1 Характер революционных событий 1917 года в российской империи: подходы и оценки

Революционные события 1917 года в России оказали глубокое и во многом определяющее воздействие на ход российской и мировой ис­тории в XX веке. Это обстоятельство предопределило и колоссальный исследовательский интерес к изучению исторического процесса, про­блем, событий, фактов, персоналий указанного, поистине рубежного, эпохального и судьбоносного года. Трудно точно измерить количество изданной литературы, но очевидно, что речь идет о десятках тысяч книг и сотнях тысяч статей, вышедших в свет в нашей стране и за рубежом.

Либералы считали Февральскую революцию исторической случайностью, вызванной участием России в первой мировой войне, политической слепотой Николая II и его окружения. Так, по мнению П.Н. Милюкова, революция отнюдь не была неизбежной: предложенная «прогрессивным блоком» реформистская альтернатива вполне могла ее предотвратить, если бы дело не испортил царь, неспособный к каким-либо компромиссам. Главной движущей силой революции П.Н. Милюков считал либеральную интеллигенцию, политический крах которой, оказался предопределен тем, что большевикам удалось натравить на нее массы. В.А. Маклаков, так же, как и П.Н. Милюков, отрицал закономерность событий 1917 г. Причину дальнейшей радикализации революции, приведшей, в конце концов, к победе большевизма, он видел в ошибках либеральной интеллигенции: «Либералы не захотели ограничиться «исправлением» монархии и защитить ее от революции, а в ослеплении кинулись в объятия революции, не понимая, что либерализм мог существовать лишь в составе исторической монархии, они открыли дорогу «интегральной революции». Редактор кадетской «Речи» И. Гессен воспринимал Октябрь и Февраль как единый процесс: Февраль был чреват Октябрем, «ради которого стихия Февраля разразилась настоящим праздником». Большинство авторов тех работ отрицали буржуазный характер Февраля и социалистический характер Октября. Например, П.Б. Струве определял революцию «историческим выкидышем».¹

Вместе с тем, некоторые современники считали революцию глубоко закономерной. Так, антибольшевик Н.А. Бердяев писал: «Мне глубоко антипатична точка зрения многих эмигрантов, согласно которой большевистская революция сделана какими-то злодейскими силами, чуть ли не кучкой преступников, сами же они неизменно пребывают в правде и свете. Ответственны за революцию все, тем более всего ответственны реакционные силы старого режима. Я давно считал революцию в России неизбежной и справедливой. Но я не представлял себе ее в радужных красках». Эту точку зрения разделял Л.П. Карсавин, высланный большевиками из России в 1922 г., и не имевший таким образом оснований преуменьшать их вину за случившееся: «Не народ навязывает свою волю большевикам, и не большевики навязывают ему свою. Но народная воля индивидуализируется в большевиках, в них осуществляются некоторые особенно существенные ее мотивы: жажда социального переустройства и даже социальной правды, инстинкты государственности и великодержавия».²

В Советском Союзе либеральное направление не могло получить развитие, так что эстафета досталась Западу.

В истории западной историографии можно выделить три периода.

Первый период начался в 20-е гг. и продлился до 60-х гг. Труды западных историков представляли собой реакцию на книги и статьи советских исследователей. Иного и быть не могло, так как основная масса источников находилась вне пределов их досягаемости, а вот оспорить выводы своих советских оппонентов они могли. Второй причиной, определивший выводы западных историков, была политическая конъюнктура - отношения между нашими системами тогда были максимально сложными, и доминировавшие на Западе антибольшевистские, антисоветские настроения не могли не сказаться на выводах историков и направленности их исследований. Поэтому, если советские историки доказывали, что в центре всех исторических процессов России начала ХХ в., а уж в 1917 г. нем более, находилась большевистская партия, то западные исследователи сконцентрировались на доказательстве ее бланкистской сущности.

В 60-е гг. начался второй период. Выяснив для себя роль большевиков в революции, они потеряли к ним интерес и сосредоточились на изучении объективных социально-экономических предпосылках. Результаты получились новыми: оказалось, что итоги Февральской и Октябрьской революций глубоко закономерны. Примером работ этого периода является книга А. Рабиновича «Большевики приходят к власти. Революция 1917 г. в Петрограде». В 60-70-е гг. ведущие позиции в зарубежной историографии заняла т.н. «ревизионистская школа» (С. Коэн, Ш. Фицпатрик, А. Рабинович, У, Розенберг, Р. Сервис и др.). Данная школа исследователей стояла за комплексный анализ событий I9I7-I92I гг.

Третий период в западной историографии проблем русских революций зависел от направлений развития западной историографии вообще (безотносительно изучения истории России). Методология и методы исторической науки все время усложнялись, появлялись новые направления и темы, с социально-экономических тем анализ переместился на изучение психологии масс и отдельных групп, развитие идей. Одной из работ этого периода является двухтомник Р. Пайпса «Русская революция».

