Основная идея генетического метода в культурно-исторической теории

Обычно полагают, что в экспериментах Выготского исследуются высшие психические функции (в частности, как мы говорили ра­нее, высшие формы памяти человека). На самом же деле непосред­ственно исследуются здесь не сами высшие психические функции человека, но — собственно процесс их генезиса, образования.

В силу принятой самим же Выготским методологии, он не имел права говорить ни о чем другом, кроме как об этом «процессе генезиса» новых форм психической жизни человека. В силу прин­ципов генетического эксперимента, вопрос о том, что реоргани­зуется, что существует до реорганизации, иначе говоря, вопрос о природе «натуральных» форм психики, на первом этапе исследо­вания оказывается запрещенным.

Основной принцип генетического метода — как он последова­тельно реализуется в психологии Выготским, — принцип, кото­рый неоднократно прямо формулируется в его работах, — состоит в том, что изучать нечто вообще можно только до тех пор, пока не заканчивается процесс его становления, или иначе — только просле­живая процесс его генезиса. Как только то или иное психологи­ческое образование сложилось, генезис его завершился, всякий доступ к его изучению оказывается закрытым.

Если это так, то, например, прямо — в обход и до исследова­ния образования высших форм памяти — ничего нельзя сказать о тех исходных — «натуральных» — формах, которые предполага­ются наличными у испытуемого и которые и претерпевают реор­ганизацию в ходе этого генезиса. Все, что можно фиксировать в такого рода экспериментах, это, во-первых, какого рода средства передаются испытуемому для реорганизации его психической де­ятельности и, во-вторых, как эта реорганизация происходит. План самого преобразования — это «первая реальность», с которой может непосредственно иметь дело исследователь. Все остальное является уже результатом его теоретической реконструкции. Ис­следователь может ставить перед собой задачу восстановить те ис­ходные формы психической деятельности, которые реорганизуются. Но при этом он должен отдавать себе отчет в том, что не может наблюдать их непосредственно. Он не имеет прямого доступа к ним и может только ретроспективно пытаться их реконструиро­вать, ближайшим образом фиксируя и анализируя только самый процесс генезиса.

Итак, психолог начинает свое исследование с предположения о том, что он будет изучать именно реорганизацию психической функции, причем — по самому смыслу культурно-исторической концепции — такую реорганизацию, которая изменяет самые «за­коны» функционирования психики (хотя самое понятие «закона» становится здесь проблематичным). Выготский постоянно настаи­вает на том, что переход к высшим психическим функциям радикально трансформирует самый тип их регуляции, психологи­ческие законы, которым они подчиняются.

Установка на исследование развития психики является стерж­невой в рамках культурно-исторической концепции. В каком-то смысле можно сказать даже, что в рамках этого подхода ничего кроме развития психики и не изучается.

Психотехническое действие как единица анализа в культурно-исторической теории Выготского

Само слово «развитие» в случае культурно-исторической тео­рии имеет совершенно особое значение, принципиально отличное от того, который оно имеет в естествознании. Естествоиспытате­ли тоже говорят о «развитии». Можно говорить о развитии орга­низма в онтогенезе. Можно говорить о развитии в плане эволюции. Можно говорить о развитии в геологии и даже в физике. Так, в космологии говорят о «развитии вселенной» и это выражение не режет слух. Однако в естествознании, говоря о развитии, всегда имеют в виду естественный, природный процесс, который по отношению к знанию о нем и к исследованию его находится в таком же положении, что и всякий естественный объект изуче­ния, — процесс развития понимается здесь абсолютно независи­мым от какого бы то ни было знания о нем или от его исследования.

С принципиально иным положением мы сталкиваемся в слу­чае культурно-исторической психологии. Тут можно было бы ут­верждать, что развитие осуществляется только в силу того, что кем-то — к сожалению, мы не имеем возможности обсудить этот чрезвычайно интересный и практически не разработанный воп­рос о «субъекте развития» — осуществляется некое особое, спе­циально выстраиваемое действие, выполнение которого только и дает развивающий эффект, только и позволяет осуществиться развитию. Развитие тут, стало быть, происходит только в той мере, в которой совершается некоторое действие, направленное на раз­витие, то есть здесь «нечто» развивается только в силу того, что его «развивают». Иначе говоря, развитие в данном случае — это всегда «не-естественный» процесс³⁸, «процесс», имеющий непре­менную искусственную компоненту — компоненту специального психотехнического действия. Следовало бы говорить здесь об особо­го рода действиях по перестройке или реорганизации психологи­ческого аппарата или режимов его работы. Еще раз: подобного рода действия можно назвать «психотехническими» действиями, имея в виду указанный выше предельно широкий смысл этого термина.

Психика человека «сама по себе» — хотя трудно даже предста­вить, что это могло бы означать в конкретном случае, — по мыс­ли Выготского, не имеет своих собственных законов развития и больше того — вообще не обладает развитием.

Психическое и духовное развитие человека происходит всегда за счет некой психотехнической работы, с помощью особых — вырабатываемых в истории и закрепляемых в культуре в самых раз­личных, подчас весьма неожиданных и экзотических формах — «психотехнических действий», то есть «действий над психикой», действий по трансформации психики с помощью специальных искусственных знаковых средств.

В соответствии с точкой зрения культурно-исторической тео­рии Выготского собственно человеческий способ «регуляции» поведения и психики всегда с необходимостью включает специ­ально построенное действие — первоначально разделенное между людьми, а затем выполняемое и отдельным человеком — по «вы-делыванию» и последующему употреблению особых знаковых объектов в функции средств и способов овладения человеком своей психической деятельностью, ее организации и реорганизации.

Именно эти «сигнификативные акты» (как называл их сам Выготский), или, иначе говоря, особые «психотехнические дей­ствия», то есть действия, посредством которых достигается транс­формация психического аппарата или изменение режима его функционирования, а не сама по себе, если воспользоваться вы­ражением К. Леви-Стросса, «сырая» психика³⁹, и должны, при последовательном проведении культурно-исторического подхода, рассматриваться в качестве «объекта» и «единицы анализа» в пси­хологии⁴⁰.

Первой реальностью для исследователя в культурно-истори­ческой психологии является не «психика» испытуемого, но — само действие по перестройке психики! Если принимать во внимание только «полюс испытуемого» и не учитывать факта искусствен­ной перестройки психики с помощью специально изготовленных и особым образом употребленных знаковых средств, то будет упу­щено главное.

Никакого естественного процесса на полюсе испытуемого здесь нет. Есть только определенная последовательность, ряд актов ре­организации его психики, его поведения. Последовательность «так­тов развития»!

Это — во многом парадоксальное и для современной психо­логии — положение лишний раз показывает, насколько ради­кальным — и до сих пор до конца не осознанным — было намеченное в культурно-исторической теории изменение обли­ка психологической науки (ср. соответствующие места второй главы «Истории развития высших психических функций» и дру­гих работ Выготского).

Итак, в качестве «объекта изучения», в качестве минимальной единицы анализа в культурно-исторической психологии выступа­ют не естественные процессы функционирования психического аппарата, но — системы психотехнических действий, то есть дей­ствий по трансформации, преобразованию этого аппарата или — по изменению режима его функционирования и, в частности, — по обеспечению собственно развития.

«Закон Эдипа» и возникновение неклассической ситуации исследования в культурно-исторической психологии

В случае особого рода развивающихся⁴¹ образовании, с кото­рыми имеет дело культурно-историческая психология, мы долж­ны зафиксировать принципиально новое отношение, которое устанавливается между «знанием» и тем «объектом» — «тактом развития психики», — который оказывается представлен в этом знании и, соответственно, — совершенно новое отношение меж­ду фактом (и актом) получения знания и изучаемым объектом, то есть между исследуемым объектом и его исследованием.

Особенность возникающей здесь ситуации можно условно за­фиксировать в виде «закона Эдипа» (не следует смешивать его с фрейдовским понятием «комплекса Эдипа»).

В.Я. Дубровский, который впервые в свое время сформулиро­вал этот «закон Эдипа», имел в виду одну действительно удиви­тельную особенность хорошо известной античной истории об Эдипе — мифа, а затем и знаменитой трагедии Софокла. Эта ис­тория, как мы помним, начинается со страшного пророчества по поводу рождения героя, царского сына — пророчества, по кото­рому он должен убить своего отца и жениться на собственной матери, то есть нарушить два, пожалуй, самых главных табу, с незапамятных времен конституирующих нравственное сознание человека. И вот, с того момента, как было получено это проро­чество, сначала жизнь родителей героя, а затем и его собствен­ная жизнь направлены прежде всего на то, чтобы избежать исполнения этого предсказания. Но каким-то роковым образом (а античная трагедия и есть, как мы знаем, прежде всего «траге­дия рока») — по воле как бы даже незримо действующих злых сил — чем больше стараются герои своими действиями избежать и отвратить от себя свою участь, тем вернее и неотвратимее про­рочество сбывается.

Эта связь настолько явная, что можно даже спросить себя (пусть бы даже по отношению к софокловской трагедии этот вопрос и был неуместным): что было бы, если бы герои не пытались избе­жать предсказания, не предпринимали бы этих отчаянных усилий отвратить от себя рок, — произошли бы предсказанные события? Быть может, к собственному изумлению, мы должны будем отве­тить на него отрицательно: в таком случае все эти ужасные, на­кликанные пророчеством события скорее всего никогда не произошли бы. Ибо они в каком-то смысле действительно были ими «накликаны», то есть они свершились только в силу того, что герои имели «знание» о том, как должна сложиться их судьба, в силу того, что было получено, а затем и передано героям опреде­ленное знание об их судьбе, о грядущих, ждущих их событиях. И только в силу того, что это знание «сработало», что оно опреде­ленным образом было включено в жизнь и действия людей (заме­тим: в ту жизнь, события которой и были представлены в этом знании), оно, это знание, оказалось «истинным». Если бы не было этого знания о роковых событиях или если бы знание не было передано и включено в действия героев, то, по всей видимости, предсказанных событий могло и не произойти или даже: они на­верняка не произошли бы⁴².

