6 Ь. И. Маштакова 8j

ства; прямо не высказанное, оно составляет пафос все­го произведения.

Поэма Шейхи «Хар-наме» будила передовую мысль, способствуя развитию критического взгляда на действи­тельность. Это интереснейшее произведение турецкой литературы оригинально аллегорическим отображением жизни. В его поэтике традиции «классической» литера­туры соединились с фольклорными элементами. Поэма безусловно заслуживает того, чтобы ей было отведено подобающее место в истории турецкой литературы.

Глава II

МЕСИХИ. ЕГО ПРЕДШЕСТВЕННИКИ И СОВРЕМЕННИКИ

Турецкая литература примерно со второй половины XV в. вступила в новый, длившийся более столетия, этап, который уже давно называют «золотым веком» в ее истории. Это образное обозначение высшего подъ­ема в словесности средневековой Турции, думается, скорее эмоциональное, чем научное.

Недаром еще В. Д. Смирнов решительно возражал против такого определения литературы эпохи Сулейма-на I (1520—1566). «Никто из ориенталистов не аргу­ментирует это указанием на глубину мысли и красоту формы», — писал ученый в 1873 г. [158, № 127, л. 136]' и пояснял, что .период характеризуется только большим оживлением литературной деятелыности [158, № 127, л. На]. Сами турки строго судили о поэзии века. Это видно хотя бы по тогдашним тезкире, прежде всего по сочинению Лятифи (позднее в «Очерке» оно широко цитируется ученым). В. Д. Смирнов обращал внимание на то, что вызвавшие литературный .подъем «жизненные условия носили в себе зародыш долженствовавшего вскоре наступить упадка и разложения во всех сферах государственного и общественного строя Турции. Явле­ние это не замедлило сказаться в литературе турец­кой...» [160, 482].

Общие процессы в истории турецкой литературы и многие частные ее проблемы изучены так мало, что все еще затруднительно дать серьезное обоснование кон­цептуальных положений, касающихся существа разви-

1 Подробнее о литературоведческих материалах архива ученого см.: Е. И. М а ш т а к о в а, В. Д. Смирнов — исследователь турецкой литературы (151].

6* 83

тий художественной словесности турок. Однако ПОЯВИЁ-шиеся за последние годы книги и статьи (уже частично упоминавшиеся нами) позволяют теперь строить науч­ные гипотезы.

Так, идея существования этапа Возрождения в ли­тературах Востока, выдвинутая и поддерживаемая ря­дом советских ученых, нашла на турецком материале своих сторонников в лице И. В. Боролиной [135; 136] и болгарского ученого Р. Молдова [153]. Не вдаваясь в существо самой идеи, следует признать, что она позво­лила как бы заново увидеть и оценить многие уже из­вестные факты из истории литературы и культуры Тур­ции и ввести в научный оборот новые материалы. Од­нако нужно еще приложить немало труда, чтобы остав­ленные пока без внимания другие важные факты и яв­ления в истории литературы Турции (с пашей точки зрения противоречащие возрожденческим идеям) нашли свое место в этой системе взглядов и получили долж­ное объяснение. Рассмотрение же существа этой серь­езной и сложной проблемы требует специальных глу­боких изысканий.

Итак, турецкая письменная .литература, условно го­воря, со второй половины XV в. существовала в новом качестве. Оно определялось и явлениями общественной жизни, и развитием классических литературных тради­ций, и запросами основного «адресата» этой поэзии и прозы, и многими другими факторами.

Османское государство к концу XV столетия стало могущественной империей. Территориальные завоевания активизировали ее экономическую жизнь. Богатея, Тур­ция стремилась великолепием и пышностью двора еще более утвердиться в качестве первой и главнейшей дер­жавы Ближнего Востока. Это обусловило и особый «настрой» собственно придворной литературы. Ее слу­жебный характер сказался в том, что панегирические сочинения заняли в ней весьма значительное место. Выработалась целая система специфических образов и тропов, которые, постепенно теряя качества новизны и непосредственности, становились набором условных технических приемов, закреплявшихся за определенны­ми темами и формами. Клише с готовых, испытанных временем и поэтической практикой образцов сочетались с крайней усложненностью стиля художественной сло-

84

Ёесности вообще. Насыщение языка литературных про­изведений арабскими и персидскими лексическими за­имствованиями приняло столь чудовищный характер, что сделало его непонятным для турок, не имеющих вы­сокого уровня образованности и начитанности в араб­ской и особенно персидской литературе.

Неестественность такого положения в турецкой по­эзии и прозе уже осознавалась некоторыми писателями, как, например, Махреми (ум, в 1535 г.), Назми (ум. в 1548 г.) и др. Зачинателем упрощения в этой области выступил в конце XV в. Висали. В следующем столе­тии эта тенденция получила свое дальнейшее развитие А стала называться борьбой за «общедоступный турец­кий язык» («тюрки-и басит»).

Некоторые турецкие писатели, решая определенные идейно-эстетические задачи в своей художественной практике, способствовали выявлению и закреплению начал единого литературного языка, сложившегося, как таковой, примерно к концу XV в.

Литературная регламентированность поэзии помимо других обстоятельств направлялась еще и модой па все персидское, достигшей в этот период максимально­го развития. Как мы помним, начало этому было поло­жено в первые века существования турецкой поэзии.

Увлечение всем персидским, воспринимавшимся как мерило ценности в области литературы, приняло в при­дворных кругах крайнее выражение. Независимо от художественной ценности любое произведение персид­ской литературы приобретало в глазах турок высокое художественное значение. Поэтому Е. Э. Бертельс имел основание писать, что турецкие поэты XV в., помимо классиков, «ориентируются на персидских авторов, в истории персидской литературы занимавших очень скромное место» [170, 214].

Известен, например, и такой трагикомический .факт, впервые сообщенный тезкире Лятифи и Сехи. Турец­кий поэт второй половины XV в. Л я а ли родом из То-ката некоторое время учился в Персии и по возвраще­нии довольно долго выдавал себя за перса. Он стал шейхом в одном стамбульском текке и был допущен на личные меджлисы Мехмеда II. «Подлог» обнаружил­ся, и Ляали тотчас с позором изгнали отовсюду. На это «самозванец» ответил сатирой, где говорится, что

85

в Турции персов встречают с почетом и возвышают лишь за то, что они родом из Персии. Не зря, говорит поэт,

Каждый из персов, кто в Рум прибывает,

Полон надежд стать везиром или санджакбеем [21, I, 217].

