вать серьёзную математическую научную школу, давать ей возможность публиковаться, проводить конференции, нужны немалые средства. При­чём закрытие (или насильственное сокращение) школы нанесёт непопра­вимый урон науке, поскольку (как говорилось в § 7.2) элитарная научная школа имеет культурную ценность и не может быть выращена какими-либо внешними мерами.

Кроме того, трудности финансирования связаны с неопределённостью сроков и объёма реальной окупаемости научных разработок. Ведь фунда­ментальные исследования, как правило, не могут быть выражены в точ­ном денежном эквиваленте в сколь-нибудь обозримом будущем. Масса поисковых работ не только фундаментального, но и прикладного характе­ра оказывается просто неудачными. Разумеется, с этим нужно мириться,

15- 1410 Ушаков

433

т.к. определённый риск и возможность ошибки входят в само понятие поиска. Однако риск в познавательном контексте и риск в материально-экономическом смысле — совершенно разные понятия; государственные и экономические сферы расценивают неудачный результат исследования (хотя он, возможно, в общем когнитивном продвижении имеет весьма положительное значение) однозначно негативно, причём выражают его в финансовых категориях. Добавим, что проблема адекватного финансиро­вания осложняется также трудностями признания научным сообществом значения той или иной научной работы, а также трудностями её модифици­рования в прикладном направлении и последующего внедрения.

Таким образом, экономические взаимоотношения науки и государст­венно-социальных сфер являются источником постоянной и, видимо, не­устранимой конфликтности. Продуктивное решение текущих проблем в этих взаимоотношениях возможно только в результате открытого диалога с установкой на взаимопонимание науки и структур, определяю­щих экономическую политику.

Политические факторы

Отношения науки и политики имеют две стороны.

1. Первая из сторон — это политическое значение науки, или влияние института науки и его достижений на властные структуры. Научное зна­ние хотя и претендует на первый взгляд на идеологическую нейтраль­ность, может использоваться в разных целях и разными социальными группами. Поэтому сама исходная постановка задач и конечная цель исследований могут оказаться политически ангажированными. Действи­тельная заслуга когнитивной социологии в её сильных версиях (см. § 7.1), если отвлечься от некоторых допущенных преувеличений, состоит в том, что она ясно указала на эту возможность. Как утверждает Б. Барнс, рас­смотрение систем убеждений в абстрактном ракурсе не ведёт к успеху; социолог должен рассматривать их всегда в связи с их функциями в прак­тике. Ведь научное познание, даже самое рафинированное, всегда ведомо каким-то познавательным интересом. Необходимо понимать, что за слова­ми «познавательный интерес» могут скрываться расходящиеся устремле­ния более конкретного характера. Развёрнутая концепция различных позна­вательных интересов науки, одним из которых как раз является замысел, направленный на осуществление господства, была изложена в ранней работе Ю. Хабермаса «Познание и интерес» (1968).

Отметим также, что важную роль в понимании того, как функциониру­ют механизмы власти, начиная с самых повседневных и незаметных форм,

Barnes В. Scientific Knowledge and Sociological Theory. London, 1974. P. 39.

434

и как в действительности тесно взаимосвязаны знание и власть, сыграли работы французского философа и историка Мишеля Фуко (1926-1984). На обширном материале, связанном, в частности, с историей психиатрии и медицинскими науками в целом, М. Фуко показывает, как работают мик­роструктуры власти, используя само знание о человеке в качестве дисцип­линарных технологий и репрессивных стратегий общества по отношению к низко оцениваемым социальным группам. При этом сеть властных отно­шений, пронизывающая исправительные заведения, школы, больницы, предприятия, оказывается тесно связанной с когнитивно-научными моде­лями отношения к своим объектам. Наука привносит нечто, новое в со­циальный порядок. Отдельный человек и население в целом становятся управляемыми объектами, которые можно наблюдать, классифицировать, измерять, статистически анализировать и усреднять, подводить под уни­версальные нормы. Наука, научность, научный взгляд на человека, уни­версальное знание оказываются изощрёнными инструментами властвования.