Встречаясь с такими особыми случаями развития, с такого рода развивающимися объектами, когда развитие совершается в силу осуществления специальных, в частности «психотехничес­ких» действий, мы оказываемся в ситуации, во многих отноше­ниях родственной той, что имеется в виду «законом Эдипа».

Полученное в исследовании знание об исследуемом объекте включается затем в жизнь этого объекта (подчеркнем: того самого объекта, знанием о котором оно является, который в этом зна­нии представлен) и, как правило, приводит к радикальной транс­формации траектории его движения, столь радикальной, что происходит смена законов, по которым осуществляется это дви­жение. Иначе говоря, в данном случае факт получения знания — в противоположность тому, что имеет место в случае естественно­научного исследования, — приводит к изменению законов жизни объекта.

Развитие — по самому понятию — есть такой процесс измене­ния, который касается изменения самих законов существования объекта. Вспомним «узловую линию мер» диалектики. Законы, по которым живет объект, изменяются. Это и есть развитие.

И если процесс развития обеспечивается за счет включения в его состав особого типа знания — это значит, что знание в дан­ном случае оказывается в парадоксальном отношении к объекту. Знание, в конце концов, включаясь в жизнь объекта, изменяет законы его жизни. Но это ведь и есть тот объект, который в этих знаниях описывается, представляется. Иначе говоря, они — эти знания, — с одной стороны, по-прежнему относятся к своему объекту наподобие того, как относится к своему объекту есте­ственнонаучное знание; но—с другой стороны, они стоят уже не во внешнем к нему отношении, но, напротив, как бы в него «вне­дряются» и с необходимостью приводят к изменению законов, по которым он начинает двигаться дальше.

Фиксируя эту ситуацию, мы фиксируем принципиальное раз­личие двух типов объектов — объектов, с которыми имеет дело естественнонаучное исследование, осуществляемое в форме экс­перимента, с одной стороны, и объектов, с которыми имеет дело культурно-историческая психология, — с другой⁴³.

Итак, отличительной чертой «неклассической» ситуации ис­следования в психологии является то, что получаемое в этом ис­следовании знание оказывается включенным внутрь самого изучаемого объекта или, иначе — знанием о таком объекте, эле­ментом структуры которого является само это знание (и, соответ­ственно — исследование, дающее это знание).

Важно отметить при этом, что самое это знание тоже оказыва­ется в целом ряде своих характеристик принципиально отличным от знания естественнонаучного типа — знанием из горизонта иной, отличной от естественнонаучной, культуры рациональности.

Во-первых, как мы уже отмечали, это — знание, которое по­зволяет не исключать, но с необходимостью включать исследова­ние в самую структуру объекта изучения, и включать именно в качестве необходимого условия его существования.

Во-вторых, это «включение» возможно только в силу того, что «включенное» знание оказывается знанием «действенным», «производящим эффект» (через организацию соответствующей мыследеятельности), ибо ведь «включить», в данном случае, и должно означать: сделать его — знание — функционально значи­мым, то есть производящим эффект⁴⁴.

Проблема объективного метода в культурно-исторической психологии

Можно было бы сказать, что в тех неклассических ситуациях исследования, которые обнаруживаются в целом ряде областей современной психологии, утрачиваются условия возможности мышления и рационального исследовательского действия, утра­чиваются самые основания рационального поведения исследова­теля. С точки зрения классического, единственно известного психологии идеала рациональности — естественнонаучного идеа­ла — эти ситуации предстают как ситуации «иррациональные», как ситуации, где всякая возможность рационального действия оказывается блокированной, а мысль — парализованной.

С этой точки зрения предпринимаемый анализ культурно-ис­торической теории Выготского (в совокупности с намеченным анализом ситуации в современной психологии) нацелен на то, чтобы позволить восстановить рациональность ситуации исследо­вания, восстановить условия возможности мышления и рацио­нального исследовательского действования и в этих новых, неклассических ситуациях исследования.

Это достигается, как мы увидим, за счет радикальной транс­формации схемы метода, но одновременно также и трансформа­ции самого идеала рациональности.

Итак, невозможность дать естественнонаучное (законосообраз­ное) представление объекта изучения в психологии человека со стороны метода обусловлена вовсе не тем, что исследователь про­сто неправильно устанавливает границы целого, которое одно только и могло бы позволить дать автономное его представление. Нарушение этого общего требования системно-структурного (структурно-функционального) подхода само по себе, естествен­но, еще не ведет ни к каким радикальным следствиям ни в плане способа представления объекта, ни в плане метода его изучения. В этом случае достаточно было бы пересмотреть принятое представление о границах действительного целого, с которым имеет дело исследователь, или, иначе говоря, нужно было бы всего лишь правильно установить действительную единицу изуче­ния в ее границах.

Так, в разобранном примере исследования Дункера следовало бы тогда лишь перейти от рассмотрения — в качестве такой еди­ницы — работы по решению задачи отдельным испытуемым к представлению о диаде «испытуемый — экспериментатор» как о подлинном «субъекте» процесса решения задачи. И тогда — мож­но было бы думать — возможность законосообразного представ­ления изучаемого объекта полностью восстанавливается.

В действительности же, однако, суть дела состоит не в оши­бочном проведении границ изучаемого целого, но в принципи­ально неверном представлении о самой его природе.

Так, в случае дункеровского исследования суть дела в том, что изучаемый процесс решения задачи — даже если, и именно в том случае когда, мы выбираем в качестве единицы изучения процесс решения задачи, происходящий в диаде «испытуемый — экспе­риментатор», — что этот изучаемый «процесс»⁴⁵ в принципе не допускает естественного, законосообразного представления. То есть он не допускает естественнонаучного представления прежде всего потому, что в качестве внутренне необходимого своего конститу-ента он включает самую процедуру его «изучения», то есть по сути дела работу экспериментатора в качестве психотехника, ко­торая, радикальным образом изменяя ход решения задачи, суще­ственно определяет жизнь «изучаемого объекта». Причем устранить это систематическое и радикальное изменение «объекта изуче­ния» в процедуре его изучения вследствие психотехнической ра­боты «исследователя», устранить присутствие «экспериментатора» в составе изучаемого процесса принципиально невозможно. Это обстоятельство уже с необходимостью требует не только поиска совершенно нового, отличного от естественнонаучного, способа теоретического представления изучаемого объекта, но также и с предельной остротой ставит проблему метода исследования — метода, который в такой ситуации позволил бы сохранить «объек­тивность» исследования.

Можно было бы думать, что невозможность законосообразно­го натурального представления объекта в психологии связана толь­ко с моментом «вмешательства» в его жизнь акта исследования, то есть что она касается только включенного в исследование объек­та, «объекта в ходе его изучения», но что в своем «независимом» от исследования состоянии, «вне» исследования, «сам по себе», «будучи взят как таковой» объект изучения живет все же «есте­ственной жизнью» (как то, опять же, предполагается идеологией естествознания), чем и можно оправдывать попытку представлять его в теоретическом плане как естественный законосообразно живущий объект.

Дело, однако, заключается в том, что подобного рода вывод о невозможности натурального представления объекта изучения вытекает — как мы пытались указать на это выше — также и из анализа принципиальных особенностей («природы») самого изу­чаемого объекта и, прежде всего — из того, что он является куль­турно-историческим и развивающимся образованием.

Иначе говоря, натуральное представление изучаемому объекту нельзя дать не только в ситуации его исследования, но также и — вне нее (то есть и в онтологическом, а не только в гносеологичес­ком плане).

Парадоксальность положения в данном случае состоит в том, что эти, ведущие к радикальным выводам, особенности изучае­мого объекта уже давно и регулярно фиксировались исследовате­лями, причем именно не как периферические, но как центральные его черты, однако из этого ни разу не были последовательно, до конца прослежены принципиальнейшие следствия (особенно по­разительным это является в случае Выготского).

На первый взгляд, то, что не только в контексте исследова­ния, но и по самой своей «природе» объект изучения не позволя­ет устранить включенности в него особых действий по его трансформации, ведущих к изменению «законов» его жизни, — это обстоятельство окончательно закрывает всякую возможность объективного исследования, делает проблему объективного мето­да в психологии высших и конкретных форм психической жизни человека совершенно неразрешимой, а ситуацию их исследова­ния — совершенно безнадежной.

Однако на самом деле именно это критическое обстоятель­ство и оказывается «спасительным», именно оно и дает ключ к решению проблемы метода и тем самым — вновь восстанавливает возможность конкретной психологии человека.

«Ловушка для сознания» и проблема «артефакта»

Только то, что включено в исследование, — как это ни тавтологично на первый взгляд — может стать доступным исследованию. «То, что включено в исследование» — значит с неизбежностью — трансформировано. Можно было бы — ради достижения объек­тивности исследования — пытаться «очистить» объект изучения, насколько возможно редуцируя этот артифицирующий момент исследования. По этому пути и направляет психолога методология естественнонаучного исследования⁴⁶.

В действительности, как мы пытались показать выше при ана­лизе естественнонаучного эксперимента, прямо вопреки исход­ной установке и намерению, этот путь ведет к работе с чрезвычайно искусственными, далекими от конкретных объектов практики препаратами.

Можно, однако, используя принципиальное родство единицы исследования (исследовательской мыследеятельности) и едини­цы изучаемого объекта (то, что он построен по типу психотехни­ческого действия), пойти с самого начала по радикально иному, прямо противоположному пути, пытаясь как раз максимально усилить артифицирующий вклад самого исследования в «естествен­ную», то есть независимую от исследования, но всегда уже все-таки —- «психотехническую» жизнь объекта изучения. Иначе говоря, можно попытаться «естественную» — то есть стихийную, практи­ческую форму психотехники — максимально заместить, «вытес­нить» (и именно — за счет самого исследования и получаемых в нем знаний) чисто «искусственной», исследовательской формой психотехнического действия, — формой, «открытой» для иссле­дователя и им контролируемой. По этому пути, по сути дела, и идет культурно-историческая теория.