В значительной мере под влиянием «перестройки Горбачева» представители ведущих направлений в западной историографии стали проявлять склонность к сближению позиций, заимствованию друг у друга идей, суждений, подходов к методологии исследования. Это время интенсивного втягивания отечественной историографии в мировое историческое сообщество, время появления первых коллективных публикаций исследователей Запада и Востока по проблемам Октября и гражданской войны ¹

Историческая доктрина ВКП (б) начала формироваться в конце 20-х гг. В ней не было чего-то принципиально нового, в сравнении с концепциями, разрабатывавшимися в науке в 20-е гг., когда, например, появились работы Е.Н. Кривошеиной, М.Г. Гейсинского, С.А. Пионтковского. Все перечисленные авторы являлись историками марксистами. Уже они в начали исследоваться вопросы, на которых сконцентрировалась советская историческая наука: связь российского капитализма с западноевропейским и самодержавием, значение концентрации пролетариата, обострение классовых противоречий в ходе первой мировой войны, основные противоречия Февраля, рост социальной напряженности на протяжении 1917 г. Но одно дело - марксистская гипотеза, и совсем другое - превращение ее в орудие политической борьбы и устранение возможностей появление иных версий исторического развития. Существенным отличием сталинской историографии от статей и книг большевиков периода 20-х гг. являлось нетерпимость. Одним из ярких примеров этой историографии стала четырехтомная «История ВКП (б)» под редакцией Ем.М. Ярославского.¹

Взгляды В.И. Ленина на предпосылки революций и события 1917 г. были далеко не так однозначны, как это оказалось представлено в сталинистской и последующей историографии.

Итак, историческая доктрина ВКП (б) - КПСС начала формироваться в конце 20-х гг. В марте 1931 г. было принято постановление ЦК ВКП (б) «О работе в Комакадемии»; в октябре - в журнале «Пролетарская революция» появилась статья И.В. Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма», определившая довольно узкие рамки для этих гипотез. 16 мая 1934 г. было опубликовано постановление ЦК ВКП (б) «О преподавании гражданской истории в средней школе». И в 1935/1936 учебном году школьники стали изучать темы «Царская Россия в эпоху империализма», «Царская Россия в системе мирового империализма» и т.д.. Т.е. жесткие рамки исторических трактовок были поставлены даже для школы. В «Кратком курсе истории ВКП (б)» были лишь отточены формулировки. На четверть века утвердился упрощенный подход к анализу сложнейших социально-экономических проблем. Февральская буржуазно-демократическая и Великая Октябрьская социалистическая революции были подготовлены всем ходом мирового исторического развития, они выразили его главные тенденции и открыли трудящимся всего мира реальный дуть борьбы за светлое будущее.

Существенным минусом этой историографии, во-первых, являлось концентрация внимания на социально-экономических интересах народных масс. Сам по себе такой подход является важным, более того - он необходим, но ведь в стране жили и другие слои населения, отказ от изучения этих слоев на основании того, что они обладали некоторой собственностью на средства производства или имели доход выше рабочих и сельских бедняков сделало эту историографию тенденциозной. Вторым недостатком стало изучение истории России исключительно в рамках всемирной (формационной) методологии. Если бы наша страна не обладала социальной спецификой, в этом не было бы большой беды, но эта специфика была. Используя же понятийный аппарат всеобщей истории - феодализм, капитализм, рабочий класс, буржуазия, буржуазная революция - выявить специфику (понять суть исторического процесса) не представлялось возможным.

Возникнув в 30-е гг., историческая доктрина КПСС, конечно, не могла оставаться в неизменном виде вечно, в наиболее ортодоксальном варианте она просуществовала до XX съезда КПСС, а после него была несколько скорректирована. Начало этому процессу положил Э.Н. Бурджалов своей статьей «О тактике большевиков в марте-апреле 1917 г.». С середины 50-х гг. и до середины 80-х гг. А.Я. Аврех, Х.М. Астрахан, П.В. Волобуев, А.Я. Грунт, Д.Л. Голиков, Е.Н. Городецкий, К.В. Гусев, В.С. Дякин, Н.Г. Думова, Н.Я. Иванов, А.В. Игнатьев, В.В. Комин, И.П. Лейберов, И.И. Минц, В.Д. Поликарпов, Л.М. Спирин, В.И. Старцев, Г.Л. Соболев, Е.Д. Черменский и другие проделали значительную работу по сбору и осмыслению исторического материала, анализу глубинных социальных, экономических и политических процессов, приведших в конце концов к революции 1917 г. Были убедительно доказаны неэффективность самодержавного государственного строя, высокий уровень социального напряжения, показана самоотверженная борьба с этим строем большевиков и других революционеров. Вниманием не была обойдена ни одна забастовка промышленных рабочих, ни одно выступление крестьян, торговых служащих.