Что же касается властных отношений на правительственном уровне, т.е. собственно политики в наиболее типичном употреблении этого слова, то здесь ясно видно, что наука прямо используется в государственных ин­тересах, становится эффективным инструментом политики. Она повыша­ет престиж государства, укрепляет его оборонную и промышленную мощь, а также оказывает неоценимые услуги во внутренних делах, непо­средственно в области управленческих технологий. Сфера приложения науки и общего научно-модернизационного проекта весьма широка. Наука открыто находится на службе у власти, например, в изучении обществен­ного мнения (особенно в связи с предвыборными ситуациями), сборе ин­формации о тех или иных параметрах общественной жизни и проведении экспертиз, разработке проектов реформ и всевозможных социальных прог­рамм, консультировании политиков.

2. Другой стороной является влияние политико-административных структур на положение дел в науке. Прикладные функции социального ин­ститута науки, конечно, не остались без внимания политиков. Государствен­ная политика в области науки становится одним из важнейших направлений деятельности правительств развитых государств. Так, уже в период Второй мировой войны в развитых странах были созданы центральные госу­дарственные органы для управления наукой. В их состав входили и учёные, и чиновники исполнительного крыла власти. Например, в США в военные годы заработал Научный совет национальной обороны. Но настоящий рас­цвет административного регулирования науки наступил в послевоенное вре­мя, когда в ведущих государствах была создана масса советов, управлений, комиссий, министерств. Они занимались как вопросами общей научно-технической модернизации, включая задачи внедрения научных достиже-

435

ний в практику, так и наиболее стратегическими с государственной точки зрения исследованиями, такими как ядерная физика, изучение космоса, военно-научные разработки.

Следует отметить, что пионером государственного интервенционизма в отношении науки явился Советский Союз. Само понятие государствен­ной политики в отношении науки и, более того, государственного плани­рования науки — естественный продукт советской политической систе­мы, воплощавшей принципы тотальной централизации и бюрократизации всех сфер общественной жизни. Правда, широкомасштабного планирова­ния науки и техники не было до 1949 г. (когда появился первый план по внедрению новой техники), а разрабатывались лишь отдельные научно-исследовательские и конструкторские вопросы. Однако уже с первых лет советской власти вопрос о науке был в поле её постоянного внимания.

Послевоенная гонка вооружений развитых стран базировалась в пер­вую очередь на «инвестициях» интеллекта учёных в военно-технологи­ческую сферу. В это время складываются колоссальные военно-промыш­ленные комплексы, формируются великолепно оснащённые центры секретных научных исследований. Колоссальную поддержку оказывали своим научным разработкам и другие развитые государства. Как извест­но, советская наука послевоенного периода была в своей значительной части именно военизированной, государственно-стратегической. Потен­циал науки, направленной в определённое русло, стал важнейшим факто­ром государственно-политической мощи.

Одной из узловых тем во взаимоотношениях науки и государства ста­новится проблема управления научной деятельностью. Она, прежде всего, касается поиска адекватных организационных форм, которые позволили бы науке развиваться наиболее оптимально (не забывая, конечно, и о госу­дарственных интересах). Наукой нельзя управлять жёсткими командно-административными методами. Она достаточно автономна, и главный двигатель научного продвижения — это деликатный человеческий фак­тор, к непременным условиям функционирования которого следует, преж­де всего, отнести талант учёного и свободу его выражения. Это означает, что управлять наукой можно лишь в весьма специфическом смысле — обеспечивая материально-технические условия для научных исследова­ний и коммуникаций, оперативно поддерживая наиболее перспективные направления, создавая благоприятную социальную среду для деятельно­сти учёных (престиж профессии учёного, возможности для высоко­качественного образования, правовую поддержку и т.п.).

При этом остаётся ряд достаточно серьёзных конкретных вопросов, касающихся управления наукой. К ним относятся такие вопросы, как проб­лема критериев при выборе того или иного приоритетного направления,

436

вопрос о показателях, позволяющих оценить эффективность функциони­рования научного учреждения и его дальнейшую перспективность; кад­ровые вопросы, включающие подбор работников по личным и профес­сиональным качествам, разделение обязанностей, список должностей и оплату труда учёных; проблема планирования количества научных центров и их мощностей; задача оптимального сочетания свободного инициативного начала учёных и государственно-политических заказов; вопросы, касающиеся стимулирования и мотивации научного труда и многое другое.