Эстетические вкусы тех, кто регламентировал при­дворную поэзию и прозу как литературу для избран­ных, нивелировали своеобразие турецких авторов, под­гоняли их творчество под персидский шаблон.

Турецкие поэты, некритически воспринимавшие всю персоязычную словесность, рабски следовали ей и в поэтике, и в идейно-художественном отношении; в своем творчестве они обращали литературные каноны в на­бор мертвых штампов. Такой подход к иноязычным заимствованиям и литературным традициям вредил поступательному движению турецкой литературы. Он сдерживал кристаллизацию и развитие в ней нацио­нальных начал, особенно важных для ее будущего.

В то же время творческое усвоение турецкими поэта­ми и прозаиками всего лучшего, прогрессивного в пер-соязычной литературе было весьма плодотворным для укрепления основ национальной художественной сло­весности.

XV век для турецкой литературы прошел в значи­тельной мере под знаком обращения к традициям Ни­зами. Новым стимулом послужило создание поэтом Шейхи уже известного нам месневи «Хосров и Ширин» на основе одноименного произведения Низами. Позднее в Турции стали популярны стихи Джами (1414—1492), которым особенно увлекались в придворных кругах: как дань восхищения его лоэзией Мехмед II и БаязидП даже выплачивали Джами своего рода пенсию.

К концу века в Турции была уже хорошо известна поэзия узбекского классика Алишера Навои (1441 — 1501). Она вызвала многочисленные подражания и прямые «ответы» (назире) на его стихи. Первым в этом был Ахмед-паша, за ним последовали и другие. По мнению специалистов, Навои явился основополож­ником сатирического направления в 'узбекской литера­туре [164, 67; 198, 79 и др.], которое в его времена ста­новится особенно популярным. Поэт, в чьем творчестве соединились богатый опыт классической персоязычной

86

литературы и традиции тюркоязычной поэзии, проявил себя подлинным новатором также в области сатиры и юмора. Он обратился к сатирическому изображению как к средству выражения прогрессивных идей [164, 67], пишет А. X. Абдугафуров, автор двухтомного труда о сатире Навои [163]. В его творчестве социаль­ная сатира органически сочеталась с критическим от­ношением к действительности. Художественно совер­шенная и многообразная по форме, она создавалась на языке, тогда достаточно понятном туркам. Последнее обстоятельство могло сказаться самым непосредствен­ным образом на той же области турецкой литературы, поддержать в ней прогрессивные тенденции. Бросается в глаза, например, общность объектов сатиры: парази­тизм придворных кругов, лицемерие и продажность «дельцов от религии» (шейхов, кадиев, захидов-от-шельников и др.), лжеученые, льстивые поэты-панеги­ристы, искусные в плагиате, и пр. Много схожего и в приемах сатирического осмеяния, в нередкой слитности сатиры и критики, в частом использовании приемов «несмешной сатиры», в соединении сатиры с дидактикой и другом. Все это было бы полезно проследить на кон­кретных примерах, занявшись вопросом специально.

Живая связь с литературами, родственными по язы­ку, а также иноязычными, имела продолжение и в дальнейшем.

В турецкой литературе, по мере развития и обога­щения ее в жанровом отношении, расширились рамки социальной ориентации: она уже адресовалась к демо­кратическим кругам города. В поэзии и прозе появля­лись и постепенно накапливались самобытные черты, послужившие основой для развития в будущем особен­ностей литературы национальной. В литературе, связан­ной с интересами городских трудовых слоев, были попу­лярны сатира и юмор, которые, как известно, со време­нем все более проявляли приметы своей национальной принадлежности. Вот почему по необходимости в книге иногда речь заходит о национальных элементах >в лите­ратуре турок.

Живые силы литературы развивались в условиях доминирующего положения религии в духовной жизни турок. Передовые умы своего времени, вынужденные считаться с этим, умели, выражая свои суждения, об-

87

ходить жесткие религиозные регламентации, действо­вавшие и в литературе.

Светская власть тоже направляла развитие литера­туры в своих интересах. Она покровительственно от­носилась к «изящной литературе» нужного ей образца. Меценатство приняло широкие размеры в столице и провинциальных центрах. Оно могло исходить и от са­мого султана или его приближенных, таких, например, как близкий друг Баязида II Мюейед-заде (1456—1516), сам писавший неплохие стихи.

В таких условиях (обрисованных здесь лишь в самом общем виде) развивалась художественная словесность средневековой Турции.

Литературу XV в. представляет прежде всего твор­чество нескольких поэтов, выделявшихся среди множе­ства стихотворцев того времени (Лятифи, например, назвал имена трехсот поэтов, которых дало лишь одно столетие до 1546 г.).

Образцом поэзии турки считали тогда творения Ахмед-паши (ум. в 1497 г.). Где бы ни находился по долгу службы Ахмед-паша, он всегда был в центре ли­тературной жизни, объединяя вокруг себя местных поэ­тов. Касыды, газели и особенно мюребба (строфические стихотворения, в которых каждая четырехстрочная строфа завершается единым «припевом»), вошедшие в его диван, привлекали свежестью, непосредственностью изображения радостей жизни и любовью к человеку. Среди этих стихов встречаются и юморески (нюкте).

Стихи Ахмед-паши были популярны у его современ­ников не только на родине, но и за ее пределами, у стихотворцев Хорасана, например. Они оставили за­метный след в творчестве многих турецких поэтов и вызвали множество подражаний. Сам Ахмед-паша вы­соко цегаил поэзию Хафиза, Камола Худжанди и Сал­мана Саведжи. Он писал назире на известные турецкие стихи (например, на касыду Шейхи с редифом «Kerem»).

Вообще искусство литературного подражания (на-зиреджилик) было в то время необычайно развито. Так, пользовались известностью своеобразные газели Неджа-ти и Михри Хатун с редифом «gitme gil», являющиеся

88

назире на газель Шейхи с таким же редифом, входя­щую в его месневи «Хосров и Ширин». У бесталанных же стихотворцев назире превращалось в литературное штукарство.

