Взгляды Чаадаева. Первое «Философическое письмо».
Для понимания творчества Чаадаева следует учитывать пережитые им кризисы личности. «В годы до 1823-го у Чаадаева произошел первый духовный кризис — в сторону религиозную. Чаадаев, и до того времени много читавший, увлекся в это время мистической литературой; особенное влияние имели на него сочинения Юнга Штиллинга. Здоровье его пошатнулось вследствие чрезвычайной духовной напряженности, и ему пришлось уехать за границу для поправления здоровья, где он оставался до 1826-го года (что его спасло от гибели, так как он был чрезвычайно близок с самыми видными декабристами). По возвращении из-за границы Чаадаев был арестован, но вскоре освобожден и смог вернуться в Москву, где он пережил второй кризис — на несколько лет он сделался совершенным затворником, весь уйдя в очень сложную мыслительную работу. В эти годы (до 1830-го года) полнейшего уединения у Чаадаева сложилось все его философское и религиозное мировоззрение, нашедшее (в 1829-м году) свое выражение в ряде этюдов, написанных в форме писем».
В 1829—1831 создает своё главное произведение — «Письма о философии истории» (на французском языке; было переведено Кетчером), за которыми закрепляется название «Философических писем».
В конце сентября 1836 года в России вышла 15-я книга «Телескопа», где в отделе «Науки и искусства» была опубликована статья под оригинальным названием: «Философические письма к г-же ***. Письмо 1-ое». Статья была не подписана. Вместо подписи значилось: «Некрополис. 1829 г., декабря 17». Публикация сопровождалась редакционным примечанием: «Письма эти писаны одним из наших соотечественников. Ряд их составляет целое, проникнутое одним духом, развивающее одну главную мысль. Возвышенность предмета, глубина и обширность взглядов, строгая последовательность выводов и энергическая искренность выражения дают им особенное право на внимание мыслящих читателей. В подлиннике они писаны на французском языке. Предлагаемый перевод не имеет всех достоинств оригинала относительно наружной отделки. Мы с удовольствием извещаем читателей, что имеем дозволение украсить наш журнал и другими из этого ряда писем».
Публикация первого письма вызвала резкое недовольство властей из-за выраженного в нём горького негодования по поводу отлучённости России от «всемирного воспитания человеческого рода», духовного застоя, препятствующего исполнению предначертанной свыше исторической миссии. Журнал был закрыт, а Чаадаев — объявлен сумасшедшим.
«Философическое письмо» Чаадаева (1836), опубликованное в журнале «Телескоп» (в переводе Ал. С. Норова), дало мощный толчок развитию русской философии. Его сторонники оформились в западников, а его критики — в славянофилов. Чаадаев закладывает две основные идеи русской философии: стремление реализовать утопию и поиск национальной идентичности. Он обозначает себя как религиозного мыслителя, признавая существование Высшего Разума, который проявляет себя в истории через Провидение. Чаадаев не отрицает христианство, но считает, что его основная идея заключается в «водворении царства божьего на Земле», причём Царство Божье — это метафора справедливого общества, которое уже осуществляется на Западе (на этом позже делали основной упор западники). Что касается национальной идентичности, то Чаадаев лишь обозначает идею самобытности России. «Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, — пишет он, — мы — народ исключительный». Смысл России — быть уроком всему человечеству. Однако Чаадаев был далёк от шовинизма и веры в исключительность России. Для него цивилизация едина, а все дальнейшие попытки поиска самобытности — суть «национальные предрассудки».