Как известно, прямое вмешательство политики в науку с целью поощре­ния каких-то направлений или решения конкретных проблем далеко не всегда оказывается удачным. Но есть и успешные стратегии государствен­ного содействия науке.

Примером достаточно разумной политики государственно-администра­тивной сферы в отношении поддержки науки могут служить США. Доказа­тельством эффективности этой политики является лидерство в области высо­ких технологий, которое Штаты сохраняют за собой фактически в течение всего послевоенного периода. Начиная с 1970-х гг. США пошли по пути поиска новых форм управления наукой. Как известно, в 1960-1970-е гг. наблюдались определённые кризисные явления в отношениях науки и обще­ства, сопровождавшиеся призывами к более жёсткому социальному контро­лю за наукой (см § 6.3). Однако власть и сами учёные осознавали, что обще­ственный контроль за наукой не должен превращаться в диктат. С другой стороны, соперничество развитых стран на мировой арене требовало неук­лонного совершенствования государственного управления наукой, заботы о её процветании и повышении её эффективности. Новыми формами взаимо­действия администрации и науки явились различные организационные структуры, занимающиеся оценкой новейших технологий и анализом тен­денций, складывающихся в науке и технике. С помощью самих учёных в пра­вительстве стали более пристально рассматриваться вопросы регулирования науки. Например, был создан неформальный институт консультативной помощи депутатам в решении вопросов научной политики, причём многие участвующие в нем учёные заняли видные посты в структурах власти. Была также отлажена гибкая система финансирования, использующая как госу­дарственные, так и частные источники. Функционирующие в США научные учреждения по организационному принципу можно разделить на три типа: это национальные ведомства (федеральные лаборатории, центры и т.п.), структуры в ведении частного сектора промышленности (научные лабо­ратории фирм) и структуры в системе образования (университетская наука). С 1980-х гг. правительство США взяло курс на преимущественное финансирование фундаментальных исследований, сократив одновременно

437

инвестиции в прикладные разработки. Поддержка фундаментальной науки проявляется в создании под эгидой государственных ведомств, прекрасно оснащённых лабораторий, в которых занято более 500 тыс. учёных и тех­нологов. Исследования, проводимые в них, в отличие от университетских и промышленных, имеют стратегический характер, планируются как долго­срочные, поддерживаются как самые дорогостоящие, обеспечиваются условиями для междисциплинарных изысканий. В то же время отлажено тесное взаимовыгодное сотрудничество промышленности и университет­ской науки. Достигнуто сочетание инициатив, которое в разных структу­рах исходит и от правительства, и от университетов, и от частного промыш­ленного сектора. В структуре самой экономики США наука и технология заняли центральное место¹.

Таковы основные черты американской системы государственной под­держки науки; безусловно, это пример, во многом достойный подражания.

Наука и право

Эта тема во многом является продолжением темы взаимоотношений науки и политики. Как известно, воздействие права на другие сферы об­щественной жизни весьма существенно. Для функционирования науки объемлющий её правовой контекст играет значительную роль. В виде примера назовём такие аспекты, как общий правовой статус научного работника, его права и обязанности, правовое регулирование взаимоотно­шений учёного и руководства учреждением, где он работает, юридиче­ские гарантии в отношении деятельности учёного и результатов его труда (прежде всего такие, как академические свободы и защита интеллектуаль­ной собственности).

Важно то, что правовым параметрам присущ элемент известного консер­ватизма, ведь они не могут меняться каждый день. Поэтому основные ориен­тиры правового пространства задают достаточно стабильные рамки для функционирования той или иной общественной сферы на относительно дли­тельные периоды. Внутренние установки научного познания, наоборот, бо­лее подвижны, подлежат открытому и постоянному обсуждению и корректи­ровке в рамках сетевой рациональности (§4.5). Разумеется, общие правовые ориентиры и внутренние потребности научного продвижения могут вступать в разного рода конфликты. Так, устаревшие законы могут резко замедлить и затруднить научную деятельность. Недостаточное внедрение научных результатов в практику тоже может быть вызвано именно правовыми тормо­зами. Общеизвестно, что бюрократическая система барьеров в советский

¹ Абдулов А.Н., Кулькин A.M. США: Наука в системе законодательной и исполнитель­ной власти//Вопросы философии. 1994. № П. С. 3-18.

