5. Славянофилы и западники
Революционная деятельность Герцена и Белинского развертывалась в обстановке, когда в России в 30-40-х годах разгорелась ожесточенная борьба между славянофилами и западниками.
В лагере славянофилов были братья Киреевские, братья Аксаковы, Хомяков, Самарин, Кошелев, Языков и другие. Одна часть из них представляла собой представителей дворянско-либеральных кругов, затронутых капиталистическими отношениями, другая часть - либеральных дворян типа братьев Аксаковых, которые являлись защитниками патриархально-дворянского уклада. К славянофилам примыкали в области теоретической представители реакционной «теории официальной народности» - профессора Погодин и Шевырев. Славянофилы имели своим центром Москву, они издавали свой печатный орган под названием «Москвитянин». Славянофилы, принадлежавшие к либеральному дворянству, были противниками революции, что очень ясно сказалось во время событий на Западе в 1848 г.
Так, Аксаков о революции 1848 г. писал: «Парижская чернь, la canaille, как они сами ее называют, не замедлила явиться во всей своей отвратительности». Славянофил Кошелев в 1849 г. заявлял: «Во всей Европе пролетарии грозят броситься на людей, имеющих собственность. Коммунизм не побежден: он все более и более распространяется. Теперешнее спокойствие есть лишь станция... Пролетариат есть корень всех зол материальных в Европе, как безверие есть источник бед нравственных». Чтобы отгородить Россию идеологической стеной от революции, славянофилы и выдвинули тезис о том, что Россия развивается по совсем иному пути, чем Запад. «Не такова Русь,- писал в своих ответах III отделению К. С. Аксаков.- Православие спасло ее и внесло в ее жизнь совсем другие начала, свято хранимые народом». Недаром Николай I делал одобрительные пометки на полях этих ответов Аксакова.
В своей неоконченной рукописи «Петр I» Аксаков заявлял, что в России и на Западе «пути совершенно разные, разные до такой степени, что никогда сойтись не могут».
Из этих слов Аксакова с совершенной очевидностью вытекает абсолютное непонимание и извращение славянофилами законов исторического развития, ибо наличие национальных особенностей, существующих в развитии каждого народа, совсем не означает того, что в развитии человеческого общества отсутствует общая закономерность. Между тем славянофилы противопоставляли общей закономерности исторического развития, свойственной человеческому обществу, «самобытность» России. Они заявляли, что в России будто бы народное начало противостоит революционному. Аксаков считал, что «фрак может быть революционером - зипун никогда. Россия должна снять фрак и одеть зипун».
Славянофилы утверждали, что русскому народу не нужна политическая власть. «Русский народ,- заявлял Аксаков,- не государственный. Народное начало есть по существу своему антиреволюционное, начало консервативное». «Власть должна оставаться в руках царя,- говорили славянофилы,- а народу должна быть предоставлена «сила мнений».
Представители «теории официальной народности» оправдывали и защищали целиком и полностью реакционное николаевское самодержавие и его палочный режим. Славянофилы же, как идеологи либеральных кругов дворянства, не могли быть полностью удовлетворены такими порядками и заявляли, что в настоящее время существует внутренний разлад между народом и правительством. Они говорили, что теперь народ и правительство стоят на разных путях. Славянофилы идеализировали допетровскую Русь и для устранения разлада, существовавшего, с их точки зрения, между царем и народом, предлагали созвать Земский собор, который никакими законодательными правами или функциями, ограничивающими власть царя, обладать не должен. В умеренно-либеральном духе славянофилы критиковали также и крепостничество и высказывались за освобождение крестьян с ничтожным наделом. И не случайно, конечно, что Кошелев, Самарин были умеренными деятелями либерального лагеря во время проведения крестьянской реформы 1861 г.
Своими либеральными требованиями о созыве Земского собора и проведении реформы в отношении освобождения крестьян славянофилы отличались от открытых реакционеров типа Погодина и Шевырева, хотя и во многом смыкались с ними: в ненависти к революции, в проповеди реакционных теорий.
Взгляды славянофилов были чужды материалистическому мировоззрению. Они целиком и полностью стояли на идеалистических позициях философии Фихте, Шеллинга и частично Гегеля. Трактуя их философию в реакционном духе, они защищали религию в качестве основы мировоззрения. Они заявляли, что «разум бессилен вскрыть тайны развития мира».