Из двух упомянутых поэтов, занимавших видное место в литературе, первенствовал Неджати (ум. в 1506 г.), принадлежавший к школе Ахмед-паши, хотя во многом и отличавшийся от своего учителя. Он менее догматично относился к литературному канону, был самостоятельнее в выборе тем и сюжетов, часто отда­вая предпочтение тому, что подсказывал народный вкус, что было связано с провинциальной жизнью. В языке Неджати заметны следы кастамонийского диалекта.

Стихи Неджати, лиричные, искренние, сами послу­жили основой для многих подражаний.

На его стихи писала назире горячая почитательница Неджати — поэтесса Михри Хатун (ум. в 1506 г.), мно­гое воспринявшая из его поэзии. Ее лирические стихи, где она свободно и страстно говорит о своих пережи­ваниях, связанных с горестями и радостями любви, полны своеобразия. Ее гнев против кодекса мусульман­ской морали, жестоко уродовавшей душу и жизнь че­ловека, протест против бесправного положения мусуль­манской женщины часто находили выход в резких на­смешках, в язвительных выпадах в адрес «блюстителей нравственности»,— мухтасибов, лицемерных чиновников от религии и ханжей любого звания, (как мы знаем, это было давним мотивом в турецкой поэзии). В своей неравной борьбе поэтесса не жалела иронических кра­сок или сарказма, когда расправлялась с противника­ми. И те жестоко отплатили ей, незаслуженно ославив ее, а ее стихи объявив непристойными 1194, 5—71]. Ви­димо, этим можно объяснить, почему высоко чтимый ею как поэт и литературный наставник Неджати отве­тил Михри Хатун эпиграммой:

О ты, слагающая назире на мои стихи,

Смотри, не преступай пределы приличия.

Не говори: «Вот по размеру и рифме

Мои стихи близки Неджати».

Хотя и по три (согласных] буквы в словах

«Стыд» и «Знанье», но разве значат они одно? (21, I, 74].

Нередко в подобных эпиграммах и пародиях или в назире раскрываются взаимоотношения людей, коиф-

Ликты, существовавшие меЖду пнмй, или их вкусы и пристрастия. Это позволяет составить некоторое пред­ставление о литературной жизни эпохи, о самой лите­ратуре и, в частности, о юморе и сатире, занимавших заметное место в произведениях разного характера и разных жанров.

Поэт Халили (ум. в 1485 г.) интересен нам как автор «Книги разлуки» («Фыркат-наме»). В этом месневи от первого лица просто и искренне рассказывается о люб­ви героя. Автор насыщает повествование жизненно до­стоверными сценами, говорит о своих скитаниях по стра­не, дает живые зарисовки природы, городов и т. д.

На этом фоне разыгрывается забавная история. Ге­рой внезапно влюбляется, и это становится для него на­стоящим бедствием: ни работа, ни учение не идут ему на ум. Но повествование об этом приобретает не роман­тическую, а комическую окраску: герой в смятении об­ращается с упреками к своему сердцу и глазам, кото­рые «повинны» в том, что его поразила любовь к жесто­кой красавице. А те комично оправдываются, сваливают вину друг на друга2. Не найдя виноватого, герой ре­шает отказаться от нежданной и обременительной для него страсти. За этим следует цепь приключений, где тесно сплетается волшебное и реальное [33, 229—231]. Большое место в литературе Турции XV в. занима­ли сочинения на моральные и религиозные темы. Авторы этих произведений, адресованных, как правило, самому широкому кругу читателей и слушателей, ставили перед собой определенные идейно-эстетические задачи. Со­здание книг, доходчивых и в то же время заниматель­ных, отвечающих народным вкусам и запросам, предъ­являло особые требования к их языку, стилю и поэти­ке. Здесь-то и кроются истоки сравнительно простого языка этих произведений и художественно-изобразитель­ных средств, созвучных фольклору. Так, Джеляль Му-хибби (даты жизни неизвестны) в своем месневи (на­писанном, видимо, в середине века) на весыма распро­страненную в такого рода сочинениях тему рождения

2 Обратим внимание на сходство этого сюжета с юмористиче­ской газелью Навои в его «Сокровищнице знаний» («Хазойинул-маоний») — в позднейшей редакции его дивана, завершенной между 1492 и 1498 г. {197, IV, 601].

90

пророка, следующим образом выразил свою авторскую позицию:

Грубовата моя турецкая речь

И с изъяном размер в стихах [33, 268].

Но обращаясь к самому себе, поэт объясняет свою задачу:

«Так просто |[и] говори: пусть тебя понимают {даже] необразованные» (33, 268].

Авторы проповеднических и дидактических сочине­ний, исходя из своих целей, старались приблизиться к реальной жизни и нередко прибегали к испытанному средству — юмору. Все это объективно способствовало складыванию национальных традиций в литературе и в известной мере противостояло тогдашней моде на все персидское.

Примером может служить «Предание о любви» («Асар-и ашк») поэта-суфия Рушени (ум. в 1486 г.). Положения веры иллюстрируются здесь рассказами и притчами, отвечавшими народным вкусам и представ­лениям; «простонародная» манера выражения помогает достоверно передать яркие бытовые сценки, показать народные характеры. Так, полон жизни и правды его «Бедняк, притворяющийся сытым» («Кендини ток гёсте-рен зюгюрт адам») [33, 282—283]. С горьким юмором, с явной симпатией рассказывается, к каким ухищрени­ям прибегает бедняк, чтобы скрыть мучивший его голод. В лавчонке, где люди собираются, чтобы поболтать и поесть, он демонстративно пьет одну воду, уверяя всех, что объелся жирной пищей и сыт по горло. В этой на­ивной хитрости бедняка видны и боязнь насмешки, и желание защитить свое человеческое достоинство.

В тот же период у турок были популярны авторские рассказы, частично являвшиеся переработкой турецких или иноязычных произведений фольклорного и книжного происхождения. Эти притчи, легенды и рассказы редко обходились без юмора, никогда не иссякавшего в народ­ной словесности и обогащавшего литературу. Он, на­пример, прослеживается в сборниках рассказов Ахмеда Биджана (ум. в 1454 г.) «Удивительные создания»

91

(«Асаибуль-махлюкат») и «Тайные жемчуга»3 («Дюрр-и мекнун»), у Шейхзаде Ахмета (лгавшего примерно в то же время) в его цикле занимательных рассказов «Со­рок утр и вечеров» («Эрбаин-и супх у меса»).