Метод культурно-исторической психологии действительно сле­довало бы назвать «методом артефактов», если бы слово «артефакт» не несло в себе, прежде всего, резко отрицательного оценочного значения. Быть может, лучше поэтому называть его «методом про­дуктивной амплификации», или «методом продуктивной ловушки», используя разобранную выше идею особого рода «ловушек» — «се­миотических машин, аппаратов», которую — по аналогии с «ло­вушками для природы», «машинами» в узком смысле слова — предлагает Выготский при обсуждении проблемы объективно-ана­литического метода в психологии (Выготский, 1927, с. 406).

Строго говоря, самый способ выражения, язык, на котором исследователь вынужден говорить здесь, условен. Действитель­но, говоря в привычной манере: «проблема объективного анали­за сознания», «объективирующий метод» исследования, «экстериоризация и анализ» как путь исследования и т.д., мы тем самым неявно допускаем, будто уже есть, налично нечто, что мы должны лишь извлечь, об-наружить в доступных для пос­ледующего анализа формах. Будто уже есть нечто — сознание, психика, — существующее до и независимо от «анализа», «объек­тивации», «экстериоризации» и т.д. Больше того, такой способ говорения представляется не только естественным и само собой разумеющимся, но даже и — единственно возможным и адек­ватным установке на объективное исследование реальности. Дей­ствительно: как вообще можно говорить не только об объективном исследовании чего бы то ни было, но даже вообще об исследова­нии, если «подлежащее исследованию» — уже до и независимо от какого бы то ни было его исследования и, тем более, от ре­зультатов этого исследования — не существует, не предполага­ется уже существующим.

Как мы уже отмечали, в рамках естественнонаучной методо­логии — это основная предпосылка всякого исследования, усло­вие получения объективного знания, в каком-то смысле даже — условие самой возможности естественнонаучного способа мыш­ления. Ибо в противном случае исследование лишается объектив­ности, оно имеет дело не с действительными фактами, но—с «артефактами».

Понятие «артефакта», носящее в рамках естественнонаучной методологии сугубо оценочный характер, и призвано зафиксиро­вать ту явно «скандальную» для естествоиспытателя ситуацию, когда по ошибке он принимает за проявления жизни исследуемой реальности — «природы» — то, что оказывается только искусст­венными эффектами его же собственной исследовательской дея­тельности. Нет, пожалуй, ничего более одиозного для ученого, граничащего с кошмаром и проклятьем, чем «артефакт» исследо­вания!⁴⁷

Но «ловушка для сознания», как мы уже говорили, как раз и «ловит», «захватывает», «обнаруживает» для анализа нечто такое, что только благодаря созданию и срабатыванию этой ловушки — то есть только благодаря и в ходе исследования и анализа — впер­вые вообще и приводится к своему существованию.

В этом смысле такой «метод продуктивной ловушки» всегда и с неизбежностью, регулярно дает исследователю исключительно «артефакты», то есть — факты, самым своим появлением обязан­ные их «исследованию» и получению «знания» о них!

И это — можно утверждать — не только факты, единственно возможные для исследователя в сфере психологии — психологии сознания, но также и личности, мышления и вообще всяких выс­ших, собственно человеческих форм психической деятельности человека, но — также и факты, на получение и анализ которых как раз исследование в этом случае должно быть с самого начала и нацелено!

Положение дел, несовместимое с самыми фундаментальными принципами естественнонаучного исследования, в сфере конкрет­ной психологии человека должно быть возведено в принцип иссле­дования и «поставлено во главу угла». Именно к такому, более чем парадоксальному с точки зрения самосознания исследователя есте­ственнонаучной ориентации, выводу с необходимостью приводит анализ культурно-исторической концепции Выготского.

В каком-то смысле можно было бы сказать, что «продуктивная ловушка» — это ловушка, ловящая самое себя и вместе с тем — оказывающаяся и после «срабатывания» парадоксальным образом чем-то большим, чем она сама была «до» этого срабатывания и «вне» него. Иначе говоря, подобного рода ловушка — это прибор, ловящий нечто не вне себя, но «на себе» и на своей работе.

Если воспользоваться противопоставлением, введенным са­мим Выготским, можно было бы сказать, что «ловушка для при­роды» подобна «телескопу», лишь продолжающему в своей амплификации естественную способность человека, тогда как «ло­вушка для сознания», или «продуктивная ловушка» — сродни «гра­дуснику».

«Экстериоризация» и метод культурно-исторической психологии

«За всеми высшими функциями и их отношением, — пишет Выготский в работе 1929 года, — стоят генетически социальные отношения, реальные отношения людей. Отсюда: принцип и ме­тод персонификации в исследовании культурного развития, то есть разделения функций между людьми, персонификации функ­ций: например, произвольное внимание — один овладевает — другой овладеваем. Разделение снова надвое того, что слито в од­ном (ср. современный труд), экспериментальное развертывание высшего процесса (произвольного внимания) в маленькую дра­му» (Выготский, 1986, с. 54).

Мы привели этот выразительный пассаж, в котором с исклю­чительной даже для Выготского ясностью центральная идея мето­да его культурно-исторической психологии формулируется именно как идея метода «экстериоризации» (в данном случае — в форме «драматизации»), для того чтобы подчеркнуть, что «экстериоризация» понимается здесь не только как чисто методический ход, позволяющий исследователю «вернуться» к генетически исходным формам высших психических функций (которые, как мы знаем, по Выготскому, суть всегда интерпсихические функции). Прежде всего, «экстериоризация» понимается тут в своем «психотехни­ческом» измерении — как акт радикальной реорганизации психики человека с чертами подлинной (и неустранимой) «продуктивно­сти». Акт «экстериоризации» «выводит наружу» для исследователя такую форму (культуру) психической деятельности, которой до и без этого специально организуемого акта «исследовательской», вроде бы — чисто «познавательной» — деятельности вообще не существовало и существовать не могло, которая только благодаря этой акции «экстериоризации» впервые устанавливается, приво­дится к своему существованию.

Иначе говоря, в идее экстериоризации⁴⁸, в понимании Выгот­ского, мы обнаруживаем все основные черты того общего метода «ловушек для сознания» (психики), которые мы уже обсуждали ранее в связи с «объективно-аналитическим методом психологии искусства» и проблемой объективного метода в психологии со­знания.

И в данном случае решающе важным оказывается установлен­ное ранее принципиальное различие между «ловушками первого рода» («ловушками для природы») и «ловушками второго рода» («ловуш­ками для сознания»). То обстоятельство, что культурно-историческая психология должна иметь дело именно с последними — с «ло­вушками для сознания», ибо именно они и являются, по сути дела, объектом ее изучения, ведет к чрезвычайно важным следствиям.

Так, уже отсюда проистекает принципиальная неприменимость в рамках культурно-исторической психологии естественнонауч­ной парадигмы исследования, как мы то уже отмечали в связи с разбором «психологии искусства» Выготского и к чему мы еще вернемся непосредственно ниже.

Здесь же заметим, что в подобной ситуации оказывается не только исследователь, работающий в рамках культурно-истори­ческой психологии в узком смысле, но — также и психолог, рабо­тающий в традиции «общепсихологической теории деятельности». Ибо понятие «экстериоризации», трактуемое в плане метода, и в ней занимает центральное место, принимая лишь другую конк­ретную форму, реализуясь в понятиях «опредмечивания» и «распредмечивания» деятельности.

И тут — чрезвычайно важный в методологическом отноше­нии — продуктивный характер «опредмечивания» не был доста­точно последовательно продуман ни самим создателем этой концепции, ни его современными последователями, равно как и критиками.

Психология, единицей анализа в которой выступает система психотехнических действий — система, включающая не только непосредственно самую акцию преобразования психики, но так­же и те сложнейшие кооперативные и коммуникативные связи и отношения мыследеятельности, которые обеспечивают осуществ­ление и организацию этой акции, — такая психология с необхо­димостью является «психологией распредмеченного знания» (или, точнее сказать — «предметно-распредмеченного»).

Иначе говоря, она оказывается психологией, имеющей дело со знанием, «извлеченным» из его прямого отношения к объекту и взятым в его существенном отношении к некоторому более широко­му целому системы мыследеятельности, — целому, внутри которого это знание производится и обращается, существуя лишь как несамо­стоятельный элемент этой системы, но, вместе с тем — целого, которое, в свою очередь, само только благодаря получению и упот­реблению этого знания и может осуществляться и развиваться.

Иначе говоря, психология, единицей анализа в которой выс­тупает система психотехнического действия, в некоторых отно­шениях выступает сходной с «общей психологией» по Выготскому, отличаясь от нее, правда, в том, что имеет дело не с анализом уже преднаходимых психотехнических действий, но—с анали­зом действий, которые лишь благодаря этому «их» анализу и в зависимости от его характера и результатов осуществляются.

Здесь важно — психотехнических действий, осуществляемых «здесь-и-теперь» и, стало быть, в зависимости от знания о них, получаемого в их анализе⁴⁹, — в отличие от преднаходимых, все­гда уже осуществленных в прошлом и, значит, безотносительно к их анализу и исследованию⁵⁰.

Понятие «психотехнического описания» объекта

Особый тип знания, с которым мы встречаемся в данном случае, реализует особый тип описания объекта изучения — опи­сания, которое можно было бы назвать «психотехническим» опи­санием, то есть описанием, нацеленным не на фиксацию законов естественной жизни объекта, но — на фиксацию условий возмож­ности направленного его преобразования. Иначе говоря, «психо­техническое» описание — это описание объекта не в его автономном существовании, существовании, независимом ни от какой человеческой мыследеятельности, и в частности — от его изучения, но, напротив, описание объекта именно с точки зре­ния задачи, а также средств и способов его направленной транс­формации — трансформации посредством и внутри самого исследования объекта. Или кратко: «психотехническое» описа­ние — это описание объекта с точки зрения системы психотех­нического действия.

Подобного рода описание изучаемого объекта можно встре­тить не только в случае культурно-исторической теории. Таковы, например, психоаналитические описания, в чем отдавал себе от­чет уже К.Г. Юнг, когда он развертывал, в частности, свое учение о пути духовного роста личности, или — процессе «индивидуации», или же — свою версию психологии сновидений.