Славянский вопрос занимал у славянофилов большое место. Выдвигая панславистскую идеологию, славянофилы говорили об объединении славянских народов под эгидой царской власти, что было реакционной идеей. Известную положительную и прогрессивную роль сыграли работы славянофилов по изучению культуры славянских народов.
Всех своих противников, которые отрицали теорию самобытности развития России, славянофилы окрестили западниками. Между тем лагерь противников славянофилов был далеко не однороден. Наиболее непримиримыми противниками славянофилов были революционные демократы - Белинский, Герцен и Огарев. Их иногда в литературе именовали левыми западниками, но сохранение этого названия едва ли целесообразно, оно не отражает полностью их взглядов как революционных демократов.
Белинский, Герцен и Огарев боролись со славянофилами как защитники революционного пути развития России. Они приветствовали революции, происходившие на Западе. Они вели борьбу против славянофилов потому, что последние своими теориями самобытности России стремились отклонить ее от революции. Даже и тогда, когда Герцен пережил духовный крах, не смог понять исторической роли пролетариата и стал идеализировать общину в России, он не слился со славянофилами, ибо он боролся за революционный путь развития России и ее социальное переустройство, т. е. за то, что отвергали славянофилы.
Помимо революционных демократов, против славянофилов выступали в 30-40-х годах также и представители нарождавшейся либеральной буржуазии, к которым полностью, без всяких оговорок, можно отнести термин «западники». К числу их относились В. П. Боткин, Е. Ф. Корш, П. В. Анненков, К. Д. Кавелин, Редкий, Чичерин, Соловьев и другие. Расходясь со славянофилами в оценке путей развития, отрицая особый путь развития России, они в противовес им считали, что Россия пойдет по пути Запада, т. е. по пути капитализма, но не вследствие революции, а вследствие мирных реформ. «Правые западники», как их нередко именуют, приветствовали на Западе буржуазный прогресс капиталистического общества, буржуазную культуру Западной Европы, которую превозносили сверх меры, недооценивая при этом русскую культуру.
Либерально-буржуазные представители западников не в меньшей мере, чем славянофилы, были противниками революционного пути развития России и в момент июньских дней выступили с резким осуждением революции 1848 г. и социалистических учений. Насколько изменилось после июньских дней отношение буржуазных либералов из числа западников к революции 1848 г. во Франции, можно судить по высказываниям Чичерина (см. книгу А. С. Нифонтова «1848 год в России»). Чичерин, по его словам, приходил «в неистовый восторг» от первых дней февральской революции 1848 г. во Франции. После же июньских дней он заговорил совсем по-иному. Чичерин писал: «Для меня громовым ударом были июньские дни, когда демократическая масса, в которую я верил, вдруг выступила без всякого повода и без всякого смысла, как разнузданная толпа, готовая ниспровергнуть те самые учреждения, которые для нее были созданы... Разочаровавшись в жизненной силе демократии, я разочаровался и в теоретическом значении социализма». Такие же позиции осуждения революции 1848 г., и именно после июньских дней 1848 г., заняли западники: Анненков, Боткин, Соловьев и другие. Анненков, переписывавшийся ранее с Марксом, после революции 1848 г. порвал эту переписку.
Боткин все больше и больше расходился с Герценом. Н. А. Белоголовый в своих воспоминаниях рассказывает: «...явного разрыва между Герценом и В. П. Боткиным не было, но они с каждым годом удалялись друг от друга в противоположных направлениях и разошлись до того, что, съехавшись одновременно в Париже, не искали даже случая встретиться». Когда все же эта встреча состоялась во время обеда у брата Боткина, то Герцен перед этим сказал: «Ну, я-то, положим, видеть его особенного желания не имею, да и избегать встречи не вижу особой крайности. Для меня он давно покойник, да и покойник-то не из числа горячо оплакиваемых».
