1.2 Категории добра и зла в истории этической мысли

Представления о добре и зле менялись у разных народов из века в век, оставаясь при этом краеугольным камнем любой этики. Уже древнегреческие философы пытались дать определение этих понятий. Сократ, например, утверждал, что только ясное осознание того, что есть добро и зло, способствует правильной (добродетельной) жизни и позна­нию самого себя. Различие между добром и злом он считал абсолют­ным и видел его в степени добродетели и осведомленности человека. Никто не делает зла специально, по своей воле, говорил он, а лишь по неведению. Зло есть результат незнания истины и, следовательно, добра. Даже знание о собственном незнании - уже шаг на пути к добру. Поэтому самое большое зло - невежество, которое Сократ усматривал не в том, что мы чего-то не знаем, а в том, что не догадываемся об этом и не нуждаемся (или считаем, что не нуждаемся) в знании.

Другие философы древности усматривали добродетельность в со­циальных отношениях человека (Аристотель), в его связи с миром идей (Платон). Третьи считали, что добро заложено в самой природе человека и зависит только от него самого: «Быть хорошим челове­ком - значит не только не делать несправедливости, но и не желать этого» (Эпикур).

Добродетель - фундаментальное моральное понятие, характеризующее готовность и способность личности сознательно и твёрдо следовать добру; цельная совокупность внутренних, душевных и интеллектуальных качеств, воплощающих человеческий идеал в его моральном совершенстве.

Аристотель связывает добродетель со счастьем, которое для него тождественно высшему благу; Добродетель в его интерпретации представляет собой и путь к счастью, и существенную часть самого счастья. Понимание добродетель, как наилучшее, совершенное состояние души, Аристотель видит это состояние в том, что «верно направленный разум бывает согласен с движениями чувств» или, говоря по-другому, неразумно-аффективная часть души слушается указаний её разумной части подобно тому, как ребёнок слушается указаний отца. Результатом является обладание серединой: «Как в страстях, так и в поступках пороки переступают должное, либо в сторону избытка, либо в сторону недостатка, добродетель же умеет находить середину и ее избирает». Добродетель и пороки различаются не предметом, а способом, каким осуществляется то или иное дело; грани между ними являются подвижными.

Кант развивает своё учение о добродетели в прямой полемике с Аристотелем и его традицией. Для его позиции существенны следующие моменты: добродетель связан с такой целью, которая сама по себе есть долг; она выводится из чистых основоположений и вовсе не является навыком, привычкой к добрым делам; добродетели нельзя определять как середину, различие между ней и пороком имеет качественную природу. Кант разрывает связь добродетель со счастьем и подчиняет её долгу: Добродетель есть моральная твёрдость воли человека в соблюдении им долга.

Софист Гиппий считал, что нельзя говорить о Добродетели вообще, у мужчины – одна Добродетель, у женщины – другая, у ребёнка – третья и т. д. По мнению стоиков, напротив, Добродетель всегда одна и та же. От Сократа и Платона идёт традиция выделение четырёх кардинальных добродетелей: мудрость (рассудительность), справедливости, мужества, умеренности. По Платону, мудрость является качеством созерцательного ума. Рассудительность - свойство ума, разумной части души. Справедливость есть нравственная мера в распределении преимуществ и недостатков совместной жизни людей. Мужество - способ поведения, позволяющий преодолеть физические боли и страх смерти, когда этого требует мораль. Умеренность представляет собой нравственный способ поведения применительно к чувственным удовольствиям [2, с. 116].

Милосердие – это универсальное благо, осуществление которого мудрый совершает в соответствии с требованиями здравого смысла, чтобы извлечь наибольшую пользу (Г. Лейбниц) [3, с. 260].

Религия идею высшего добра воплотила в Боге. Он - творец всего доброго, вечного, разумного. Всевышний не творил зла. Зло происходит от врожденной «греховности» людей, оно есть проис­ки дьявола. Зло - это не нечто самостоятельное, оно - отсут­ствие добра, подобно тому как мрак — отсутствие света. Начиная с первородного греха, выбор между добром и злом сопровождает человека. Именно христианство впервые утвердило право на этот добровольный и ответственный выбор, за который человек распла­чивается вечным потусторонним бытием в Раю (абсолютное Доб­ро) или в Аду (абсолютное Зло). Христианство же, не оставляя человека беззащитным перед этим выбором, вооружило его нрав­ственным кодексом, следуя которому человек может идти по пути добра, избегая зла.