Подобного рода описания, правда, уже не «психотехнические» в узком смысле слова, можно встретить и в философии. Именно так — то есть с точки зрения фиксации условий возможности трансформации «объекта» мысли — строятся, например, описания человеческих «страстей» у Декарта и у — столь близкого Выготско­му — Спинозы. Они описываются с точки зрения преобразования их (и всей духовной организации человека) в направлении овладе­ния ими (и, соответственно — «очищения интеллекта», делающего возможным «истинное познание»), в направлении полного духов­ного перерождения и освобождения человека.

Еще раньше последовательное проведение психо- и сотеро-технической точек зрения реализуется в платоновском учении о «теле» и его «умирании»⁵¹.

Парадоксальным выражением этого особого ракурса описания может служить признание того, что «страсти» и, соответственно — «тело», как они рассматриваются этими мыслителями, существуют далеко не у всех людей, но начинают существовать только для тех, кто встает на путь особой духовной работы и лишь внутри нее и в ее контексте. Иначе говоря — как мы отмечали выше, при разборе не­которых мыслей Выготского о системном характере высших пси­хических функций, сформулированных им в черновых заметках (Выготский, 1929, с. 62) — и здесь определяющими самую природу и закономерности жизни тех или иных отдельных психологических образований (у Выготского — сновидений, различных форм психо­патологии и др.) оказывается та — более широкая — рамка, внутри которой эти психологические образования выступают, а также мес­то, которое они там занимают. Такой рамкой в рассматриваемых слу­чаях выступает тот или иной тип специальной психотехнической и духовной работы, переживания (Василюк, 1984).

Исследование и практика

Главным в идее метода культурно-исторической психологии является то, что исследование должно быть непосредственно и органически включено в практическое — психотехническое — действие. И включено так, чтобы практика с самого начала и намеренно развертывалась в такой форме, которая не позволяла бы ей осуществляться без этого включенного в нее исследования. Причем это включение, или «внедрение», себя в практическое — психотехническое — действие должно в конце концов обеспечи­ваться самим же исследованием!

То есть — в противоположность основной установке естествен­нонаучного метода, состоящей, как мы отмечали, как раз в том, чтобы в конце концов получить такое знание об объекте изуче­ния, которое позволило бы исследователю реализовать в экспери­менте представление объекта, полностью исключающее всякое знание о нем и всякое познание его в качестве необходимого ус­ловия его существования, — формулируемое нами понимание метода культурно-исторической психологии ориентирует иссле­дователя на получение (на каждом шаге исследования) такого знания об объекте изучения, которое дозволяло бы развертывать такую форму практики (психотехнического действия), которая бы с необходимостью предполагала в качестве необходимого условия самого ее существования (опять же — непрерывное) получение знания о ней и ее исследование.

Иными словами, исследование в данном случае должно быть всего лишь особым образом экстериоризированной частью самой же системы психотехнического действия, внутренней функцио­нальной частью, непосредственно включенной в качестве тако­вой — части, функционального «органа» — в самую систему практического (психотехнического) действия.

При этом, как мы уже говорили, самый этот момент включе­ния исследования внутрь психотехнической практики — его осу­ществления и, соответственно, получения нового знания об этой системе практики как о единственно реально существующем це­лом, о действительной единице изучения, — самый этот факт «включенного» характера исследования в культурно-исторической психологии является «продуктивным» по отношению к жизни исследуемого объекта — соответственно тому, что исследование тут является продуктивной «ловушкой для сознания», которая, как мы разъясняли это понятие выше, «ловит» нечто, чего до того не существовало, что лишь благодаря срабатыванию этой ловушки впервые только и приводится к своему существованию.

Заметим, что с точки зрения классической культуры рацио­нальности подобного рода схема метода представляется глубоко противоречивой и потому невозможной и недопустимой.

В частности, традиционный способ мышления с необходимо­стью должен «обнаруживать» тут «дурную бесконечность» развертывания схемы метода, невозможность ее «замыкания», останов­ки движения по ней: исследование практики (включающей это исследование) предполагает исследование исследования (прак­тики, включающей это ее исследование) и т.д. до бесконечности!

Стоит, однако, только попытаться продумать стоящие за подоб­ным рассуждением допущения, чтобы поймать себя на том, что в нем, по существу, реализуется прежний способ мышления и способ представления ситуации исследования: исследование — на каждом шаге развертывания этого рассуждения — по-прежнему представля­ется совершенно внешним по отношению к исследуемому — «про­грессивно разбухающему» при этом — объекту изучения.

На самом же деле, в культурно-исторической психологии оно — именно «внутреннее». А то, что в рамках прежнего способа мышления тут с неизбежностью возникают парадоксы и апории, и указывает на то, что вместе со сменой основной схемы метода должен также сме­ниться и самый тип рациональности — самый способ мышления и представления рассматриваемой новой — «неклассической» — ситуа­ции в исследовании.

Направление движения, которое здесь намечается, а именно — построение исследования внутри особым образом организуемых пси­хотехнических практик, это направление и должно обеспечить ре­шение перечисленных выше, при анализе ситуации в современной психологии, задач, в частности — задачи аккумуляции опыта раз­личных практик и обеспечивания его передачи из одной практики в другую.

Конечно же, и в рамках психотехнической парадигмы исследования проблемы — и, быть может, даже только более трудные и важные проблемы — еще остаются, но они уже становятся дос­тупными обсуждению, и возникает надежда если не на их реше­ние, то, по крайней мере, на какую-то разработку, тогда как при естественнонаучном подходе они оказываются принципиально неразрешимыми.

Почему? Во-первых, потому, что каждая система психотехни­ческого действия, даже каждый акт осуществления такого действия оказываются предельно индивидуальными. И обычные практико-методические знания, которые получаются в одной системе, оказы­ваются в принципе непереносимыми в другую. Все оказывается предельно ситуативным. Каждый, кто участвовал в тех же тренинговых группах или в тех или иных практиках «стимуляции творчества», не может не согласиться, что происходящее там — каждый раз уни­кально, что оно происходит «здесь и теперь» и повторить его, вос­произвести невозможно. «Мастером» мы и называем человека, который предельно четко улавливает особенности ситуации и пре­дельно точно и адекватно «по ситуации» и действует.

Мастер, конечно, накапливает опыт. Когда он проведет 25 групп, он скорее всего будет действовать более эффективно, чем после проведения двух. Хотя некоторые, даже самые крупные прак­тики, отрицают это. Так, например, Роджерс в своей книге о груп­пах (Rogers, 1970) прямо говорит о том, что он — крупнейший в мире авторитет в этой области — гораздо чаще, чем начинающий «ведущий», оказывается в положении, когда не знает, что делать; и какой-нибудь начинающий «ведущий» зачастую более эффек­тивно находит выход в ситуации, чем он.

Но даже если допустить, что накапливание индивидуального опыта такого «ведущего» или участника группы и происходит, то передать этот опыт за границы непосредственных участников группы — пере­дать его через знание — оказывается невозможным. Если рассказывать о групповых занятиях тем, кто никогда не был в группе, — тем, кто никогда не имел этого опыта изнутри, то рассказ этот производит, как правило, странное впечатление. Слушатели не могут даже понять, как это серьезные люди, с серьезными задачами — вплоть до задач своего личностного развития — могут играть в эти «детские» игры. Ибо, по рассказам, группы представляются совершенно никчемным и совершенно никуда не ведущим занятием, и после того, как участ­ники рассказали, чем они занимались, кажется, что они скорее всего обманывают, с таким пафосом говоря о том, как много они получи­ли из опыта групповой работы. Если в данном случае давать обычные описания естественнонаучного типа, то есть описывать процессы в группах как естественно протекающие по определенньм законам про­цессы, то такое описание оказывается совершенно неспособным пе­редать опыт работы группы.

Однако если перейти к выработке и использованию некоторого иного типа знаний — знаний, которые выступают не в функции пассивного «отражения» жизни некоторого естественно существую­щего объекта, но—в особой инструментальной — психотехничес­кой функции, то есть знаний, существующих прежде всего внутри самой же этой психотехнической практики, знаний, позволяющих получить особого рода — «экстеризованные» в знаниях — формы существования самого изучаемого процесса, знаний, в которых со­ответствующая психотехническая практика живет и осуществляет­ся, только через них и благодаря им существуя, — то в такого типа знаниях можно уже будет не только фиксировать опыт этих практик и пытаться обеспечить его передачу, но, быть может, также — с опорой на них — пытаться решать задачу направленного развития практик.

Заключение.

На пути к конкретной психологии человека

Они подобны плющу, который подни­мается не выше деревьев, его под­держивающих, и даже часто, достигнув вершины их, спускается вниз; мне кажется, что подобно этому идет вниз, то есть спускается ниже уровня простого невежества, тот сорт учеников, который не довольствуется взглядами учителя, а подсовывает ему все, что возможно, — разрешение многих проблем, о которых он ничего не говорил и, быть может, ни­когда не думал. Эти люди пробавляются темными понятиями, с которыми можно очень удобно философствовать, очень смело говорить и бесконечно спорить;

они кажутся мне слепцами, которые хотят без вреда для себя бороться со зрячим и для этой цели сходят в самую глубь совсем темного подвала; они должны радоваться тому, что я не издаю своих принципов философии, потому что они настолько просты и очевидны, что сделай я это, я, так сказать, открыл бы окна и напустил бы света в тот подвал, куда они спустились для того, чтобы драться.

Р. Декарт (Рассуждения о методе)

Если бы мы прочли каждое слово Пла­тона и Аристотеля, то все же — без уве­ренности в собственном суждении не сделали бы и шагу далее в философии; обогатились бы только наши исто­рические сведения, а не наше знание.

Р. Декарт

(Правила для направления духа)

Разделяемый большинством исследователей творчества Выгот­ского предрассудок (который по убеждению этих исследователей является выражением действительно исторической точки зрения на его концепцию) состоит в том, чтобы рассматривать культур­но-историческую теорию как шаг на пути к чему-то другому в контексте «непрерывного прогресса психологической науки». Это могут быть отдельные идеи и достижения современной психоло­гии или же та или иная современная концепция в целом (скажем, «общепсихологическая теория деятельности» или «теория плано­мерного формирования умственных действий»). Чрезвычайно ха­рактерны в этом отношении некоторые работы, представленные в сборнике материалов конференции по Выготскому (Научное творчество Л. С. Выготского, 1981).