Несколько особую позицию среди либерального лагеря западников занимал Грановский. Т. Н. Грановский играл заметную роль в пробуждении общественного сознания передовых людей 30-40-х годов. Его открытые публичные лекции в университете были целым событием. После прослушивания нескольких лекций Грановского произошел следующий разговор между Чаадаевым и Герценом. Герцен пишет: «Лекции Грановского, сказал мне Чаадаев, выходя с третьего или четвертого чтения из аудитории, битком набитой дамами и всем московским светским обществом, имеют историческое значение». «Я,- добавляет Герцен,- совершенно с ним согласен... Заключение первого курса было для него настоящей овацией, вещью неслыханной в Московском университете. Когда он, оканчивая, глубоко тронутый, благодарил публику, все вскочило в каком-то опьянении, дамы махали платками, другие бросились к кафедре, жали ему руки, требовали портрета. Я сам видел молодых людей с раскрасневшимися щеками, кричавших сквозь слезы «браво, браво!» Выйти не было возможности».
Чем же объяснялся такой колоссальный успех лекций Грановского? Конечно, не одними только талантами Грановского как лектора, а общественным значением его лекций. Грановский читал лекции по истории средних веков Англии и Франции. В своих лекциях он рассказывал, как на Западе, в результате исторического развития, пало крепостничество, и, естественно, что соответствующий вывод напрашивался и в отношении России. Грановский как западник доказывал, что развитие России пойдет тем же путем, каким оно идет на Западе; этим он подчеркивал прогрессивность капитализма по сравнению с феодализмом. Грановский не выступал, как Чичерин и другие правые западники, с осуждением революции 1848 г. Грановский выражал в письмах к Герцену недовольство и протест против реакционной николаевской действительности.
В письме к Герцену, пересланном в 1849 г., он писал: «Положение наше становится нестерпимее день от дня»; далее он заявлял: «Благо Белинскому, умершему вовремя! Много порядочных людей впали в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на происшедшее. Когда же развалится этот мир?... Слышен глухой общий ропот, но где силы для оппозиции? Тяжело, Герцен, а выхода нет живому... Я с внутренней боязнью осматриваюсь назад; точно на поле сражения: мертвые да изуродованные».
Свой гневный протест против реакционного палочного режима Т. Н. Грановский выражал до конца своей жизни. За год до своей смерти Грановский написал письмо в «Колокол», опубликованное после его смерти. В этом письме он писал: «Простору нам, простору! Того только и жаждем все мы - от крестьянина до вельможи, как иссохшая земля жаждет живительного дождя. Все мы простираем руки к престолу и молим: простору нам, державный царь! Наши члены онемели, мы отвыкли дышать свободно. Простор нам нужен, как воздух, как хлеб, как свет божий. Он нужен для всей России, для ее процветания внутри, для ее ограждения и крепости».
В этом письме, резко осуждающем николаевскую реакцию, проявляется и слабая сторона во взглядах Грановского - его либерализм. Грановский не видел сил, способных в России покончить революционно с крепостничеством и царизмом, и поэтому в его письме нет призыва к революции, и это отделяло Грановского от Белинского, Герцена и Огарева. От лагеря революционной демократии, от Герцена и Белинского Грановского отделял также его идеализм, признание религии и отрицание материализма. В этом состояла слабая сторона его мировоззрения, не давшая ему возможности подняться до уровня воззрения революционных демократов.
6. Петрашевцы
В 40-х годах XIX в. в России складывается кружок петрашевцев, названный так по имени его основателя Буташевича-Петрашевского.
Участники этого кружка объявили себя последователями Фурье - представителя западного утопического социализма. Но это была не отвлеченная проповедь идей фурьеризма, а тесно связанная с революционной борьбой против крепостничества и самодержавия, которая занимала основное место в их деятельности.
Петрашевцы состояли главным образом из разночинцев, а не из дворян-революционеров, хотя в числе их были и дворяне (Спешнев и др.).
Идеи и борьба петрашевцев находились в преемственной связи с идеями и борьбой декабристов и революционных демократов - Белинского, Герцена, Чернышевского.
Основатель кружка петрашевцев М. В. Буташевич-Петрашевский окончил лицей и работал переводчиком в министерстве иностранных дел. Одновременно он посещал лекции на юридическом факультете Петербургского университета.