Этот кодекс составил содержание знаменитой Нагорной проповеди Иису­са Христа (Евангелие от Матфея, гл. 5). В ней Иисус не только учит народ десяти заповедям, сформулированным Моисеем еще в Ветхом Завете, таким как «Возлюби ближнего твоего, как самого себя», «Не убивай», «Не укради», «Не произноси ложного свидетельства на ближ­него твоего», но и дает им свое толкование. Так, ветхозаветное «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего» Иисус дополняет: «А я гово­рю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, бла­готворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас... Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете?» Конкретизируя, разрушая или запрещая те или иные формы поведения, христианские заповеди явились, по существу, выражением основных принципов нравственности, на которых должно строиться отношение человека к человеку.

Если религиозная этика рассматривает Добро и Зло прежде всего как основания нравственного поведения личности, то фило­софский анализ этих категорий направлен скорее на выявление их сущности, истоков и диалектики. Стремление понять природу доб­ра и зла, объединяя усилия разных мыслителей, породило богатое классическое философско-этическое наследие, в котором выделяет­ся рассмотрение данных понятий Г.В.Ф. Гегелем. С его точки зре­ния, взаимосвязанные и взаимополагающие понятия добра и зла неотделимы от понятия индивидуальной воли, самостоятельного ин­дивидуального выбора, свободы и вменяемости. В «Феноменоло­гии духа» Гегель писал: «Так как передо мною стоят добро и зло, то я могу сделать между ними выбор, могу решиться на то и на другое, могу принять в свою субъективность как то, так и другое. Природа зла, следовательно, такова, что человек может его хотеть, но не необ­ходимо должен его хотеть».

Добро реализуется у Гегеля также через индивидуальную волю: «... добро есть субстанциальное бытие для субъективной воли, - она должна его сделать своей целью и совершить... Добро без субъек­тивной воли есть только лишенная абстракции реальность, и эту ре­альность оно должно получить лишь через волю субъекта, который должен иметь понимание добра, сделать его своим намерением и осу­ществить в своей деятельности». Понятие воли Гегель распростра­няет не только на область внешней реализации, область поступков, но и на область внутреннюю, область мышления и намерений.

Поэтому важную роль он отводит самосознанию, которое выступает как исток самосозидания человеческой личности через свободный выбор между добром и злом. У Гегеля «самосознание есть возможность... ста­вить собственную особенность выше всеобщего и реализовать ее по­средством поступков - возможность быть злым. Таким образом, имен­но самосознанию принадлежит наиболее важная роль в формировании злой воли, равно как и доброй».

Моральное сознание всегда находится перед тяжелой и безна­дежной дилеммой: «Любым поступком, которому предшествует пре­красное намерение, оно неизбежно совершает зло, - считает Ге­гель, - отказываясь от поступков, пытаясь сохранить свою чистоту, не запятнав ее никаким действием, оно неизбежно впадает в пустоту и никчемность существования, что также является злом, но направ­ленным уже против себя».

Гегель рассматривает зло через феномен фанатичной толпы — «отрицателъной свободы», или «свободы пустоты», которая, по его определе­нию, «представляет собой как в области политики, так и в области рели­гии фанатизм разрушения всякого существующего общественного порядка и устранения индивидуумов, подозреваемых в приверженности к порядку... Лишь разрушая что-либо, эта отрицательная воля чувству­ет себя существующей. Ей, правда, кажется, что она стремится к какому-то положительному состоянию, но на самом деле она не хочет положи­тельного осуществления этого состояния...» Фанатичная толпа, описанная Гегелем, обращает все свое «бешенство разрушения» на ненавистную ей цивилизацию («всякий существующий общественный порядок»), в том числе и на памятники культуры (мы знаем об этом из - печальной исто­рии человечества, в том числе и своей собственной). Ей есть кого нена­видеть - самостоятельных, цивилизованных, независимых от нее лю­дей, подозреваемых в приверженности к порядку (и об этом мы тоже знаем). Толпа хочет вернуться в первоначальное, до-цивилизованное бытие, восстановить прошлое, которое кажется столь радужным и чуж­дым зла состоянием «всеобщего равенства», настоящим царством.

Еще один феномен зла, по Гегелю, - лицемерие, которое способ­ствует моральному оправданию многих неприглядных поступков, вплоть до преступления. Действительно, воровство, массовые убийства, терро­ризм, насилие, геноцид часто находят лицемерное оправдание при помо­щи моральной софистики, выдающей интересы ограниченной социаль­ной группы, отдельной нации или даже личности за всеобщие.

Злое сознание может однажды раскаяться, взглянуть на себя заново, как бы со стороны, ужаснуться себе, признаться себе в том, что оно – зло. Однако исповедь кающегося сердца, как подмечает Гегель, может встретить жестокосердную насмешку и презрение другого. Отвергнутое и обиженное, оно уйдёт в себя, в своё одиночество, своё привычное зло, усугублённое непризнанием другим самосознанием.