Между тем проницательными исследователями творчества Выготского все чаще фиксируется «неравномощность» культур­но-исторической теории и тех концепций, «ступенькой» к кото­рым она якобы является. Неравномощность — в пользу первой. Так, В.В. Давыдов (Dawydov, 1982), рассматривая отношение между культурно-исторической теорией и общепсихологической теори­ей деятельности, ставит под вопрос расхожее представление о теории деятельности как о теории, в которой основные идеи куль­турно-исторической психологии Выготского получили якобы свое современное развитие и разработку, резонно обращая внимание на то, парадоксальное с этой точки зрения обстоятельство, что в рамках этой «более развитой» теории (равно как, добавили бы мы, и в рамках других современных общепсихологических кон­цепций) не оказывается, в частности, достаточных категориаль­ных средств для адекватного анализа ее «предтечи», в силу чего в данном случае не удается применить методологический прин­цип «обратного хода», в соответствии с которым, как известно, «анатомия человека оказывается ключом к пониманию анато­мии обезьяны». Культурно-историческая теория не есть такая «обе­зьяна» на пути к какой-нибудь современной теории, но—в лучшем для них случае — она должна рассматриваться как совре­менный им «человек».

Но понимал ли сам Выготский истинное значение того, что он сделал в психологии? По-видимому, какое-то достаточно вы­сокое сознание исключительности своего вклада в психологию, глубокая и твердая убежденность в верности избранного пути, отчасти даже — миссионерская одержимость и ощущение своей «призванности», ангажированности своим делом, о котором он нередко прямо так и говорит в нарицательной форме в письмах к соратникам: «что касается нашего дела», дела, о чистоте которого он почти болезненно печется, всякую угрозу которому или неуда­чу в осуществлении которого чрезвычайно остро переживает как свою личную (письмо к А.Р. Лурия от 26 июля 1927 г. и другие, письма к А.Н. Леонтьеву от 15 апреля 1929 г. и от 2 августа 1933 г.). И рядом с этим подчас соседствуют чрезвычайно резкие суждения и оценки уже сделанного, осознание «убивающей незначи­тельности» того, что уже «успето» по сравнению с бесконечнос­тью задач (письма к А.Н. Леонтьеву, рукопись 1929 г. — см.: Выготский, 1986 и др.).

И все же поразительно, до какой степени Выготский не осоз­нает своего открытия в психологии, не отдает себе отчета в дей­ствительных масштабах произведенного им переворота в развитии психологической мысли, насколько подчас робко и нерешитель­но проводит он свои самые оригинальные идеи, пытаясь во что бы то ни стало «вписать» их в довольно плоские и примитивные рамки традиционного психологического мышления своего време­ни, не решаясь до конца порвать с живущими в психологии пред­рассудками и подчас обессмысливающими его самые смелые построения штампами массового сциентистского сознания, толь­ко по привычке и в силу давно утраченной живой философской культуры мысли, доходящего до вопиющей безграмотности и вос­производящего самые вульгарные и допотопные схемы и пред­ставления, нередко прямо-таки парализующие мысль самого Выготского.

Даже у Выготского, как видим, существовали «ножницы» меж­ду его «реальным философствованием» внутри революционной практики его работы как исследователя и его специальной и пря­мой методологической рациональной рефлексией.

Естественно, ограниченность последней — в силу ее реальной сцепленности и замыкания на практику работы, ее управляюще­го действия по отношению к последней — не оставалась без по­следствий и для самой этой исследовательской и психотехнической практики. Известный разрыв между практикой своей исследова­тельской работы и методологическими схемами ее рефлексии Выготский подчас остро ощущал. Это одна из интимнейших тем его размышлений.

Порой ему как будто бы даже было совершенно ясно, что ос­новные черты той новой психологии, которая отчасти уже была реализована в его собственной концепции и практике его рабо­ты, еще скрыты от адекватного методологического понимания, что тот «Капитал», о необходимости создания которого для пост­роения психологии нового типа он так проницательно и глубоко говорил в своей ранней работе «Исторический смысл психологи­ческого кризиса», все еще не написан. Он, однако, твердо верил, что рано или поздно он будет написан, и не терял надежды дове­сти свою мысль до этой критической точки — точки самого ради­кального переворота во всем строе психологического мышления, точки, знаменующей, по сути, разрыв со всей предшествующей психологической традицией и начало некоторой совершенно но­вой линии развития психологии из совершенно нового начала.

Можно понять упование Выготского на «правильное понима­ние» его концепции — упование исследователя, практически не понятого современниками, во многом именно из-за отсутствия, и не только у них, но и у самого Выготского (а также, добавим мы, вообще в методологической культуре — и того времени, и целые десятилетия спустя!) — отсутствия методологических пред­ставлений и средств рефлексии, адекватных и, если можно так выразиться, равномощных самой уже реализуемой исследователь­ской и практико-методической работе.

Большинство классических работ зрелого Выготского в этом от­ношении — потрясающий исторический документ, живая стено­грамма истории психологии двадцатого столетия — «большой истории» психологии, ее истории по самому крупному счету, и—в самый критический, переломный момент ее развития, знаменую­щий переход к совершенно новой и до сих пор еще по-настоящему не только не освоенной, но и не опознанной формации психологи­ческого мышления, формации, в рамках которой de facto существу­ет современная психология — коль скоро этот переход для нее уже завоеван культурно-исторической теорией Выготского, но которого она еще практически не ощутила, не сделала для себя необходимых выводов и реально продолжает существовать во многом так, как если бы его вовсе и не было, как если бы «ничего не случилось».

В рукописи Выготского конца 1929 года, которая самим Вы­готским, по-видимому, не предназначалась для печати и пред­ставляет собой ряд черновых набросков и заметок к его центральной работе «История развития высших психических функций», после резюме первой ее части, через которую красной нитью проходит обсуждение задач и отличительных черт конкретной психологии человека, автор делает невероятное для современного читателя заявление: «Моя история культурного развития, — пишет он, — [есть только] абстрактная [!] разработка конкретной психологии» (Выготский, 1986, с. 60).

Это заявление действительно невероятно, ибо оно сделано в то время, когда главное детище Выготского — его культурно-ис­торическая теория — в основном уже завершила свое становление. Она приняла, по существу, ту свою зрелую и классическую фор­му, в которой мы знаем ее и сегодня.

Заявление это, содержащее прямую и решительную оценку Выготским своей концепции только как переходной и во многом еще компромиссной формы реализации идеи конкретной психо­логии человека, не только свидетельствует об исключительной свободе и критичности Выготского в оценке своей работы (и в этом отношении — по глубине и радикальности мысли — оставляет далеко позади всех, даже самых смелых своих критиков), но намечает также и то направление, в котором видел Выготский «генеральную линию» и перспективу дальнейшего развития своей культурно-исторической психологии.

Направление это можно было бы определить, прежде всего, как радикальное преодоление «академизма» традиционной пси­хологии, как решительный отказ от классической естественнона­учной парадигмы исследования, в рамках которой — как мы уже говорили — исследователь, по сути дела, обречен на то, чтобы всякий раз создавать — в рамках особой инженерно-технической деятельности — «эксперимента» — определенные искусственные условия, при которых только становится возможной реализация заданного в модели — идеального и законосообразно живущего — «природного» объекта изучения, — объекта, который в сопостав­лении с реальными «объектами» практик — будь то практика обу­чения или воспитания, психотерапии или психологического консультирования (сравни: «педологическая клиника детства» у Выготского) — оказывается всегда только своего рода «вырож­денным» искусственным лабораторным «препаратом» — чрезвы­чайно далеким от реальной жизни случаем.

Это направление, далее, можно было бы охарактеризовать как переход к совершенно новому типу исследования, которое — в силу фундаментальных особенностей своего «объекта» — культур­но-исторического и развивающегося объекта, — равно как и вы­текающих из этого принципиально новых требований метода — экстериоризации и анализа, — само должно осуществляться в рам­ках и в форме того или иного психотехнического действия, или — возможно даже — целой психотехнической практики, выступая при этом в качестве необходимого ее «органа», обеспечивающего развертывание этой практики, ее реализацию, воспроизведение и, возможно, также — ее направленное развитие.

Остается лишь заметить, что подобного рода проект радикаль­ной перестройки психологии остался во многом нереализованным не только в рамках культурно-исторической теории Выготского, но и вообще — в последующем развитии психологии.

Мы закончим воспроизведением приведенных в свое время А.Н. Леонтьевым (Леонтьев, 1967, с. 29—30) маргиналий Выгот­ского на полях тома истории философии К. Фишера, посвящен­ного Декарту.

К. Фишер пишет: «...В преобразовании (системы идей) разли­чаются свои прогрессивные ступени, на важнейшие из которых мы сейчас укажем. На первой ступени, составляющей начало, руководящие принципы преобразовываются по частям».

Пометка Выготского на полях: «Мое исследование!»

«Но если, — продолжает К. Фишер, — несмотря на эти изме­нения в основаниях системы, задача все-таки не разрешается, то нужно подняться на вторую ступень и заняться полным преобра­зованием принципов...»

Пометка Выготского: «Задача будущего».

«Если преследуемая цель на новом пути все еще не достигнута... Тогда должно сделать задачу разрешимой через изменение основ­ного вопроса, преобразование всей проблемы: такое преобразо­вание есть переворот или эпоха».

Пометка Выготского: «Задача отдаленного будущего».

Этот своеобразный документ, справедливо замечает А.Н. Ле­онтьев, не только свидетельство внутренней научной скромности Л.С. Выготского, но и свидетельство его необыкновенной способ­ности думать в плане больших перспектив науки. Нельзя не при­соединиться к заключающим этот комментарий словам А.Н. Леонтьева: «Сейчас в психологии это еще более необходимо, чем когда бы то ни было прежде».