Россия, заблудившаяся на земле, – центральный образ размышлений Чаадаева о родине. И Чаадаев, и Пушкин в равной мере понимают, что Россия осталась в стороне от общественного прогресса, на протяжении веков происходящего в Европе. Но у них противоположное отношение к этому прогрессу, а, следовательно, и к месту России в мировом сообществе. Чаадаев утверждает, что западные народы, сплочённые в единую христианскую семью, прошли уже значительную часть пути, предназначенного им Провидением. Мы, русские, даже ещё не вступили на этот путь. Ежедневный быт наш так хаотичен, что мы похожи больше на дикую орду, нежели на культурное общество. У нас нет ничего налаженного, прочного, систематического, нет моральной, почти даже физической оседлости. То, что у других народов давно стало культурными навыками, которые усваиваются бессознательно и действуют как инстинкты, для нас ещё теория. Идеи порядка, долга, права, составляющие как бы атмосферу Запада, нам чужды. Всё в нашей частной и общественной жизни случайно, разрозненно и нелепо. И тот же хаос в словах. В мыслях нет ничего общего – всё в них частно и к тому же неверно. Наше нравственное чувство крайне поверхностно и шатко, мы почти равнодушны к добру и злу, истине и лжи. Таково настоящее. Неудивительно, что и наше прошлое подобно пустыне. Между ним и настоящим нет никакой связи. Что перестало быть настоящим, исчезает безвозвратно. Это результат полного отсутствия самобытной духовной жизни. Так как всякая новая идея у нас не вытекает из старой, а является Бог весть откуда, то она и вытесняет старую бесследно, как сор. Так мы живем в одном тесном настоящем, без прошлого и будущего, – идём, никуда не направляясь, и растём, не созревая. Прошлое России – хаос событий, ибо её история не была прогрессом просвещения и цивилизованности. Сначала – дикое варварство, потом – грубое невежество, затем – свирепое чужеземное владычество, унаследованное нашей национальной властью.
«В то время, когда среди борьбы между народами Севера и возвышенной мыслью религии воздвигалось здание современной цивилизации, что делали мы? ... мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету... презрения этих народов... В Европе всё тогда было одушевлено животворным началом единства. Всё там из него происходило, всё к нему сходилось. Всё умственное движение... только и стремилось установить единство человеческой мысли, и любое побуждение исходило из властной потребности найти мировую идею, эту вдохновительницу новых времён. Чуждые этому чудотворному началу, мы стали жертвой завоевания. И когда, затем, освободившись от чужеземного ига, мы могли бы воспользоваться идеями, расцветшими за это время среди наших братьев на Западе, мы оказались отторгнутыми от общей семьи, мы подпали рабству, ещё более тяжкому, и притом освящённому самим фактом нашего освобождения. Сколько ярких лучей тогда уже вспыхнуло среди кажущегося мрака, покрывающего Европу. Большинство знаний, которыми ныне гордится человеческий ум, уже угадывалось в умах; характер нового общества уже определился и, обращаясь назад к языческой древности, мир христианский снова обрёл формы прекрасного, которых ему ещё недоставало. До нас же, замкнувшихся в нашем расколе, ничего из происходящего в Европе не доходило. Нам не было никакого дела до великой всемирной работы... Вопреки имени христиан, которое мы носили, в то самое время, когда христианство величественно шествовало по пути, указанному божественным его основателем, и увлекало за собой поколения, мы не двигались с места. Весь мир перестраивался заново, у нас же ничего не созидалось: мы по-прежнему ютились в своих лачугах из брёвен и соломы. Словом, новые судьбы человеческого рода не для нас свершались. Хотя мы и христиане, не для нас созревали плоды христианства».
Взгляды Чаадаева в ранний период и в последние годы его жизнемыслия порой квалифицировались и современниками философа, и в наши дни несправедливо как антипатриотизм, русофобия и т. п. По этому поводу он писал: «Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать». В «Апологии сумасшедшего» он обосновал необходимость единения любви к Отечеству и любви к истине, ибо только такой подход способен, в отличие от «патриотизма лени», который «умудряется все видеть в розовом свете и носиться со своими иллюзиями» , принести родине реальную пользу. В 1846 г. он писал Ю. Ф. Самарину: «Я любил мою страну по-своему, вот и все, и прослыть за ненавистника России было мне тяжелее, нежели я могу вам выразить!». Изменения во взглядах Чаадаева на историческую судьбу России представляли собой переход в свою противоположность, но в итоге он сам осознал необходимость диалектического сочетания «мировых идей с идеями местными».