С 1845 г. в доме Петрашевского происходили регулярные собрания, так называемые «пятницы». Собравшиеся на «пятницы» обменивались мнениями, новостями, читали рефераты на различные темы. В числе посетителей «пятниц» Петрашевского были писатели: Майков, Салтыков-Щедрин, Достоевский, пианист Рубинштейн, знаменитый впоследствии ученый-географ П. П. Семенов и другие. На одной из «пятниц» у Петрашевского Достоевский прочитал письмо Белинского к Гоголю.
«Пятницы» проводились также у Плещеева, Спешнева, Кузьмина, Ханыкова и других петрашевцев. Аналогичные кружки, по некоторым предположениям, существовали и в других городах - Москве, Казани, Ревеле и Ростове (Ярославской губернии). В 1845 г. петрашевцами был выпущен карманный словарь иностранных слов, изданный Н. Кирилловым, под редакцией Майкова. Сам Кириллов никакого отношения к петрашевцам не имел. Второе издание этого словаря, вышедшее в 1846 г., было конфисковано за пропаганду в нем идей фурьеризма. Все конфискованные экземпляры были сожжены. Пропаганда фурьеризма в словаре велась следующим образом. При объяснении слов «нормальное состояние» петрашевцы писали: «Нормально развитым или благоустроенным обществом, обществом, находящимся в нормальном состоянии,- будет то, которое доставляет всякому из членов своих средства для удовлетворения их нужд пропорционально потребностям».
При объяснении слов «организация производства» Петрашевский говорит прямо, что из всех учений, существующих на свете, учение Фурье является самым замечательным.
Далее рассказывается о том, что Фурье стремился к созданию такого общества, в котором примирялись бы интересы капиталистов, рабочих и людей умственного труда путем того, что 4/12 из чистой выгоды предоставляется на долю вкладчика капитала, т. е. капиталисту, 5/12 - самому производителю (рабочему) и 3/12 - тому, чья идея, чье знание, чей талант руководили этим производством. Вместе с этим там же пропагандировались фурьеристские «фаланстеры» как наилучшая форма организации человеческого общества.
Проповедь идей утопического социализма у петрашевцев связывалась с резким осуждением крепостничества. В 1848 г. Петрашевский выпустил специальное литографированное обращение к съезду петербургских дворян «О способах увеличения ценности дворянских или населенных имений», где выдвинул относительно умеренное предложение о том, чтобы купцам было дано право покупать землю вместе с крестьянами, однако с условием предоставления при этом права крестьянам выкупаться на волю или быть только обязанными крестьянами. Чтобы заинтересовать в этом помещиков, он доказывал им, что для помещиков такая операция выгодна, так как тогда цена на землю поднимется. Дворяне не обратили внимание на это предложение Петрашевского, зато им заинтересовалось III отделение.
Взгляды петрашевцев на пути уничтожения крепостничества нельзя сводить к мерам, предлагаемым в данной записке Петрашевского, ибо петрашевцы и сам Петрашевский были решительными сторонниками уничтожения крепостничества. Момбелли показал, что когда во время одной из очередных «пятниц» он был президентом (председателем) собрания, то на нем разбирались вопросы «о свободе книгопечатания, перемене судопроизводства и освобождении крестьян»; «особенно резко говорили об этих предметах Головинский и Петрашевский; последний из них сказал, что вопросы эти должны решаться в один день».
Наряду с уничтожением крепостничества петрашевцы стояли также за уничтожение самодержавия. Петрашевский выдвигал необходимость осуществления в России переворота. В докладе генерал-аудитора царю по делу петрашевцев говорится, что по окончании в 1841 г. курса в университете «...либеральное направление в нем еще более укрепилось от изучения социальных систем, в особенности системы Фурье. Избрав изучение этих систем как средство к достижению преступного замысла на ниспровержение настоящего государственного устройства, он употреблял разные средства к осуществлению своего предположения». Революция 1848 г. на Западе способствовала оживлению деятельности петрашевцев, укреплению их взглядов и сосредоточила их внимание во время «пятниц» на вопросах свержения самодержавия. В этих условиях заметнее стало их размежевание на две группы. Умеренные представители петрашевцев стояли за ограничение деятельности общества мирной пропагандой фурьеризма. Революционное же крыло петрашевцев верило в близость революции в России и готовилось к ее свершению. Об этом свидетельствует сам Николай Гаврилович Чернышевский, который через Ханыкова был связан с петрашевцами. В своем «Дневнике» Чернышевский писал, что при встрече с Ханыковым в декабре 1849 г. они «более всего говорили о возможности и близости у нас революции». Ханыков заявлял Чернышевскому, что революции в России «недолго дожидаться». Революционное крыло петрашевцев возглавляли Петрашевский и Н. А. Спешнев. Они стремились создать тайное общество с целью организации восстания. В докладе генерал-аудитора Петрашевскому предъявляется следующее обвинение:
«В конце 1848 г. Петрашевский возымел замысел к скорейшему достижению переворота, уже не посредством пропаганды, а действиями насильственными, пытался образовать тайные общества отдельно от своих собраний».