438

период не позволяла отечественной науке гибко и оперативно создавать и трансформировать научно-исследовательские проекты, а также эффектив­но использовать научные достижения.

И наоборот, совершенствование правового пространства является су­щественным фактором в повышении работоспособности и результатив­ности науки. В Японии ещё в начале 1960-х гг. были созданы правовые условия для кооперации индустриальных фирм с целью поддержки круп­ных научно-технологических проектов. Тем самым была создана возмож­ность для государственных структур и предпринимательских сфер быст­ро концентрировать усилия в перспективных направлениях. Это стало одной из причин стремительного развития японской экономики. В США в это же время, напротив, продолжало действовать антитрестовское зако­нодательство, фактически способствовавшее разобщению национальных усилий. Лишь в 1980-е гг. под давлением конкуренции со стороны Япо­нии был принят пакет законодательных актов, снявших преграды для объединения фирм, стремящихся поддерживать научно-техническую мо­дернизацию (прежде всего Закон о кооперации, 1984). Кроме того, новое законодательство обеспечивало расширение сотрудничества индустрии с университетской наукой и вообще поощряло научно-технические нова­ции в промышленности. В итоге была обеспечена правовая поддержка научной деятельности. Результаты быстро проявились в виде колоссаль­ного развития американской науки и технологии конца 1980-1990-х гг.

Наука и сфера образования

Система образования — чрезвычайно важная сфера общественной жизни. Она является основой формирования личности, а общее состояние системы образования в стране является ярким показателем уровня со­циально-культурного развития страны. Положение дел в науке сущест­венно зависит от состояния базовой образовательной системы. Мировой опыт убеждает, что процессы научно-технической модернизации вызыва­ют к жизни необходимость непрерывно наращивать и совершенствовать систему образования — как формального, так и неформального. Можно достоверно утверждать, что в глобальном соперничестве государств завт­ра необратимо отстанет та страна, которая сегодня проиграет в образова­тельной сфере.

Во взаимодействии науки и образовательной сферы для развития науки чрезвычайно важным оказывается то обстоятельство, что через образование осуществляется массовая подготовка специалистов, в которых столь нужда­ется наука, — специалистов, владеющих современными знаниями и способ­ных дальше продвигать научное познание. Важно и то, что система образова­ния формирует в обществе исходный интеллектуальный запас, который

439

позволяет развивать науку и создаёт готовность общества к усвоению науч­ных достижений. Наука в свою очередь питает систему образования новыми знаниями — как образовательными технологиями, так и непосредственно предметными знаниями, входящими в содержание обучения. Известно, например, что лучшими педагогами в сфере высшего образования являются, как правило, те преподаватели, которые, помимо своей преподавательской деятельности, являются также продуктивно работающими учёными и поэто­му обладают и свежими знаниями, и креативными установками.

Сфера образования является весьма деликатной. Общеизвестны слож­ности, сопряжённые с проблемой разработок образовательных стратегий и программ. Сегодня многие говорят о кризисе образования. Одной из не­гативных тенденций современного образования является выхолащивание в нем гуманитарных в широком смысле слова, или классических, состав­ляющих. Не следует думать, что научный потенциал молодёжи зависит в решающей степени от технических, зауженных научно-центрирован­ных программ. Так, знаменитый физик М. Лауэ подчёркивает важность классического образования; в этой связи хотелось бы процитировать сле­дующий отрывок: «Я сомневаюсь также в том, посвятил ли бы я себя цели­ком чистой науке, если бы не пришёл в тесное соприкосновение с грече­ской культурой и греческим языком, что возможно только в классической гимназии. Если оставить в стороне исключения, то именно у греков можно научиться подлинной радости чистого познания. Чтобы привлечь учащую­ся молодёжь к науке, в т .ч. к естествознанию, шире, чем это было в последние десятилетия, я предлагаю: пошлите детей в гимназию, и пусть они там основательно занимаются древними языками»¹.