Позволим воспроизвести соответствующий абзац работы К. Фи­шера полностью:

«Но и в преобразовании (системы) различаются свои прогрес­сивные ступени, на важнейшие из которых мы сейчас укажем. На первой ступени, составляющей начало, руководящие принципы преобразовываются по частям, чтобы они соответствовали своей задаче.

Этим достигается крайняя граница школы, и еще вопрос, при­надлежит ли совершенный прогресс школе или нет.

Но если, несмотря на эти изменения в основаниях системы, задача все-таки не разрешается, то нужно подняться на вторую ступень и заняться полным преобразованием принципов; в этом случае уже нет сомнения, что старая школа совершенно оставлена.

Если преследуемая цель на новом пути все еще не достигнута, то очевидно, что недостаток, то есть как бы ошибки вычисления, следует искать не только в формулировке принципов, но и в са­мой задаче, в постановке последней, так сказать, в данных вы­числения. Тогда должно сделать задачу разрешимой через изменение основного вопроса, через преобразование всей проблемы: такое преобразование есть переворот или эпоха».

Используя эту, остановившую на себе внимание Выготского, схему движения систем мысли К. Фишера, можно задать два воп­роса: 1) по отношению к какой предшествующей системе (и в каком плане, измерении ее) выстраивает свою оппозицию, са­моопределяется сам Выготский? и 2) как располагается (локали­зуется) по отношению к этапам, намечаемым этой схемой, последующая история психологии?

Пытаясь ответить на первый из этих вопросов, следовало бы особо подчеркнуть, что это не была (как то не раз отмечал и сам Выготский — см., к примеру: Выготский, 1927, с. 381 и др.) оппо­зиция тем или иным конкретным психологическим предметам или даже — психологическим направлениям или школам: интроспекционизму или бихевиоризму, рефлексологии или гештальтпсихологии и т.п., или это была оппозиция не самим по себе этим течениям как таковым, в их прямом предметном содержании, но — оппозиция стоящим за ними системам мысли или, по су­ществу, некой одной, как на то указывал и Выготский, системе мысли. Это была оппозиция определенному, реализуемому эти­ми течениями, способу мышления, или типу методологии.

Как мы пытаемся показать в данной работе, та предшествую­щая формация мышления, которой культурно-историческая тео­рия реально составляет оппозицию и альтернативу, есть традиционное естественнонаучное мышление и, соответствующий естественнонаучному подходу, тип методологии исследования.

Обращаясь ко второму вопросу, то есть пытаясь «заполнить» соответствующие ячейки, места в намечаемой К. Фишером функ­циональной схеме перехода от одной формации мысли к другой и принимая приведенную выше локализацию в этой схеме самим Выготским собственной теории, как она сложилась ко времени смерти ее автора, приходится признать, что вся последующая история развития психологии до сих пор не выходила за пределы второй фазы преобразования предшествующей формации мыш­ления, по существу не затрагивая самой формулировки исходной задачи.

Х (предшествующая система мысли)

А (первая фаза преобразования: «культурно-историческая те­ория»)

В (последующее развитие культурно-исторической теории в психологии)

С (данная работа)________________________

У... (последующая за культурно-исторической теорией эпоха мысли)

Намечаемая в данной работе радикальная переформулировка исходной задачи исследования состоит, как мы отмечали, в том, чтобы с самого начала строить исследование таким образом, что­бы знание, получаемое в нем, позволяло развертывать такую форму психотехнической практики (последняя является «объектом», к которому относится, о котором вырабатывается данное знание), которая с неизбежностью предполагала бы это знание и достав­ляющее его исследование в качестве необходимого условия само­го своего существования и развития.

Иначе говоря, задача состоит в развертывании такого типа исследования, которое входило бы в качестве органа в тело само­го изучаемого в нем «объекта».

Культурно-историческая теория Л.С. Выготского (как и всякая большая теория) подобна городу.

Городу, в котором есть широкие новые проспекты и старин­ные узкие, известные лишь старожилам, улочки, есть шумные и людные площади и тихие и пустынные скверы, большие совре­менные здания и маленькие, доживающие свой век дома.

Возможно, отдельные его части располагаются не в одном плане, но тогда как одни поднимаются над землей, другие уходят под землю и вовсе не видны. По сути дела, это как бы еще один, второй город, находящийся с первым, наземным, в тесных и слож­ных, но для многих глаз совершенно незримых связях. И над всем этим еще ходит солнце, а по ночам стоят звезды. Иногда проно­сятся смерчи и ураганы, порой подолгу идут дожди и «небо туча­ми закрыто». Ни на минуту не прекращаясь, бурлит жизнь, праздники сменяются буднями. Город меняется, растет и пере­страивается: сносятся целые кварталы, на новое место перекоче­вывает его центр и т.д.

Если прибегнуть к такому сравнению — наша книжка о куль­турно-исторической психологии — это путеводитель всего лишь по одному, и должно быть, одному из самых коротких и прямых маршрутов, — маршруту, который пролегает по большей части по главным и хорошо известным улицам и площадям.

Путеводитель, который, возможно, будущим исследователям будет напоминать средневековые карты мира — не только тем, что он выполнен в «эгоцентрических» координатах, где «пуп земли» — всегда то место, где стоит сам картограф, но также и тем, насколько неточным, искаженным, а подчас — фантастичным окажется он в изображении отдельных кварталов и картины города в целом.

Даже и выбранный маршрут приходится проделывать быст­ро, в основном даже не пешком, а в автомобиле, едва поспевая крутить головой, только догадываясь, что рядом — и слева, и справа — проходят другие улицы и маршруты, сокрушаясь, что, быть может, как раз самое интересное и важное — то, чем живет сам город и чем он славится среди других городов, остается где-то в стороне.

Культурно-историческая теория Выготского сегодня — это странный, не похожий на обычные города, город. Он одновре­менно живой, очень молодой и современный и — старый, пол­ный руин и наполовину занесенный пылью и пеплом. Город, который бурно растет и строится и в котором ведутся археологи­ческие раскопки. Город, многие улицы которого еще даже не на­званы, а главная площадь — как будто бы надежно скрыта от чужого взгляда. Город, история которого хранит много тайн. Го­род, у которого большое будущее. Город, которому суждено еще стать не только местом паломничества, но и столицей.

литература

1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23

2. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. 1.

3. Бахтин М.М. К методологии гуманитарных наук // Бахтин М.М. Эс­тетика художественного творчества. М., 1979. С. 361—373. (Есть переизда­ния.)

4. Борхес Х.Л. Юг. М., 1984. 176 с.

5. Василюк Ф.Е. Психология переживания. Анализ преодоления крити­ческих ситуаций. М.,1984. 200 с.

6. Выгодская Г.Л., Лифанова Т.М. Лев Семенович Выготский // Всесоюз­ная конференция «Актуальные проблемы истории психологии». Ереван, 1984. С. 111-115,

7. Выготский Л.С. К психологии и педагогике детской дефективности // Собрание сочинений: В 6 т. М., 1983. Т. 5. С. 62—84.

8. Выготский Л.С. Психология искусства, 2-е изд. М., 1968. 576 с. (Есть переиздания.)

9. Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса // Собрание сочинений: В 6 т.М., 1982. Т. 1. С. 291-436.

10. Выготский Л.С. Проблема культурного развития ребенка // Педоло­гия. 1928. № 1. С. 58—77. (Есть переиздания.)

11. Выготский Л.С. История развития высших психических функций // Собрание сочинений: В 6 т. М., 1983. Т. 3. С. 5—222. (Есть переиздания.)

12. Выготский Л. С. Диагностика развития и педологическая клиника труд­ного детства//Собрание сочинений: В 6т. М., 1983. Т. 5. С. 257—311.

13. Выготский Л. С. Проблема сознания // Собрание сочинений: В 6 т. М., 1962. Т. 1. С. 156-167.

14. Выготский Л.С. Мышление и речь // Собрание сочинений: В 6 т. М., 1982. Т. 2. С. 5—361. (Есть переиздания.)

15. Выготский Л.С. Проблема умственной отсталости // Собрание сочи­нений: В 6 т. М., 1983. Т. 5. С. 231-256.

16. Выготский Л. С. Из записных книжек Л.С. Выготского // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1977. № 2. С. 89—95. (См. в настоящем сборнике.)

17. Выготский Л. С. Из записных книжек Л.С. Выготского // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1982. № 1. С. 60—67. (См. в настоящем сборнике.)

18. Выготский Л.С. [Конкретная психология человека] // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1986. № 1. С. 51—64. (См. в настоящем сборнике.)

19. Давыдов В.В. Значение творчества Л.С. Выготского для современной психологии // Советская педагогика. 1982. № 6. С. 84—87.

20. Декарт Р. Метафизические размышления // Декарт Р. Избранные философские произведения. М., 1950. (Есть переиздания.)

21. Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950. 712 с.

22. Зинченко В.П. Идеи Л.С. Выготского о единицах анализа психики // Психологический журнал. 1981. №2. С. 118—133.

23. Зинченко В.П., Мамардашвили М.К. Изучение высших психических функций и эволюция категории бессознательного // Развитие эргоно­мики в системе дизайна: Тезисы докладов Всесоюзной конференции. Боржоми, 1979. С. 270-282.

24. Зинченко В.П., Мамардашвили М.К. Проблема объективного метода в психологии // Вопросы философии. 1977. № 7. С. 109—125. (Есть пере­издания.)

25. Иванов В.В. Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976. 302 с.

26. Кант И. Трактаты и письма. М., 1980. 709 с. (Есть переиздания.)

27. Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. (Есть переиздания.)

28. Кун Т. Замечания на статью И. Лакатоса // Структура и развитие нау­ки. М.. 1978. С. 270-283.

29. Лакатос И. Доказательства и опровержения. М., 1967.

30. Лакатос И. История науки и ее исторические реконструкции // Струк­тура и развитие науки. М., 1978. С. 203—269. (Есть переиздания.)

31. Лакатос И. Ответ на критику // Структура и развитие науки. М., 1978. С. 322-333.

32. Левина Р.Е., Морозова Н.Г. Воспоминания о Л.С. Выготском //Дефек­тология. 1984. № 5. С. 81—86.