Изучение этих рассказов, появившихся «на пересе­чении» литературы и фольклора, обычно затруднено отсутствием необходимых публикаций. У сочинения Шейхзаде Ахмета более счастливая судьба: позднее оно было опубликовано под названием «Сказки сорока ве-зиров» («Кырк вазирлер хикайелери»). Индийский пер­воисточник, переработанный персидской словесностью в «Книгу Синдбада» («Синдбад-наме»), перешел к ара­бам, а оттуда попал к туркам в их литературу и фоль­клор. Отсюда и сходство, точнее, сродство «Сорока утр и вечеров» Шейхзаде Ахмета и сказок «Тысяча и одна ночь» (по общей композиции и многим сюжетам). Юмор заполняет многие страницы сочинения. Вот, например, одна из историй, рассказанных турецким автором [34, 92—93].

Некий человек пообещал султану соткать такую тон­кую материю, что увидеть ее сможет лишь честный че­ловек. Получив заказ и деньги на расходы, мнимый ткач весело проводит время в питейных домах. Поиз­державшись, молодец приходит к султану со свертком бумаги. Тот разворачивает его и ничего не видит. Но сознаться в этом боится; везиры — тоже. Султан решает, что лучше ему похвалить «искусную» работу. Тогда «ткач» ловко «обматывает» воображаемую материю во­круг шапочки, надеваемой под чалму, и потом водру­жает ее на голову султана. Молодца похвалили и ода­рили.

Потом шах с везирамп удалился к себе в покои и признался им, что не может разглядеть материю. Ве­зиры сознались, что и они ничего не видят. «Наконец-то все поняли, что, оказывается, и нет ничего» [34, 93].

В этой истории легко угадывается основа известно­го сюжета «платье голого короля» [208, № 1620, 461]. К турецкому ближе арабский сюжет «невидимый тюр­бан», отмеченный Виктором Шовеном [211, VIII, № 120; 130]. В отличие от турецкого в обоих сюжетах увидеть новое платье короля или тюрбан повелителя может

3 Возможен перевод «Скрытые жемчужины».— Прим, ред.

92

только законнорожденный. В одном случае истину, как известно, открыл мальчик, сказавший, что король-то го­лый, в другом — столь же простодушно уличили плута принц и его два министра. У В. Шовена зафиксирован еще один арабский сюжет на ту же тему [211, II, № 32; 156], где действуют трое пройдох; «Развеял чары ко­нюх-негр, которому было нечего терять»,— пишет автор арабской библиографии. У Шейхзаде Ахмета догадли­выми, но, но известной причине, молчаливыми оказы­ваются сам султан и его везиры, одураченные ловким малым из «низов» (распространенный сюжет плутов­ской новеллы).

В художественную словесность того времени помимо произведений, подобных упомянутым здесь, входила ча-стично и хроникальная, летописная литература на ту­рецком языке, берущая начало в XIV в. Некоторые ту­рецкие историки были неплохими рассказчиками. Изло­жение событий у них не всегда строго соответствовало фактам. Отражая интересы «высших» кругов общества, историографическое сочинение могло стать панегириком в прозе. Но в рассказе о частностях, особенно если это касалось далеких времен, автор мог дать волю своему воображению, и тогда в «сценах из истории» действи­тельное сплеталось с вымышленным, с тем, что подска­зывали историку его идеалы. Чем богаче была литера­турная одаренность летописца, тем ярче и правдоподоб­нее оказывались нарисованные им картины и тем даль­ше порой уходил он от исторических фактов. Нередко рассказы сопровождались назидательными советами и наставлениями автора. Современники историка находи­ли в этих хрониках увлекательное чтение.

Эта традиция идет еще от «Истории дома Османов» («Теварих-п Али-н Осман») Ашык-пашазаде (1400— 1502), внука прославленного поэта XIV в. Ашык-паши. Высокообразованный историк, он, несомненно, обладал большим талантом рассказчика. Описания исторических событий у пего так живы, что иногда превращаются в своего рода вставные новеллы (озаглавленные в тек­сте «Латифе») с пространными диалогами, авторскими пояснениями и т. д.

Непосредственным продолжателем Ашык-пашазаде был известный летописец Нешри. В его истории, выс­пренне названной по тогдашней моде «Зерцало мира»

93

(«Джихан-нюма»), «вставные новеллы» выделены заго­ловком «Рассказ» («Хикайе»). Тем самым Нешри, ви­димо, показывал, что отличает факты истории от вымыс­ла. В обоих сочинениях местами заметна юмористиче­ская, изредка и сатирическая окраска.

Итак, даже краткий обзор (в интересующем нас ас­пекте) турецкой литературы XV в. показывает, что ли­ния комического не прерывалась в ней, проявляя себя то в одной, то в другой области литературы или фоль­клора.

В условиях взаимодействия с персоязычной и тюрко-язычными литературами в турецкой словесности про­должали развиваться самобытные начала, шло посте­пенное «накопление» национальных элементов.

Некоторые литературные факты обнаруживают чер­ты сходства по многим линиям с отдельными явлениями из истории иноязычных литератур. Один исторический факт, ранее упоминавшийся многими только в анекдоти­ческом плане, в свете новых данных заслуживает более внимательного к себе отношения. .

Турецкий Фирдоуси, или, как чаще его называют, Фирдоуси Долгий (Узун; собственное имя—Ильяс),был образованным человеком, сведущим в истории, и знато­ком дестанной литературы, автором нескольких сочи­нений 'подобного типа. Его «Книга Сулеймана» («Сю-лейман-наме»), плод многолетнего труда, поражала сво­им объемом — в ней было свыше 8300 страниц. За ее размеры автор и получил от современников насмешли­вое прозвище Долгий (<к тому же он, кажется, был че­ловеком высокого роста).

В основе произведения — жизнь легендарного проро­ка Сулеймана (Соломона) п сказания, связанные с его именем. На эту сюжетную нить нанизано множество притч и анекдотов книжного и фольклорного, турецкого и инонационального происхождения, рассказов на исто­рические и научные темы. «Эпопея-энциклопедия» на­звал «Книгу Сулеймана» Васфи Махир Коджатюрк [33, 300], оставивший пока наиболее подробный рассказ о ней и опубликовавший один отрывок [34, ИЗ—125]. Это многоплановое произведение соединяет исторический и религиозный эпос, героические дестаны, любовные и волшебные рассказы. Написанная прозой с большими стихотворными вставками, (составляющими около трети

всего объема), эпопея оригинальна по стилю и по языку, довольно близкому к народному.

