Идея смерти у древних греков.

Кто знает, не есть ли жизнь умирание,

А то, что мы зовем смертью не значит ли жизнь?

Еврипид

«Нет ничего более ненавистного для грека, чем смерть и ворота Гадеса. Ведь именно жизнь, эта милая жизнь в солнечном свете, именно она исчезнет в момент смерти; все равно, что будет после». Эрвин Роде, из чьего обстоятельного рассказа о греческом культе души и вере в бессмертие в книге «Псюхе» взят этот отрывок, может без сомнения, надежно свидетельствовать о настроении и мировоззрении грека. В царство Гадеса спускается умерший, или скорее его “псюхе”. Но как же грек понимает псюхе? Данное имя рисует ее, как и названия «души» в языках многих других народов, как нечто воздушное, легкое, обнаруживающееся в дыхании живого человека. Она вылетает изо рта, а может, и из зияющей раны умирающего – и тут, освободившись, она получает также имя «образа» (eidolon). На краю Гадеса Одиссей видит, как «безжизненно веют тени усопших». Эти образы, бестелесные, не дающиеся в руки живому человеку, как дым («Илиада»), как тень («Одиссея»), должны тем не менее передавать черты некогда жившего человека: Одиссей сразу узнает среди таких теней свою мать Антиклею, недавно умершего Ельпенора, своих товарищей по Троянской войне. Псюхе Патрокла, являющаяся ночью Ахиллу, полностью похожа на умершего размерами, фигурой. Выражением глаз. Согласно гомеровскому представлению, человек присутствует двояко: в осязаемой форме и в невидимом образе, который освобождается только в момент смерти. Это - и ни что иное – есть его псюхе.

Грек подразумевает под «псюхе» не то, что мы понимаем под «духом», поскольку все функции духа, согласно греческому представлению, осуществляются лишь при жизни человека. Псюхе, едва оставив тело, впадает в бессознательное состояние; ведь она – подобно мертвому телу – не является хранительницей духа.

Сходство понятия «псюхе» с тем, что египтянин называл «Ка», сразу бросается в глаза. Но истоки этих переживаний, бесспорно различны. Что касается египетского понятия Ка, то оно явно уходит корнями в древние воззрения; его изображение в виде двойника внешней формы, его тесная связь с солнечным светом указывают на это. Ка явление макрокосмической природы. Понятие «псюхе», напротив, происходит из переживания дыхания, с которым, как чувствовал грек, связанна его душевная жизнь; это понятие, таким образом, относится к микрокосму. Египтянин, кроме Ка, довольно точно различает душу и внешне изображает ее в виде птицы; грек чувствует только внутренне, дыханием, и затем переносит понятие «псюхе» на то, что становится видимым после смерти. Но это не душа, а эфирное тело. Однако последнее грек переживал в таком слиянии с физическим телом, что, например, Гиппократ приписывает целебные свойства – которые, главным образом, исходят от эфирного тела – «фюсис» (физической природе). Также и мысли в гомеровское время переживались вне связи с мозгом, но как связанные с «сердцем и диафрагмой». Как показал Р. Штайнер, это выражение служит не для обозначения ощущений органов в современном смысле – нет, как земная основа переживаются ритмы, связанные с сердечной и дыхательной деятельностью душевного начала. На гармоническом созвучии этих ритмов основывается греческое ощущение жизни: быть человеком.

Собственно говоря, в греческую культурную эпоху земные и космические силы впервые переживаются в соразмерности; во всех предшествующих культурах преобладало сознание космической сущности человека. С этим связано также, что остатки ясновидческих способностей, еще заметные в начале этой эпохи, а особенно в гомеровских поэмах, относительно скоро исчезают.

В ранний период, однако, понятие «псюхе» еще вполне обладает образным нюансом: псюхе умирающего становится видимой, превращается в «эйдолон» и короткое время – часто всего несколько дней – доступна взору земных обитателей. В течении этого времени и грек пытается средствами культа вступить в связь с мертвым.

Но греческое сознание чувствовало также, что здесь таится опасное заблуждение; что лучше отказаться от всего древнего ясновидения, чем приемами черной магии вызывать на короткое время к жизни его смутные, затухающие остатки.

В своем сочинении «Как древние представляли смерть» Лессинг говорит нам, что греки представляли смерть не как скелет, но как крылатого юношу, «который в задумчивой позе, заведя левую ногу за правую, стоит рядом с трупом, опустив правую руку и голову на перевернутый факел, который опирается на грудь трупа, а в левой руке, обхватившей факел, держит венок с бабочкой». Чаще всего рядом с ним находится еще урна с прахом. Лессинг настойчиво подчеркивает, что почти все изображения представляют фигуру юноши со скрещенными ногами; у трупа, напротив, ноги лежат параллельно.

Лессингу не удалось объяснить это изображение смерти; оно осталось для него аллегорией. Можно утверждать, что речь здесь идет не об аллегории, но образно-реальном представлении происходящего в момент смерти. В образе юноши мы видим «псюхе» – эфирное тело, которое только что оставило физический образ. Перевернутыйже факел указывает на область сердца – место, где в момент смерти эфирное тело отделяется от физического. Жизненный огонь не угас, но изменил свое направление: он стал физически не видимым. Что же осталось от физического тела, хранит урна с прахом. На дальнейшую судьбу эфирного тела указывает венок: он остается в эфирном мире, как говорится в песнях Миньоны:

Свою недолгую отсрочку

Я там спокойно пролежу

И сброшу эту оболочку,

Венок и пояс развяжу.

Тем самым человек отдает миру эфирных жизненных сил то, что позаимствовал у него на время воплощения и что не перешло в полную его собственность: растительно-эфирное. Затем поднимается освобожденная «бабочка» – оболочка души; ее крылья разрастаются в мировую ширь, и вся пыльца и блеск, которыми отяжелил их солнечный свет, снова сверкают в душевном мире и, угасая, оставляют след для очередного воплощения.