Концептуальных прорывов в те десятилетия не было, происходило лишь заполнение «историографических ниш» (неизученных ранее регионов и социальные групп) и отказ от наиболее явных перегибов сталинской историографии (в результате которых на политической сцене оказались лишь рабочие под руководством большевиков). Подавляющее число историков даже в 80-е гг. показывали, прежде всего, сам роста социальной напряженности в 1910-1916 гг.. Задача определения масштабов социального неповиновения и недовольства, возможные исторические результаты прихода к власти рабочих и крестьян, обладающих антибуржуазным (а по сути - добуржуазным) мышлением, не ставилась. В результате исторические реалии искажались.¹

Впрочем и тогда отдельные историки высказали идеи, развитие которых могло привести к отказу от официальной версией субъективных предпосылок революции 1917 г. Так, А.П. Толочко в 1974 г. в одной из статей показал, что «движение железнодорожных служащих не выходило за рамки борьбы против административного произвола и низких заработков». Правда, причину этого он видел, во-первых, в «военно-полицейском режиме на железных дорогах», во-вторых, «в слабости социал-демократических организаций Сибири». А.А. Храмков в 1975 г. сделал вывод, что источником роста социального напряжения в крестьянской среде Сибири в 1915-1916 гг. оказались мобилизации и реквизиции. Средние городские слои традиционно в советской историографии рассматривались как мелкобуржуазные, т.е. в их аполитичности и контрреволюционности не было чем-либо неожиданного. Поэтому тот же А.П. Толочко мог спокойно констатировать: большинство приказчиков стояло в стороне от активной борьбы даже за свои права, хотя их уровень жизни был довольно низким. К концу 70-х гг. он сделал еще один шаг вперед: по его мнению, накануне первой мировой войны в Сибири в забастовочном движении участвовала лишь незначительная часть рабочих.

Однако неполнота антисталинского исторического поворота в 1956 г., противоречивость действий инициатора «оттепели» - Н.С. Хрущева, неготовность общества к радикальному переосмыслению событий 20-40-х гг., привели к тому, что в 60-е - первой половине 80-х гг. основы сталинского мировоззрения не были не то что разрушены, а даже затронуты. Поэтому, анализируя предпосылки революций, советская историческая школа продолжала завышать уровень развития дореволюционной России, степень ее социально-экономической и культурной зрелости. (Упоминание о недостаточной подготовленности страны к социалистическим преобразованиям в середине 20-х гг. квалифицировалось как «троцкистское», а поскольку ни в 50-е, ни в 70-е гг. Л.Д. Троцкий реабилитирован не был, то его оценка уровня развития предреволюционной России не могла превратиться в дискуссионную научную проблему).

До 1987 г. академическая наука анализировала те или иные аспекты истории России, не ставя под сомнение истинность устоявшейся исторической схемы. Возможность и необходимость выдвижения новых гипотез появилась, в основном, в ходе общеполитического и мировоззренческого кризиса, начавшегося в 1987 г.¹

В конце 80-х гг. началось переосмысление событий 1917 г. и, существовавшей историографии. Было признано, что в предыдущие десятилетия было много сделано для изучения роли большевиков и пролетариата, экономических и социальных предпосылок революций, при этом некоторые выводы оказались ошибочны, например: революции подавалась как планомерно подготовленный процесс, без стихийных взрывов, без участия в нем всех слоев общества.

Большинство историков 90-х гг. стало критически оценивать положение о наличии в России к началу 1917 г. предпосылок для буржуазной или социалистической революции. Каждый приходил к этому через изучение своей темы. Основной импульс был задан в связи с изучением политической истории. Так, крупнейший современный исследователь российского либерализма и политических партий В.В. Шелохаев считает: социальная база у всех политических движений оказалась очень узкой, поэтому «любые модели социального переустройства не имели реальных материальных предпосылок для их реализации».

Принципиальной новизной публикаций этого направления явилось использование гораздо более широкого круга источников, определявших мотивацию действий масс, слоев и групп. Показано также, что реальными факторами социальной истории являются эмоции, иллюзии, слухи, предубеждения, традиции. Отмечается также, что на их появление, а, следовательно, на ход революции могли оказывать влияние обеспеченность данного района продовольствием, близость к железным дорогам, плотность населения, его половозрастные характеристики и др.

Помимо работ, авторы которых изучали ближайшие психологические предпосылки революции и мотивы поведения различных групп населения непосредственно в ходе революции, появились исследования по устойчивым факторам сознания этих групп.¹

Итак, познавательно важной стороной исследований 90-х гг. является, во-первых, признание отсутствия в России к 1917 г. предпосылок для буржуазной и социалистической революций, во-вторых, отказ от упрощенного, политизированного подхода, характерного для работ предшествующего периода. Однако признание отсутствия предпосылок для буржуазной и социалистической революций не отменяет задачу изучения предпосылок произошедшей революции. В связи с этим по-прежнему остается открытой проблема характеристики сути событий 1917 г.²

Большинство исследователей сходятся на том, что все события 1917 г. в России представляют собой единый сложный, многогранный, включающий различные этапы революционный процесс.