Отметим также, что полноценно поддерживающая науку образова­тельная система должна быть ориентирована не только на сугубо испол­нительскую деятельность, но также культивировать творчество в его различных формах. Ей необходимо вырабатывать у учащихся способ­ность к самостоятельному познавательному поиску, интерес к выбранной области деятельности. Важными условиями подготовки потенциальных учёных являются ранний отбор талантов и их поддержка, раскрытие креа­тивного потенциала, обеспечение свободы самореализации. Ярким приме­ром подобной стратегии, зарекомендовавшей себя с лучшей стороны, является знаменитая система традиционных немецких университетов. Старый немецкий университет XIX — начала XX в. представлял собой место, где обитала высокая наука. Так, с благодарностью вспоминает годы своего научного становления в прославленном Геттингенском уни­верситете крупнейший математик Герман Вейль. Взращивание талантов

Лауэ М. История физики. М., 1956. С. 167-168.

440

и качество знаний, характерные для немецких университетов, обеспечили необыкновенную концентрацию научных достижений Германии, а также приток туда студентов со всей Европы.

7.5. Статус науки в обществе:

проблемы легитимации и свободы

Итак, в функционировании социального института науки преломляют­ся множество факторов общественной жизни. Положение науки в обществе является сложным. С одной стороны, научное сообщество — относительно автономная социальная группа, попасть в которую невозможно без соот­ветствующего отбора на основании образовательных и корпоративно-про­фессиональных критериев. С другой — деятельность учёных открыта для внешних социальных влияний и социального контроля.

Научное сообщество, осуществляя свои разработки, постоянно испыты­вает поддержку или противодействие со стороны широкого социального контекста. Ведь научные исследования в определённом смысле изменяют мир, наука не может построить жёсткие границы, изолирующие её от внеш­него окружения. Например, как показывает Б. Лятур в своей работе «Мик­робы: война и мир» (1984), становление бактериологической программы Л. Пастера имело специфические социальные предпосылки; её успехи вы­звали к жизни широкий общественный резонанс, выходивший далеко за пре­делы собственно научной значимости этой программы и свидетельствовавший о необозримой массе связей, скрепляющих науку и социум¹.

Взаимоотношения и взаимопонимание науки и социума складываются неоднозначным образом. Если сами учёные считают своей главнейшей целью решение познавательных задач, возникающих в ходе самого же на­учного поиска, то общество рассматривает науку с внешней стороны, т.е. преимущественно те социальные следствия и эффекты, которые приносит рост научного знания. Обострённую реакцию общества вызывают, прежде всего, негативные следствия развития науки. Но, даже если не брать в рас­чёт крайние случаи общественного недовольства наукой (которое может быть вызвано тем или иным конкретным инцидентом), то учёным, кото­рые находятся в поле пристального внимания общественности, журна­листов, политиков, предпринимателей, всё равно постоянно приходится обосновывать свои притязания, утверждать проекты, убеждать в необхо­димости их финансирования, защищать само научное предприятие как таковое.

' Соколова Л.Ю. Историческая эпистемология во Франции. СПб., 1995. С. 121-124.

441

В § 6.3 при обсуждении темы этики науки говорилось, что учёному следует быть ответственным, признавать правоту претензий общества и понимать необходимость широкого общественного контроля за науч­ной деятельностью. Но теперь мы коснёмся обратной стороны проблемы взаимоотношений науки и общества, той, что наука ведь тоже обладает внутренней правотой своих притязаний.

Проблема оправдания и обоснования правомерности каких-либо притя­заний называется проблемой легитимации (от лат. legitimus — «законный, правомерный»). Проблема легитимации науки связана с зависимостью учёных от общества в целом. Как зависимая сторона наука должна постоян­но оправдываться перед обществом и, более того, искать благосклонность тех социальных сил, в которых она заинтересована. Важное следствие со­циальной зависимости науки — это опасность потери наукой ее внутрен­ней свободы. Проявлениями этой опасности являются соблазны коммерциа­лизации, политизации, бюрократизации, идеологизации науки. И в этом случае учёным приходится оправдываться перед коллегами за своё откло­нение от идеалов научного сообщества.

Между двумя крайностями — утратой легитимности и утратой внут­ренней свободы — и приходится балансировать современной науке.