33. Леонтьев А.Н. Л.С. Выготский // Леонтьев А. Н. Избранные психоло­гические произведения: В 2 т. М., 1983. Т. 1. С. 18—21.

34. Леонтьев А.Н. Об историческом подходе в изучении психики челове­ка// Психологическая наука в СССР. М., 1959. Т. 1. С. 9—44. (Есть пере­издания.)

35. Леонтьев А.Н. Борьба за проблему сознания в становлении советской психологии // Избранные психологические произведения: В 2 т. М., 1963. Т. 1.С. 22-30.

36. Леонтьев А.Н. О творческом пути Л.С. Выготского (вступительная ста­тья) // Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1982. Т. 1. С. 9—41.

37. Лифанова Т.М. Библиография трудов Л.С. Выготского // Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1984. Т. 6. С. 360-375. (Есть пере­издания.)

38. ЛурияА.Р. Этапы пройденного пути. М., 1982. 184 с. (Есть переиздания.)

39. Мамардашвили М.К. Анализ сознания в работах Маркса // Вопросы философии. 1968. № 6. С. 14—25. (Есть переиздания.)

40. Мамардашвили М.К. Обязательность формы // Вопросы литературы. 1976. № 12. С. 134—137. (Есть переиздания.)

41. Мамардашвили М.К. Классический и неклассический идеалы рацио­нальности. Тб., 1984. 82 с. (Есть переиздания.)

42. Наидиффер Р. Психология соревнующегося спортсмена. М., 1981.

43. Научное творчество Л.С. Выготского и современная психология. М., 1981.

44. Переписка М.М. Морозова с Б.Л. Пастернаком по поводу перевода шекспировских трагедий // Мастерство перевода. 1969. М., 1970. (Есть переиздания.)

45. Печчеи А. Человеческие качества. М., 1985. 312 с.

46. Пузырей А.А. Психология личности и психотерапевтическая практика // Материалы V Всесоюзного съезда Общества психологов СССР. М., 1983. (См. в настоящем сборнике.)

47. Пузырей А.А. Психотехническое действие как единица анализа в пси­хологии творчества // Методологические проблемы организации проек­тирования. М., 1986. (См. в настоящем сборнике.)

48. Пузырей А.А. «Герника» Пикассо: опыт психологического анализа, (депонированная рукопись), 1986. (См. в настоящем сборнике.)

49. Радзиховский Л.А. Список работ о Л.С. Выготском // Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1984. Т. 6. С. 381-393.

50. Розин В.М. Опыт изучения научного творчества Галилео Галилея // Вопросы философии. 1981. № 5. С. 73—85.

51. Сартр Ж.-П. Очерк теории эмоций // Психология эмоций. Тексты. М., 1984. С. 120—137. (Есть переиздания.)

52. Спиноза Б. Трактат об усовершенствовании разума // Спиноза Б. Из­бранные произведения. М., 1957. Т. I. 631 с. (Есть переиздания.)

53. Стеценко А.П. Выготский и проблема значения // Научное творчест­во Л.С. Выготского и современная психология. М., 1981. С. 148—151.

54. Тутунджян О.М. Труды Л.С. Выготского в Северной Америке // На­учное творчество Л.С. Выготского и современная психология. М., 1981, С. 158-161.

55. Фридрих И. История письма. М.. 1930.

56. Фуко М. Слова и вещи. М., 1977. 488 с. (Есть переиздания.)

57. Холопова В.Н., Холопов Ю.Н. Антон Веберн. Жизнь и творчество. 1984. 319 с.

58. Цзен ff.B., Пахомов Ю.В. Психотехнические игры в спорте. М., 1985. 161 с.(Есть переиздания.)

59. Щедровицкий Г.П. Общая идея метода восхождения от абстрактного к конкретному // Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании. М., 1975. С. 161—169. (Есть переиздания.)

60. Adorno Th. Einleitung in die Musiksoziologie. Fr./M., 1962. (Есть русский перевод.)

61. Children's Learning in the «Zone of Proximal Development» / Ed. B. Rogoff & J.V. Wertsch. San Francisco, 1984.

62. Davydow V.V. — In: Levitin K. One is not born a Personality. Moscow, 1982. (Есть русский перевод.)

63. Dobkin S.F. — In: Levitin K. One is not born a Personality. Moscow, 1982. (Есть русский перевод.)

64. Hentig Н. Magier oder Magister? Uber die Einheit der Wissenschaft im Verstadigungsprozess. Stuttgart, 1972.

65. Jung C.G. Psychologic und Alchemie. Zurich, 1944.

66. Lewin K. Gesetz und Experiment in der Psychologie. В., 1927. (Есть рус­ский перевод.)

67. Lev/in K. Psychoanalysis and topological Psychology // Bulletin of Menninger Clinic. Vol. 1. N. 6. 1937.

68. Rogers С. On encounter Groups. N.Y., 1970. (Есть русский перевод.)

69. Schedrovilsky G.P. — In: Levitin K. One is not born a Personality. Moscow, 1982. (Есть русский перевод.)

70. Wertsch J.V. Vygotsky: the social formation of Mind. Cambr., Mass., L., 1985.

1 «Вся история психологии есть борьба за психологию в психоло­гии» — заметил Выготский в одной из своих записных книжек (Выготский, 1977, с. 95). «Психология гуманизируется», — писал он в работе 1929 года (Выготский, 1986, с. 62).

2 Данная мысль Бахтина стоит в поразительной близости к основно­му тезису самого Выготского при обсуждении им сути психологи­ческого кризиса (Выготский. 1962, с. 381). См. ниже.

3 В высоком, свойственном самосознанию самого Выготского, смыс­ле. См. в письме Выготского к ученикам (Левина, Морозова, 1964).

4 Вопрос, однако, как мы увидим, состоит здесь также и в том, нужно ли хотеть этого, имеет ли это для нас смысл, может ли это дать нам действительное понимание отстоящего от нас во времени текста.

5 Подобно тому, как, по мысли самого А. Эйнштейна, если специаль­ная теория относительности рано или поздно неизбежно была бы создана и без него, то общая — была выражением всей уникально­сти его мыслительной и, шире —духовной организации и, не по­явись он на свет, возможно, также никогда бы не родилась.

6 Заметим, что именно такого рода требования к «чтению» и, соответственно, представление о сути «понимания» выставлялись самим Выготским в его ранней работе «Гамлет» (см. с. 341—364).

7 В данном месте мы используем некоторые мысли, высказанные в докладе на симпозиуме по психологии творческого мышления (1984) С.В. Табачниковой.

8 Строго говоря, такое описание вообще едва ли возможно. Нам в данном случае важно подчеркнуть, что оно «располагается» вне рамок действия.

9 Намечаемый подход к анализу и пониманию культурно-историчес­кой теории Выготского не является, конечно, чем-то совершенно новым и неизвестным для методологии исторического исследова­ния как таковой (см., к примеру: Коллингвуд, 1980). Однако «исто­рические» исследования в психологии и — что нас интересует ближайшим образом—анализ культурно-исторической концепции выполнялись до сих пор почти исключительно в рамках историографического подхода, не поднимаясь по сути дела даже до уровня собственно теоретической истории традиционного типа. Деятельностно же ориентированный подход вовсе неизвестен историко-психологическим исследованиям.

10 Возвращаясь теперь к вопросу об истории психологии, следует за­метить, что, строго говоря: история у истории психологии (подобно тому, как и история психологии) появляется только там и тогда, где и когда предпринимается попытка осуществления некоторого спе­циального социо- и культуротехнического действия по отношению к сфере историко-психологических исследований и разработок, или, быть может — по отношению к самой психологии, несамостоятель­ной «частью» которой (органом ее развития) является история пси­хологии.

11 В свете сказанного вопрос: есть ли история у современной психо­логии — не только не предполагает само собой разумеющегося положительного ответа, но, напротив, с необходимостью влечет ответ резко отрицательный. Прежде всего потому, что сегодня нет и, по-видимому, в ближайшее время не может появиться необходи­мая глобальная программа построения новой психологии и, соответственно, задача проектирования и реализации соответствующего социо- и культуротехнического действия в сфере психологии. От­сюда: история современной психологии как методологическая проблема.

12 В случае Выготского, как мы увидим, в случае его анализа кризиса в психологии «вектор» перестройки психологии был задан, по крайней мере, в форме совокупности «требований» к «новой пси­хологии», то есть в форме «задачи» — в смысле Н. Гартмана — ее построения.

13 То же самое можно сказать и о других областях современной пси­хотехнической практики, в частности — психотерапии. Так, поло­жим, до тех пор, пока человек не побывал в роджерианской группе и не получил непосредственного опыта участия в ней, никакое, са­мое лучшее описание этого опыта — пусть бы выполненное даже самим К. Роджерсом, — как выясняется, не дает и не может дать адекватного представления о роджерианской терапии.

14 Увидел наутро некий шах на крыше своего дворца неизвестно как попавшего туда пастуха-бедуина. Кликнул стражников. Наглеца привели пред царские очи. И спросил царь: «Что делаешь ты на крыше дворца моего?» — «Ищу потерявшегося верблюда!» — отве­чал бедуин. «Не бессмысленно ли искать на крыше дворца верб­люда, потерянного в пустыне?» — «Не менее бессмысленно, — отвечал пастух, —чем искать бога, сидя на престоле!» (Д. Руми).

15 «Для меня служит большим утешением, что я имею такого сотова­рища по заблуждению» (Галилей. Беседы. День третий).

16 Свидетельство тому — чрезвычайно серьезное отношение к этим его исследованиям со стороны крупнейших физиков того времени, в частности Вернера Гейзенберга, который настоятельно совето­вал своим ученикам, коль скоро они хотят по-настоящему пони­мать то, что делают, внимательнейшим образом штудировать методологические трактаты К. Левина.

17 «Особенно удивительным оказывается то, что заблуждение, как вы увидите, кроется под весьма легким покрывалом, и одного порыва ветерка достаточно, чтобы его поднять и сдуть, лишив вопрос вся­кой таинственности и неясности» {Галилей. Беседы. День шестой).