Вопреки ожиданиям автора, который поднес «Книгу Сулеймана» Баяэиду II, она не имела успеха у прави­теля. По мнению Васфи Махира Коджатюрка, по руко­писи познакомившегося со значительной частью из того, что сохранилось от произведения, «Сулейман-наме» — первое «туранское» по духу сочинение на турецком язы­ке, герой которого к тому же отчасти придерживается некоторых шаманских верований. Последнее, по мысли ученого, было особенно неприемлемо для набожного сул­тана-мусульманина, воспитанного на арабо-мусульман-ской культуре. Действительно, религиозные чувства сул­тана могли сыграть определенную роль. Главное же заключалось, вероятно, в том, что было уязвлено са­молюбие Баязида П. «Книга Сулеймана» прославляла не прямых предков султана и не его самого, представи­теля правящего дома Османов, близкого тогда к вер­шине своего могущества и славы, а слишком далеких легендарных предшественников их рода. К тому же ис­тинным героем эпопеи оказывается не пророк Сулей-ман, а «туранский» шах Афрасияб.

Султан, познакомившись с эпопеей, распорядился из 366 томов оставить всего 80, а другие уничтожить. Ос­корбленный автор написал злую сатиру в адрес Баязи­да II и бежал из родной страны к Шаху Исмаилу (1456—1524), правителю сефевидското государства в Азербайджане, большому поэту, известному под име­нем Хатаи. Эти события в жизни турецкого поэта, по иронии судьбы назвавшегося Фирдоуси, и перипетии судьбы Фирдоуси, классика персоязычной литературы, весьма похожи, хотя их разделяют почти пять веков. Однако конфликт «поэт и царь» в турецком варианте приводит к трагическим последствиям не только для ав­тора, но и для его детища.

Вновь коснувшись связей турецкой литературы со словесностью соседних народов, нельзя не назвать имя классика азербайджанской литературы Физули (ум. в 1556 г.). Его талантливые стихи, отразившие широту фи­лософских и общественных интересов поэта, его гума­низм, протест против несправедливого устройства жиз­ни стали для турок высоким образцом и художествен­ной мерой в поэзии. Баки, Наби, Недим (в новое вре-

95

мя— Тевфик Фикрет) и многие другие турецкие поэты откликнулись на его стихи своими назире. В творчестве самого Физули, как считают турецкие ученые, просле­живаются отзвуки поэзии Шейхи, Ахмет-паши и осо­бенно Неджати.

Зрелая поэтическая культура азербайджанского пи­сателя-гуманиста обогащала турецкую поэзию худо­жественным опытом изображения духовного богатства человека, всей полноты его чувств, способствовала опре­делению художественного уровня в показе повседнев­ной жизни людей, их обычаев и нравов, социальной и общественной среды, в описании природы и т. д. На­ряду с другими стихами турки на хорошо понятном им языке знакомились с юмористическими и сатирическими произведениями Физули. В них азербайджанский поэт бичует те же общественные пороки, которые высмеивали и турецкие поэты: ханжество служителей веры, мораль­ную испорченность и невежество светской и духовной «верхушки» общества и многое другое. В этом смысле интересны его сатирическая поэма-аллегория «Гашиш и вино» («Бенг у Баде»), где автор в иносказательной форме с язвительной насмешкой показывает современ­ную ему придворную жизнь во всем ее «великолепном безобразии», и «Жалоба» («Шикайет-наме»), которую справедливо называют политической сатирой [205, 36]. Последняя, видимо, сыграла немаловажную роль в том, что такого рода сочинения стали популярными у ту­рок.

Непосредственный повод к сочинению Физули «Жа­лобы» имеет прямое отношение к Турции. Поэт поднес Сулейману I, посетившему Багдад, касыду, называемую обычно «Багдадской» («Багдад касидеси»). Турецкому султану, приученному придворными панегиристами к восхвалению его персоны, а всего турецкого — как части­цы его личной, монаршей славы, пришлась не по нраву великолепная ода Багдаду. К тому же было известно, что до этого Физули писал (впрочем, безуспешно) при­ветственные касыды заклятому врагу турецкого султа­на сефевидскому правителю Шаху Исмаилу. Сулейман, правда, распорядился выплачивать Физули небольшое жалованье из вакуфных доходов. Но местные чиновники без стеснения пренебрегли султанским указом, видимо надеясь на свою безнаказанность. Тогда Физули и напи-

96

сал (прозой, перемежающейся стихами) письмо-жалобу. С уничтожающим сарказмом он обрисовал казначей­ских чиновников: «Не было у них ни следа честности, ни признака правдивости», они «были подобны скотам, или, быть может, презреннее скотов» [205, 535]; запом­ним эти слова: они скоро прозвучат из уст турецких са­тириков, например Рухи Багдади. В диалогической фор­ме представлен у Физули разговор поэта со служителя­ми казны; цинично откровенны слова этих взяточников и казнокрадов. Преувеличенные восхваления щедрости и великодушия султана (что в контексте звучит уже насмешливо) сопровождаются саркастическими замеча­ниями о том, что само султанское благодеяние уничто­жает человеческое достоинство и удовлетворяться этой «милостью» — «беспредельная глупость». Далее поэт го­ворит, что сообщает о случившемся лишь ценя труд, которым обременил себя султан, написав грамоту, про­павшую даром. Оказалось, и на этот раз Физули обра­щался к повелителю без пользы для себя.

Появление «Удивительных событий» («Бедае ул-ва-каи») Зайнаддина Васифи (1481 —1551 или 1566) могло иметь для турецкой сатиры немаловажное значение. На­писанное по-персидски в виде мемуаров, где сюжетным стержнем служит автобиографическое и псевдобиогра­фическое повествование, это произведение наполнено вставными новеллами самого разнообразного содержа­ния. Иногда это литературная обработка фольклорных сюжетов (вплоть до историй ходжи Насреддина), ино­гда— непристойные анекдоты, заимствованные у извест­ного уже нам персидского сатирика Убайда Закани (XIV ъ.), иногда—собственные рассказы на бытовые темы или истории из жизни тех лиц, которые группиро­вались вокруг феодальных правителей Самарканда и Бухары и представляли собой «высшее» духовное и светское общество провинции. Показ событий в инвек-тивном или панегирическом духе составляет своеобра­зие этого произведения, написанного прозой и стихами. Обличения здесь принимают форму сатирических па­родий, фарса, сатирических портретов и т. д.4. Для стиля Васифи характерна тенденция к реалистическому ото-

4 Это убедительно раскрыто А. Н. Болдыревым в интересней­шей творческой биографии поэта [171].