Социальные функции науки

Каковы полезные эффекты, которые наука приносит обществу? Надо сказать, что эта тема поистине безбрежна. Влияние науки сказывается прак­тически во всем. Ведь её огромная роль связана с самой сутью нашей куль­туры (§ 9.5). Без науки мы имели бы совсем другой тип культуры. Наш тип культуры порождает научный поиск, а наука и её достижения в свою оче­редь влияют на культуру, постоянно обновляя её, придавая ей постоянный модернизационный импульс.

Однако общественность, как правило, не вдаётся в эти тонкости. Об­щество требует от науки отчёта в виде некоей совокупности чётко опреде­лённых полезных эффектов, которые должны оправдать существование науки (и, конечно, оправдать её финансирование). Поэтому при обсужде­нии роли науки в обществе требуют конкретного ответа, зачем нужна наука.

Функции науки принято делить на когнитивные и социальные. Когни­тивные (познавательные) функции науки являются её внутренними, или основными, функциями. Они связаны с её специфицированными целями (§ 0.5). Социальные же функции суть внешние для науки, они возникают как побочный результат исследовательского поиска. Общество же, на­оборот, выносит оценку науке именно по её социальным проявлениям.

442

Тема социально-культурных функций науки достаточно обширна. Она неоднократно обсуждалась в отечественной литературе¹.

Удобную классификационную схему для анализа функций науки предлагают А.В. Юревич и И.П. Цапенко². Согласно этой схеме когнитив­ные функции делятся на функции фундаментальной науки (получение нового фундаментального знания) и прикладной науки (разработка новых практических приложений). Социальные же функции делятся на первич­ные (или явные) и вторичные (или скрытые).

Первичные функции — это как раз те, что бросаются в глаза заинте­ресованным социальным сферам. Это, прежде всего:

1. обеспечение общества научным мировоззрением (мировоззренческая, или идеологическая, функция);

2. развитие экономики (индустриально-экономическая функция);

3. поддержание внешнеполитического престижа, обеспечение обороно­способности государства и другие политические функции. Существует также ряд важных функций, которые, тем не менее, не столь заметны (т.е. являются вторичными). Среди них назовём поддержку нау­кой образовательной системы и интеллектуализацию общества в целом. Продуктивно работающая наука поддерживает интеллектуальный тонус как в системе образования, так и в общественной жизни как таковой.

Проблема легитимации науки

Прежде чем говорить о легитимации науки, следует обрисовать более об­щую ситуацию, которая была отражена в известной работе Ж. -Ф. Лиотара «Состояние постмодерна» (1979). В последние десятилетия XX в. стала весь­ма распространённой тема кризиса легитимации. Под этим термином пони­мают снижение общественного доверия к правомерности тех притязаний, которые выдвигаются различными социальными сферами — политикой, все­возможными идеологиями и общественными движениями, наукой, образо-

¹Так, И.Т. Фролов указывает на следующие функции науки: культурно-мировоззрен­ческие; наука как непосредственная производительная сила; при решении многообразных проблем, возникающих в ходе исторического развития (Фролов И. Т. Социальные функции науки и альтернативы современного научно-технического прогресса: Научные революции в динамике культуры / В. С. Степин, И. Т. Фролов, В.А. Лекторский и др. Минск: изд-во БГУ, 1987. С. 10-27; Фролов И.Т., Юдин Б.Г. Этика науки. М., 1986. С. 36-59). Б.Г. Юдин указы­вает на образовательные, мировоззренческие, прикладные аспекты функционирования науки в культуре (Юдин Б.Г. Научное знание как культурный объект // Наука и культура. М., 1984). На разных исторических этапах преобладающие функции науки могут быть различными. Так, Л.С. Косарева отмечает, что на ранних этапах становления науки Нового времени преобладал мировоззренческий контекст научных идей (Косарева Л. С. Социокуль­турный генезис науки Нового времени. М, 1989. С. 9).

^: Юревич А.В., Цапенко И.П. Функциональный кризис науки // Вопросы философии. 1998. №1. С. 17-29.