Такая попытка нашла выражение в подписке членов этой организации, которую они должны были давать при вступлении в нее. Текст документа был обнаружен следственными властями у Спешнева.
В этом документе говорилось: «Я, ниже подписавшийся, добровольно, по здравом размышлении и по собственному желанию» поступаю в Русское общество и беру на себя следующие обязанности, которые в точности исполнять буду. Когда Распорядительный комитет общества, сообразив силы общества, обстоятельства и представляющийся случай, решит, что настало время бунта, то я обязываюсь, не щадя себя, принять полное и открытое участие в восстании и драке, т. е. что по извещению от Комитета обязываюсь быть в назначенный день, в назначенный час в назначенном месте, обязываюсь явиться туда и там, вооружившись огнестрельным или холодным оружием или тем и другим, не щадя себя, принять участие в драке и как только могу споспешествовать успеху восстания».
О революционных позициях Спешнева свидетельствует также текст непроизнесенной речи, захваченной III отделением у Спешнева, где говорится, что он был намерен пользоваться устным словом «для распространения социализма, атеизма и терроризма». К левому крылу примыкали также Момбелли, Григорьев, Филиппов и другие. В произведении поручика Григорьева «Солдатская беседа», посвященном вопросу о положении в армии, Григорьев «...употребил в высшей степени дерзкие выражения о начальстве и священной особе вашего императорского величества. Вообще,- продолжает в своем докладе генерал-аудитор,- сочинение это сколько по содержанию, столько и по слогу, приноровленному к пониманию солдат, могло увлекательно действовать как на них, так и на народ, который представлен также угнетенным от помещиков».
В дневнике Момбелли, видного участника группы Спешнева, также встречаются резкие выражения в адрес царя. Момбелли пишет, что он «желал бы чадолюбивого императора в продолжении нескольких недель посадить на пищу витебского крестьянина, который ел хлеб с мякиной и соломой». Момбелли пишет о необходимости уничтожения деспотизма. Филиппов-петрашевец в своих заповедях указывал на то, что «царь, который забыл свой долг, не хочет заступиться за народ, унять господ и начальников, - тот враг богу и людям». Комментируя четвертую заповедь закона божия, где говорится: «помни день субботний» - Филиппов подчеркивает, что помещики гоняют крестьян на барщину и в будни и в праздники. «Видали мы господ, - пишет он,- что почитай целую неделю гоняют бедных мужичков на барщину».
Вывод из этого сторонники левого крыла петрашевцев делали тот, что необходимо организовать вооруженное восстание, свергнуть царя и уничтожить крепостничество.
Правительство увидело в петрашевцах опасный элемент. В ночь с 22 на 23 апреля 1849 г. они были арестованы.
Для ведения следствия была создана особая комиссия во главе с генерал-аудитором (главный военный судья). По окончании следствия был назначен военно-полевой суд. В ноябре 1849 г. несколько петрашевцев были приговорены к расстрелу, остальные - к каторге; 22 декабря троих из них заставили пережить ужас смерти, так как их (Петрашевского, Спешнева и Момбелли) поставили на эшафот, дали команду стрелять по ним и лишь после этого объявили о замене смертной казни ссылкой в Сибирь. Петрашевский был приговорен к пожизненной ссылке, остальные - к ссылке на различные сроки, от 10 до 15 лет. Так закончилась деятельность петрашевцев.