7 Е. И. Маштакова 97

бражению действительности и отказу от риторики в пользу простоты языка, что привело поэта, в частности, к использованию просторечных элементов, диалектиз­мов и др. Эти же особенности, как мы могли уже заме­тить и увидим далее, были свойственны некоторым ту­рецким сатирическим и юмористическим произведениям. Было бы весьма интересно исследовать общие черты «Удивительных событий» Васифи и турецких произведе­ний, изображающих с критических позиций, в формах комического порочность, моральное и духовное убоже­ство господствовавшей верхушки. Книга персидского ав­тора могла прийтись по вкусу турецким читателям из городского среднего сословия, владевшим языком ори­гинала, особенно если учесть, что и в самой Турции го­родская литература получала все большее развитие, че­му способствовали сходные общественные процессы.

РЕВАНИ, ЗАТИ И ДРУГИЕ

В XVI в. в турецкой литературе в полную силу про­явились особенности, которые во второй половине пред­шествующего столетия стали сложившимися чертами или только наметились как тенденция.

На развитие турецкой культуры вообще и литерату­ры в частности решающее воздействие оказывал достиг­нутый к тому времени Османской империей наивысший подъем во многих областях государственной жизни. В ту пору еще можно было пользоваться выгодой военных завоеваний, роста торговых и культурных свя­зей и т. д. Жизненные потребности вызывали развитие многих наук (например, математики, географии, меди­цины и др.), а также расцвет ремесел, строительного дела и т. п. Своего рода интеллигенция, а также ремес­ленники составляли все возраставшую прослойку. Само их существование было неразрывно связано с ростом городов как административных, военных и торгово-ре-месленных центров, как центров культуры. В крупных городах, где в ту пору велось большое строительство, в том числе и мусульманских школ, несколько увеличи­лась грамотность населения.

У части горожан известная «свобода» от собственно­сти при некотором уровне образованности порождала

98

также и более свободное обращение с издавна устано­вившимися догмами в области духовной. Не случайно именно в такой среде созревали свободолюбивые идеи, равно как и «вольное» отношение к общественным по­рядкам.

Социальные 'взрывы, потрясавшие средневековую Турцию, чаще всего были выступлениями крестьян. Новая их волна поднялась в начале XVI в. Ере­тические вероучения часто освящали действия тех, кто восставал против феодального гнета. Лишь к исходу 1526 г. эти проявления народного гнева были подавле­ны, но потрясения, вызванные ими в обществе, чувство­вались еще долго.

С эпохой максимального расцвета империи совпал расцвет панегирической литературы, адресованной фео­дально-аристократическим верхам общества во главе с самим султаном. Поэты достигали подлинной виртуозно­сти во владении техникой стиха (в создании, например, таких произведений, как хронограмма — тарих, стихо­творная шарада — муамма и др.); в искусном пользова­нии изощренными тропами; в эффектном сочетании уже известных поэтических приемов для обновления привыч­ных образов, которые должны поразить воображение читателя. Эстетическая концепция, лежащая в основе такого рода произведений, нашла верное и точное гене­тическое объяснение в труде А. Н. Болдырева «Зайнад-дин Васифи» [171], рассматривающего сходные явления в истории таджикской литературы примерно того же пе­риода.

«Стремление феодальной верхушки к утверждению своего абсолютного и безусловного превосходства ре­шительно во всех областях литературной и духовной жизни закономерно нашло свое отражение в возникно­вении риторического стиля, предназначенного для изо­бражения всего „возвышенного" в возможно более „воз­вышенной", непохожей на обьТденное, „простое", „вульгарное", то есть наиболее далекой от реальной действительности, литературной форме» [171, 249]. Сам предмет изображения был неблагодарным «материалом» и мог служить лишь поводом к созданию технически со­вершенных, схематизированных, изготовленных по зара­нее известным образцам сочинений, героями которых оказывались не конкретные лица, а идеализированные

7* 99

фигуры, носители идей. Голая подражательность изго­няла из стихов и прозы живую душу, самое реальность. Язык литературных произведений был максимально на­сыщен арабо-персидской лексикой. Панегиристы, как бы ни были они искусны, все же оставались в основном в рамках так называемого придворного направления ли­тературы.

Подлинный взлет обнаруживает другое направление в литературе Турции, отличавшееся жизнерадостностью, бурным выражением чувств и эмоций, яркостью, «на­рядностью» формы. Поэты, используя условную систему образов, славили радость бытия во всех его проявле­ниях, уверенность человека в своих силах. Лирическим героем часто оказывался ринд — гуляка и жизнелюб, чувствующий себя свободным от стеснительных правил и ограничений, налагаемых на личность обществом с его законами и традициями, религиозными установлениями. Эта условная фигура выполняла в литературном произ­ведении «поручения» автора: высказывала за него идеи, передавала его размышления, сопровождавшие поиски истины, и т. д. Ринду часто прощались вольные мысли, высказанные IB самой дерзкой и даже 'непристойной фор­ме. Риндом могла «прикинуться» и турецкая поэтесса, как поступила, например, Михри Хатун, и в такой ус­ловной форме выразить мысли, недозволенные ей, жен­щине-мусульманке.

В XVI в. в турецкой литературе большое распростра­нение получили произведения, основанные на суфийской образности. Поэты прибегали к богатой символике, где самые изощренные, даже натуралистические образы плотской любви служили передаче религиозных чувств, поисков «божественной истины» и т. п. В реакционных по духу произведениях нередко использовались мисти-ко-эротические образы, которые, «утратив свою первона­чальную условность, служили выражением недвусмы­сленной чувственности и необузданного цинизма»,— пи­сал В Д. Смирнов П60,461]. Вместе с тем, как сказано у Р. Моллова, «суфизм раннего периода, пронизанный идеями иранского вольнодумства... становится неис­черпаемым живительным источником возникновения эпикурейского, анакреонтического начала в классиче­ской турецкой поэзии со своей символикой, художест­венными образами, изобразительными средствами» [153,

100

103]. Под покровом суфийской образности, следователь­но, может таиться весьма разное содержание, нелегко поддающееся анализу. Оно допускает, как правило, двойственное понимание авторской идеи, что составляет специфику суфийской литературы.