443

ванием, масс-медиа и др. Это серьёзная проблема современной культуры и социальной жизни. Кризис легитимации — это массовое разочарование. Общество вообще не верит сегодня красивым историям о всеобщей эманси­пации человечества, о прогрессе, о высоких истинах и целях.

Что же касается легитимации науки, то, вообще говоря, для оправда­ния научного предприятия возможны различные системы аргументов. Они меняются с ходом времени. Так, согласно Г. Даниэлсу в XIX в. наука в Америке «продавалась» обществу с помощью тех заявлений, что она вносит свой вклад в главные американские ценности — демократические, религиозные, утилитаристские. В 1870-е гг. идеологи науки стали доби­ваться эмансипации науки от внешних ценностей и разрабатывать идею науки для науки. Позже были выработаны достаточно стандартные ар­гументы в легитимации научного предприятия (в частности, пропаганди­сты науки стали опираться на то, что наука объективна и беспристрастна). Это придавало ей привлекательные черты и создавало возможность оправдания науки в более широком социально-политическом контексте. Например, в 20-30-е гг. XX в. в США влиятельное научное лобби стреми­лось убедить правительство и широкие круги общественности в том, что «американская демократия есть политический вариант научного метода»¹.

Но сегодня отношение общества к науке, конечно, не осталось в стороне от кризиса легитимации, от всеобщего процесса разочарования. Проблема­тичность легитимации науки выражается в том, что смысл всего научного предприятия сегодня неочевиден. Возвышенная риторика о беспристрастно­сти науки, её самоценности и её вкладе в прогресс человечества перестала действовать на общество. Наоборот, науке приходится теперь реагировать на многочисленные обвинения, предъявляемые ей различными социальными силами.

В дискуссиях на обобщённом уровне обсуждения науку обвиняют прежде всего в том, что проблемы, которые приносит с собой научно-тех­ническая модернизация (особенно глобальные, § 6.4), ставят под вопрос даже те безусловные достижения, которыми мы обязаны науке. При обсуж­дении более конкретных тем проблема стоит, пожалуй, ещё более остро. Она выражается в нежелании общества и власти финансировать далеко идущие долгосрочные и дорогостоящие исследования, расширять мате­риально-техническую базу науки и увеличивать быстро растущий штат учёных (которые, разумеется, требуют оплаты труда и новых рабочих мест). Общество склонно финансировать лишь быстроокупающиеся, краткосрочные разработки прикладного характера, т.е. то, что с точки зрения высокой науки является мелочью. В этих условиях науке прихо-

¹ Малкей М. Наука и социология знания. С. 196.

444

дится постоянно доказывать, что она занимается общественно полезным делом и что её притязания в виде подлежащих финансированию проектов действительно правомерны. Разумеется, аргументами первой очереди высту­пают уже упомянутые первичные социальные функции науки — укрепление национальной безопасности, повышение уровня жизни и т.п.

Все это означает, что сегодня наука не может позволить себе существо­вать в виде привилегированной области. Период накопления относительно дешёвых научных данных давно прошёл. Учёным при утверждении проек­тов сегодня приходится сообразовываться с реальными потребностями общества, ожидаемыми социальными выгодами и материальными возмож­ностями. По всей видимости, те проекты, которые требуют значительных финансовых затрат, и те проекты, которые весьма неопределённы относи­тельно сроков выполнения, а также относительно своей практической пользы, вряд ли сегодня могут быть признаны легитимными (например, запуски мощных технических комплексов в сверхдальние космические путешествия и т.п.), и с этим учёным придётся мириться.

Но у науки есть и свои внутренние задачи. Существует неустранимая конфликтность между внутренней логикой науки и ожиданиями общества. В этой связи можно сказать, что научное познание обладает в некотором роде самолегитимностью. Например, интересные и теоретически перспек­тивные научные проекты легко легитимируются в собственном контексте науки. Следует согласиться с Ж.-Ф. Лиотаром, который формулирует суть научной прагматики следующим образом: «любое высказывание нужно удерживать только тогда, когда оно содержит отличие от известного ра­нее и поддаётся аргументации и доказательству», а выдвижение научной идеи значимо тогда, когда «это даёт возможность производить новые идеи», т.к. наука — система, открытая для постоянного производства новаций, «антимодель устойчивой системы»¹. Однако многие интересные с научной точки зрения проекты оказываются необоснованными в своих притязаниях с точки зрения внешнего окружения науки.