18 В свое время мы пытались показать это в выступлении по докладу Б.В. Зейгарник о принципах построения эксперимента в школе К. Левина на факультете психологии МГУ.

19 «Мне столько раз приходилось видеть, как на этом месте спотыка­лись даже сведущие люди» (Галилей. Беседы. День пятый).

20 «Он не хотел говорить об этом подробнее, опасаясь, как бы выска­зываемые им новые взгляды, многократно возбуждавшие негодо­вание, не зажгли нового пожара; впрочем, если кто-либо пожелает заняться этим вопросом, то он сам сможет удовлетворить свою любознательность, руководствуясь доктриной, изложенной в насто­ящем трактате» (Галилей. Беседы. День четвертый)

21 Здесь, конечно, нужно сделать оговорку, что все это касается дей­ствительно экспериментальной психологии в строгом смысле этого слова, поскольку в психологии экспериментами зачастую называ­ют исследования, которые экспериментальными в строгом смысле не являются. Удивительно при этом только то, что подобного рода неточности допускали нередко исследователи, которые прекрасно знали, что такое эксперимент, и, вроде бы, должны были понимать, что их исследования — нечто совсем иное. Это — и К. Дункер, и наш Выготский, и, что особенно невероятно — К. Левин. Столь си­лен был гипноз сциентистской идеологии.

22 Эта задача, как известно, состоит в том, чтобы найти способ разру­шить «неоперируемую опухоль желудка» с помощью неких Х-лучей, которые при определенной интенсивности способны разрушать органические ткани, — разрушить, не прибегая к операции и не по­вреждая при этом здоровых тканей.

23 Нельзя не предупредить читателя, что как раз эта страница вар­варски изуродована «редакторами» при публикации работы в со­ставе первого тома собрания сочинений Выготского. Нельзя не признать также с горечью, что и вообще это — единственное до сих пор, широко тиражируемое ныне и даже — что особенно ужас­но — интенсивно переводимое на другие языки — издание в тек­стологическом отношении не выдерживает никакой критики. Читатель и не подозревает, что, работая с ним, он никогда не может быть уверен, что держит в руках аутентичный текст Выготского, а не оглупляющую Выготского конъюнктурную отсебятину горе-редак­торов. Остается только завидовать тому же Бахтину, собрание сочи­нений которого издается ныне группой действительных энтузиастов и знатоков его творчества с образцовой добросовестностью и тща­нием, достойными имени выдающегося мыслителя. Приходится признать, что Выготскому такое издание — если оно вообще те­перь возможно при катастрофической судьбе его рукописного на­следия — по крайней мере, в обозримом будущем явно не грозит. (Примечание 2003 года.)

24 За истекшее со времени первой публикации этого текста время ряд таких документов был опубликован прежде всего в составе биографии Выготского, написанной его дочерью Гитой Львовной Выгодской, а также в Вестнике Моск. ун-та. Серия 14, Психология. 2004. № 3.

25 Впрочем, в случае музыки подобного рода (не всегда зафиксиро­ванный в документах) индикатор, в принципе, также имеется. Это— даже не столько письма или публичные высказывания о своих со­чинениях автора (даже когда они — искренни), но прежде всего, конечно, характер авторского исполнения, особенно — в случае выдающегося исполнителя-автора.

26 «Мир не создан однажды и навсегда, а заново создается каж­дый миг» (Джалаледдин Руми) (см.: Фиш Р. Джалаледдин Руми. М., 1985. С.44).

27(но не автоматически—творчество: «человек искомый» сам подо­бен стихотворению — удача и дар!)

28 Ср. сходные мысли о природе вещей искусства в работах М.К. Мамардашвили (Мамардашвили, 1976 и др.).

29 Что такой вопрос стоит внутри сознания нравственно самоопре­деляющегося в сфере искусства человека, выразительно свиде­тельствует, например, реплика А. Веберна из его письма А. Бергу (Веберн,1975,с. 85).

30 Понятное дело, что само по себе это обращение к анализу истории науки в данном случае не означает принадлежности исследовате­ля к неокантианской традиции (см. далее).

31 Вообще говоря, характер кризиса и способ намечаемого его пре­одоления в историческом плане не обязательно оказываются жест­ко и однозначно связанными. Возможны случаи, когда собственно внутрипредметный разрыв может сниматься через выход в план методологической работы. Однако известны попытки и прямо про­тивоположного характера: когда, по сути, межпредметный конф­ликт исследователь пытается преодолеть за счет внутрипредметной работы. Во всяком случае, в истории психологии (в силу отсутствия подчас адекватной рефлексии ситуации) такого рода по­пытки нередки, хотя, по крупному счету, они с самого начала и обречены на неудачу.

32 Таким образом, в плане методологическом Выготским реализует­ся, по существу, тот же схематизм и ход мысли, что в плане соб­ственно предметно-психологическом — и в понимании идеи метода исследования, и в представлении об особом отношении между ис­следованием «объекта» и его существованием, между знанием и объектом изучения. Иначе говоря, тут мы имеем дело с некоторой универсалией той новой культуры мышления, носителем которой был Выготский.

33 Строго говоря, с «чем-то», что еще только предстоит превратить в такие «объекты» и для превращения чего в эти психологические «объекты изучения» только еще предстоит изыскать условия воз­можности.

34 Практик, пока что лежащих принципиально вне научной психоло­гии и не могущих лежать внутри нее и в этом смысле — «парапсихологических».

35 Следует, правда, еще раз заметить, что сами эти практики оказы­ваются для новой психологии лежащими уже не вне психологии и психологического исследования, но внутри них— выступают фор­мой и рамками собственно психологического исследования, то есть оказываются, по сути дела, не только связанными и соотнесенны­ми с ситуациями собственно исследования, но и — совпадающи­ми с ними.

36 Здесь и далее мы, по существу, переходим к рассмотрению неко­торых элементов «Философии техники», как ее обозначали старые авторы, — области мало разработанной, особенно в том ее инстру­ментальном ракурсе, который намечается в данном месте Выгот­ским. По необходимости мы останавливаемся лишь на тех ее отдельных точках, которые так или иначе затрагиваются самим Выготским.

37 Особенно наглядно это показано на одной из схем в рукописи 1929 г. См.: Выготский, 1986, с. 56.

38 Почему даже и само это слово — «процесс» — следует употреб­лять тут уже только условно, ибо ведь у нас нет никаких других схем для изображения процесса, кроме «естественных».

39 «Натуральные» психические функции, по Выготскому, стало быть, в отличие от высших — «культурных», специфицируются, прежде все­го, тем, что не включают в свою структуру психотехнического дей­ствия. Именно это, а не оценка по параметру «социальности» или «культурности» в смысле содержания и формы этих психических функций задает их «по понятию». В силу этого становится очевид­ной несостоятельность основных ходов в последующей критике понятия «натуральных» психических функций у Выготского в отечественной психологии (см., например: Зинченко, 1939; Леонтьев, 1959).

40 Доводя эту мысль до конца, следовало бы сказать даже — сколь бы неожиданным и невероятным ни казался этот тезис, —что «психи­ка» человека—собственно человеческие формы психической жизни, то есть «высшие психические функции» по Выготскому—есть все­гда уже и «психотехника», своя собственная психотехника, то есть «психика» человека всегда уже содержит— в качестве своего внут­ренне необходимого, «неотторжимого» компонента — некую изна­чальную и имманентную «психотехнику». Иначе говоря, собственно человеческая «психика» — по своей внутренней конституции, по самой своей «природе» — есть всегда уже «работа с психикой» и прошедшая сквозь горнило этой работы — «проработанная», или «вареная», как сказал бы Леви-Стросс, — психика.

41 Хотя, если быть достаточно строгим, то — как и в случае понятия процесса — здесь только условно можно говорить о «чем-то» раз­вивающемся, но следовало бы говорить лишь о задаваемых актами организации своеобразных «тактах развития». Именно они есть тут действительно существующие единицы.

42 Теперь, правда, мы понимаем, что с прогнозами нужно быть осто­рожным и, того и гляди, сказав, что они «не должны были бы про­изойти», мы опять можем изменить траекторию истории!

43 Фактически, конечно, конституируемый в самом этом анализе «объект» уже только условно можно называть таким словом. Во всяком случае, это уже не «объект» в классическом естественно­научном смысле, ибо в случае «неклассической» ситуации иссле­дователь уже ни при каких условиях не способен занять по отношению к своему объекту чисто внешнюю позицию.

44 Это, оказывается такое знание, по отношению к которому, в част­ности, не удается удержать основных характеристик понятия «фе­номен» (Мамардашвили, 1965), вводимого и значимого, стало быть, лишь по отношению к рациональному в классическом смысле знанию и, соответственно, классической формации рациональ­ности.

45 Мы помним оговорку, сделанную выше.

46 См. «Выступление в дискуссии по проблеме эксперимента в шко­ле К. Левина», помещенное в этом сборнике, а также материалы самой дискуссии, опубликованные в «Вестнике МГУ».

47 История самого естествознания, правда, знает немало примеров того, как подобного рода «артефакты» давали начало многим важ­ным открытиям.

48 Заметим, что то же самое можно было бы повторить и в отношении понятия «интериоризации» (ср. сам Выготский в рукописи 1929 г.:

«Конечно, переход извне внутрь трансформирует процесс» (Выготский, 1986, с. 54)).

49 Что имеет место и в случае (культурно-) «исторической психоло­гии», по Выготскому, где анализируются всегда нынешние, налич­ные сейчас формы высшей психической жизни человека, хотя и с точки зрения их детерминации, организации культурными приема­ми и средствами, выработанными, возможно, в очень далеком про­шлом истории культуры и человеческого общества. В данном случае их анализ (как и в случае их психоанализа в узком смысле) может и даже, как правило, должен изменять и перестраивать течение ана­лизируемых процессов, изменять организацию и, стало быть, тип регуляции анализируемого психотехнического действия.

50 Что имеет место в так называемой «исторической психологии» в традиционном смысле слова.

51 В отличие от чрезвычайно детально проанализированного учения Платона о душе, его — не менее интересное и важное — учение о теле до сих пор еще не стало предметом специального и серьез­ного разбора.