Авторы жизнеутверждающих стихов охотно обраща­лись к задорной шутке; и нередко за веселостью чув­ствовалась острая насмешка, нечто гораздо более серь­езное, чем то, что лежало на поверхности. В таком слу­чае трудно разграничить юмор и сатиру, да не всегда и необходимо, так как и в жизни тесно связаны явле­ния, их породившие.

Среди многих поэтов, представляющих эту сторону литературы Турции, интересен поэт Ревани (ум. в 1524 г.). Весельчак и неисправимый гуляка, он, поль­зуясь расположением к нему султана Селима I Грозного, немало лет прослужил на разных «прибыльных» долж­ностях, с которых его прогоняли, когда обнаруживалось, что он действовал по известной турецкой пословице: «Кто держит мед, тот и пальцы облизывает». Да он и сам признавался в этом в своих стихах5 и с шутливой вольностью уверял читателей: кто, как он, совершает поездки по святым местам по долгу службы (с кара­ваном дани от турецкого мусульманства в Мекку и Медину), тот может «заполучить себе и небесные и земные блага» [103, И, 320].

Эти «деяния» Ревани послужили поводом для многих сатирических выпадов против него.

О Ревани, ты извратил саму суть

В конце концов, тебе не на пользу плата за Каабу

— не удержался от упрека поэту и Сехи [80, 82]6.

Каламбуры, юмористические экспромты, веселые озорные шутки по любому поводу (в обращении к воз­любленной, при описании дружеской пирушки, красот

5 Впрочем, другие источники оспаривают принадлежность этих слов самому поэту.

6 А. Е. Крымский цитирует несколько иной текст эпиграммы и, видя в ней не только намек на казнокрадство, но прежде всего обви­нение Ревани в плагиате, переводит:

Чужих мыслей пусть Ревани не забирает:

Владыка Каабы за это ведь добра не пошлет (147, 87].

101

природы и т. д.) то и дело встречаются в стихах Рева-ни [12, 718; 33, 318]. Песни на его слова распевали в кофейнях, в питейных домах, всюду, где веселились лю­ди. Поэзия Ревани была так популярна, что ему припи­сывались и чужие стихи.

В истории турецкого юмора свое место занимает его «Поэма веселой попойки» («Ишрет-нэме») 7. Кажется, в ней можно найти все образы, все «объекты воспе­вания» (вино, бокалы и чаши, виночерпий и пр. и пр.), присущие подобным поэмам. Иные из таких поэм имели общее название «Книга виночерпия» (к<Саки-наМ'е»); в турецкой литературе поэма Ревани была одной из первых. В ней привлекает внимание множество живых примет стамбульского быта (описание городских раз­влечений, рассказ о музыке, перечисление напитков и яств и т. п.). Не часто тогда появлялся в поэмах авто­портрет, как в «Поэме веселой попойки». В этом же ме-сневи Ревани увлекательно и с юмором рассказывает известную (не только туркам) легенду о происхожде­нии виноградной лозы и вина с его свойствами, проис­ходящими от того, что лозу в разные периоды ее роста оросила кровь павлина, обезьяны, льва и свиньи: отсюда в той же последовательности проявляются у людей ха­рактерные стадии опьянения. Эту веселую книгу откры­вает, как было принято, славословие богу, а завершают благочестивые слова автора о том, что поэму нужно-де понимать в суфийском духе. Далее Ревани кается, что много грешил, и вот на склоне лет ему только и оста­ется, что надеяться на милость божью.

Но еще В. Д. Смирнов писал, что большинство по­этов, начиная с XV в., «далеки были от бездны глубоко­мыслия мистиков и только прикидывались таковыми, будучи в действительности проникнуты теми самыми чувствами н мыслями, какие выражались во внешней форме их словесных произведений, а там понимай их слова всякий, как знает» [160, 469]. В отношении Ре­вани можно согласиться с И. В. Боролиной, что у него

7 Писали о поэме и частично переводили ее многие ученые на­чиная с И. Хаммера [105, I, 190—196] и Э. Дж. Гибба [103, II, 338— Зчб], затем А. Бомбами {95, 283]; по-русски см. у А. Е. Крымского П47, 87—90], а также у В. С. Гарбузоной: анализ поэмы и перевод отрывка {139, 104—108]; по-турецки — у Абдюлькадпра Карахапа [20, IX, 717—719].

102

«традиционной форме прямо противостоит вложенное в нее содержание, ибо „Поэма винопития" („Ишрет-на-ме". — Е. М.) —это смелое пародирование суфийских по­вествований с их системой иносказаний» [135, II, 387].

Ревани — гедоник и балагур — остался верен себе до конца: даже в своей эпитафии, сочиненной им самим и впоследствии выбитой на могильной плите возле по­строенной им мечети, он не удержался от каламбура, далекого от истинной набожности и содержащего намек на его .бурный образ жизви [147, 90].

Среди собратьев по перу он по характеру своего творчества не представлял явления исключительного. В XVI в. в Турции было написано много жизнерадост­ных, сдобренных крепкой шуткой стихов. Существо­вала соответствующая аудитория, уже был накоплен известный поэтический опыт, и авторы с воодушевлени­ем писали стихи о наслаждении всеми подлинными ра­достями жизни, давали волю юмору.

Таковы стихи Меали (ум. в 1535 г.), в которых отра­зился веселый, своеобразный нрав поэта. В лирических газелях у него проскальзывают легкие изящные шутки, вдруг обнаруживающие серьезный смысл. Произведения Меали пользовались известностью, но самую большую популярность приобрела «Поэма о кошке» («Хирре-на-ме»). Шутливая поэма-плач пародирует приемы траур­ных причитаний и пышных восхвалений. Адресованы они пропавшей кошке, о чем напоминает редиф. Комиче­ский эффект несоответствия формы и содержания до­стигается здесь все возрастающей гиперболизацией сравнений и уподоблений, характеризующих отвагу и красоту животного. Вначале говорится:

Как воробьев ловила, так хватала она кур и гусей, Играла как с равным со львом.

А скольких мышей — неверных кяфиров — умертвила

она. гази-победитель!.. Ах, что делать, что делать мне, кошка?!! [33, 323].