Проблема свободы научных исследований

Ведущим принципом легитимации научной деятельности сегодня стал утилитарный принцип. Те или иные сферы общественной жизни в лице определённых социальных групп хотели бы видеть науку служанкой своих интересов. Чистый поиск истины ради неё самой в наше время недостато­чен для легитимации научных притязаний в структуре общественных предпочтений. Или, как метко замечает Ж.-Ф. Лиотар, «учёных, техников

¹ Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М, СПб., 1998. С. 152-154.

445

и аппаратуру покупают не для того, чтобы познать истину, но чтобы уве­личить производительность»¹.

Таким образом, внешняя зависимость науки от других социальных сфер имеет своей обратной стороной опасность утраты внутренней свободы учё­ного. Суть проблемы сводится к праву учёного выбирать и предмет, и средства исследования. Это право должно быть гарантировано научному сообществу. Разумеется, на это право накладываются ограничения — преж­де всего этического и материально-финансового характера. Тем не менее, максимально достижимое в реальных условиях право на свободу выбора должно оставаться неотъемлемо присущим социальному институту науки.

Понятие свободы науки кажется самопонятным. Но на самом деле, изучая социальный институт науки, мы обнаруживаем комплекс сложных проблем — стратифицированностъ научного сообщества (§ 7.3), вовлеченность науки во вненаучные интересы, существование необозримой массы каналов давле­ния на науку со стороны административных, политических, деловых и про­чих кругов. Насколько реализована сегодня свобода науки? Ведь понятие свободы научных исследований является весьма обширным и много­плановым. Так, в литературе отмечается, что это понятие предполагает:²

1. предоставление свободы научных исследований для всех членов сооб­щества учёных (т.е. право на свободный выбор направления исследова­ний и финансовое, материально-техническое, информационное обеспе­чение);

2. рост численности специалистов на основе принципа профессионализ­ма (свободное формирование элитарных структур, открытое для начи­нающих учёных);

3. свободу публикаций и преподавания (т.е. выполнение профессиональных обязанностей вне зависимости от административных регламентации);

4. самоуправление вузов и академических учреждений, максимально защищённое от внешнего административного давления.

Уже этот краткий перечень требований заставляет задуматься, действи­тельно ли наука является в достаточной мере внутренне свободной и за­щищённой от административно-политической и прочей конъюнктуры. Со­циальное давление на науку связывает её массой обязательств, которые, вообще говоря, не являются корректными относительно собственных за­дач научного сообщества как такового.

Учёных обязывают служить национальным (а не универсальным) ин­тересам, учитывать правительственные рекомендации, свободно выби-

¹ Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М., СПб., 1998. С. 112.

² Кулькин A.M. Научная деятельность в административно-бюрократической системе // Вопросы философии. 1989. № 12. С. 9.

446

рать те проекты, которые должны принести достоверную и быструю практическую пользу (а не те, которые вытекают из внутренних законов познания), стремиться как можно скорее запатентовать полученные ре­зультаты (а не пускаться в размышления по поводу их научной обосно­ванности, этической приемлемости и т.п.), засекречивать результаты своих разработок из соображений государственной или коммерческой тайны (а не открыто публиковать их) и вообще выполнять разнообразные заказы (а не ставить теоретические цели) и т.п.

Проблема внешнего давления на науку сегодня столь серьёзна, что учё­ные говорят даже о необходимости особых нормативов международного права или кодекса научной этики и деонтологии с детальным изложением того, что является неприемлемым для научного сообщества. Вообще, можно сказать, что в этих условиях только совесть учёных является их единствен­ным ориентиром в сложных социально-этических коллизиях.

Социальная зависимость и необходимость внутренней свободы — это извечная драма науки. Автономия и ответственность, бескорыстный поиск истины и требования практической отдачи суть полюса, создающие постоян­ное напряжение в самой науке и в её отношениях с обществом. И хотя ка­ких-либо универсальных рецептов решения нет, текущие проблемы подоб­ного рода нужно решать, ведь от этого зависит как дальнейшее продвижение науки, так и наша общая ситуация.