Сравнив в силе и храбрости кошку с тигром и львом, держащим в страхе волков и гиен, а ее привлекатель­ную внешность уподобив красоте возлюбленной, автор пугает читателя гибельными для мира последствиями утраты кошки:

103

Всем миром отныне завладеют мыши,

Сумы, мешки сгрызут и торбы продырявят.

Они стенать заставят бедняка, и обнищать принудят богача..

Ах, что делать, что делать мне, кошка?!! {33, 324].

Славословие адресовано животному, как будто бы малопочтенному для мусульманина,— и в этом кроется еще один источник комизма ситуации.

Среди поэтов, чьи веселые и дерзкие, граничащие с «вольномыслием» стихи пользовались популярностью, был Кулоглу Сани (ум. в 1586 г.). Стихотворец-воин, служивший янычаром и сипахом, не получил богослов­ского образования; он писал анакреонтические стихи и сатиры, по отзыву Васфи Махира Коджатюрка [33, 374], отличавшиеся крайней непристойностью. Независимость образа мыслей и поведения послужила поводом к тому, что Сани обвинили в безбожии.

Баки (настоящее имя Абдульбаки Мехмед, 1526— 1600), султан поэтов (султан уш-шуара), как именова­ли его современники, прекрасно владел всеми жанрами лирической поэзии. Он создал образцы высокой, тор­жественной касыды (например, «Весенняя», «Осенняя», «Гиацинтовая», хвалебные оды в честь султана Сулей-мана и особенно элегия на его смерть) и изящной любовной газели, иногда шутливой и остроумной. Стихо­творное искусство во всей его возможной усложненно­сти у Баки доведено до совершенства, которое уже на­чало изживать само себя и техничностью подменять подлинную поэзию. Вообще изощренность и без того вычурной формы стиха, как уже говорилось, стала к тому времени у некоторых турецких поэтов и модой, и бедствием их.

Впрочем, у Баки заметны попытки выйти за рамки им же и установленных образцов. Когда он обращался к чувствам и мыслям реального человека, к его земным радостям и горестям, к жизненным условиям того вре­мени, его поэтическое слово обретало новую силу. В сти­хах появлялись живые бытовые сценки, пейзажные за­рисовки с натуры, чувствовался национальный колорит, звучал стамбульский говор, ощущались социальные приметы; его искренние афористичные строки входили в турецкую речь как поговорки [33, 380—387; а также 66, 10—15 и др.].

104

Баки в газелях прославляет человека, его жизнелю­бие. Вместе с темой вина в стихах появляется фигура ринда. Естественно и легко звучат шутки, каламбуры, вроде такого, например:

Говорят, Баки опять поклялся не пить вина. Да разве он безумец клясться, когда (перед ним]

стоит вино?! [[66, 98]8.

Баки, с озорством сказавший: «Питейный дом —это Кааба, а старый кабатчик —шейх Каабы» [66, 7], от­кликнулся шутливыми стихами на такую «злобу дня», как закрытие питейных заведений, впрочем, оказавшее­ся временной акцией,

Некоторые исследователи, например А. Бомбачи [95, 287—291], уже отмечали в стихах Баки разнообразие использованных форм комического (насмешливая похва­ла, пародийный мадригал, бурлескная ситуация и т. п.).

Проповедник и шейх не могут ходить туда, где пьют

и веселятся: Неспособному и непригодному, что делать там?! (66, 79].

За стихи, задевавшие духовенство и суфиев, Баки не избежал упреков и подозрений в безверии (мнимом, на самом деле). В его газели можно прочесть этакий «воль­ный» призыв:

Эй суфий, четки с посохом смени на алое вино,

Хырку9 двуличия, дервишества смени на чашу! [66, 92].

Баки может притворно согласиться с увещеваниями проповедника, но при одном коварном условии:

Оставим чаши и уподобимся тебе, о проповедник. Но только отыщи для нас блаженство, подобное тому,

что дается вином i[66, 55]10.

8 Каламбур строится на турецком выражении «пить клятву» («ant icmek»). В буквальном переводе бейт гласит:

Говорят, Баки опять испил клятву не пить вина. Да разве он безумец пить клятву, когда стоит вино

(которое можно пить]?!...

9 X ы р к а — дервишеский плащ.

!° Несколько примеров см. у И. В. Бородиной [135, II, 423].

105

Баки, таким образом, продолжил традицию осмея­ния в сатире лицемерных «духовных пастырей» и аске­тов, с их призывами отказаться от радостей земных в надежде на блаженство в загробном мире и т. д.

Итак, в XVI в. турки достигли многого в освоении «школы» персоязычной поэзии, которая стала классиче­ской для литературы многих народов Ближнего и Сред­него Востока. Но тогда уже были художники слова, ост­ро ощущавшие слишком большую зависимость их род­ной литературы от персидских образцов, слишком ча­стую оглядку на любые литературные веяния, идущие к ним через персидский язык; они понимали, что это может стать пагубным для будущего турецкой лите­ратуры.

Чужих слов я не переводил,

Чужих речей к своему произведению не примешивал.

Язык мой не бывал переводчиком персов:

Я не ем пищи персидских покойников [147, 128].

(Перевод А. Е. Крымского)

Такими горделивыми словами завершил свою «Книгу начал»" («Усуль-наме») турецкий поэт Яхья Ташлы-джалы (ум. в 1582 г.). В этом месиеви, как и в четырех других («Сокровищницах тайного» — «Генджине-и раз»; «Шах и Нищий» — «Шах у Геда», «Юсуф и Зелиха»—• «Юсуф ве Зелиха»; «Цветник светил» — «Гюльшен-и энвар»), составивших еги знаменитую «Пятерицу», поэт хотел быть творчески вполне самостоятельным. Эта за­дача была невероятно трудна для литературно образо­ванного Яхьи Ташлыджалы, и все же в его поэмах про­глядывают оригинальные черты, национальные краски. Некоторые .пейзажи у него географически достоверны: поэт пишет о Стамбуле, об известных ему, поэту и вои-ну-сипаху, городах Египта и других местах, где довелось побывать. Он показывает, видимо, реально существо­вавших людей (например, четверо юношей из поэмы «Шах и Нищий», обрисованных в стиле шехренгиза; см. стр. 112 и др.). За традиционными образами в его стихах видится и Турция того времени, и жизнь самого поэта.