Подлинный выход из взаимного зла возможен лишь при обоюдном раскаянии, при возможности слушать не только себя, но и другого, понимать, а не осуждать его. Только тогда «зло отрешается от себя, признаёт бытие другого,.. начинает верить в его способность к моральному возрождению». Таким образом, возможность добра Гегель напрямую связывал с диалогом самосознаний. Причем диа­лог несвободных, неуверенных в себе самосознаний должен через драматические коллизии взаимного отрицания, недоверия, ледяного одиночества, взаимного презрения и всеобщего зла возродить на­дежду на возможность нового диалога свободных и умеющих ува­жать чужую свободу людей.

Человек сам решает, как поступать в той или иной жизненной ситуации. Он сам определяет, что является нравственным, а что может оказаться просто этическим предрассудком. Это вовсе не означает, что нравственная философия не ставит общих вопросов, которые имеют философский смысл. В.С. Соловьёв в книге «Оправдание добра» ставит эти вопросы: «Есть ли у нашей жизни вообще какой-нибудь смысл? Если есть, то имеет ли он нравственный характер? Коренится ли он в нравственной области? И если да, то в чём он состоит, какое будет ему верное и полное определение?» [4, с. 360].

Анализируя в работе «Оправдание добра» его основные атрибуты, Соловьев отмечает, что это, во-первых, чисто­та или автономность добра. Чистое добро ничем не обусловлено, оно требует, чтобы его избирали только ради него самого, без вся­кой иной мотивации. Во-вторых, это полнота добра. И в-третьих, его сила. Владимир Соловьев считал, что идея добра присуща человечес­кой природе, а нравственный закон записан в человеческом серд­це. Разум только развивает на почве опыта изначально присущую человеку идею добра. Мысль Соловьева сводится к тому, чтобы совершенно сознательно и свободно подчинить нашу волю идее добра, заложенной в нас от природы, идее лично продуманной, «ра­зумной». Добро, по мнению Соловьева, коренится в трех свой­ствах человеческой натуры: чувстве стыда, жалости и благого­вения.

Чувство стыда должно напоминать человеку о его высоком достоин­стве. Оно выражает отношение человека к творению низшему в сравне­нии с ним. Это чувство - специфически человеческое, его полностью лишены самые высокоорганизованные животные. Второе нравственное начало человеческой природы - чувство жалости заключает в себе, по Соловьеву, источник отношений к себе подобным, то есть к людям. Зачатки этого чувства есть и у животных. Поэтому Соловьев говорит: «Если человек бесстыдный представляет собою возвращение к скотско­му состоянию, то человек безжалостный ниже животного уровня». И на­конец, третье - чувство благоговения - выражает отношение челове­ка к высшему началу. Это чувство преклонения перед высшим составляет основу любой религии.

Развивая положения своей нравственной философии, Соловьев указывает на три основных принципа, базирующихся на рассмот­ренных первичных элементах добра и нравственности: принцип аскетизма, принцип альтруизма и религиозный принцип.

Считая основой аскетизма чувство стыда «за излишнюю актив­ность низшей природы», Соловьев утверждал: «Аскетизм возводит в принцип все то, что способствует победе духовного над чувствен­ным. Основное требование аскетизма сводится к следующему: под­чиняй плоть духу, насколько это нужно для его достоинства и неза­висимости. Напротив, недостойно человека быть закабаленным слугой материи, рабом своей материальной природы». Однако аскетизм не может быть самоцелью. Ведь человек способен подчинить себе свою природу не только для добрых, но и для злых целей. Самодовлею­щий аскетизм ведет к гордыне и лицемерию.

Принцип аскетизма имеет нравственное значение лишь тогда, когда он соединен с принципом альтруизма. Его основа - чувство жа­лости, которое связывает человека со всем живым миром. Согласно Соловьеву, когда человек жалеет другого человека или животное, он не отождествляет себя с ним, а видит в нем существо, подобное себе, желающее жить, и признает за ним это право так же, как и за собой. Отсюда и вытекает требование, известное как золотое правило нрав­ственности: поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы посту­пали с тобой. Это общее правило альтруизма Соловьев расчленяет на два частных правила:

1) не делай другому ничего такого, чего не хочешь себе от других;

2) делай другому все то, что сам хотел бы от других.

Первое правило Соловьев называет правилом справедли­вости, второе - милосердия, и они нераздельны.

Вместе с тем нравственные правила справедливости и милосер­дия, хотя и включают в себя всю область взаимоотношений живых существ, но не покрывают всего многообразия отношений даже между людьми. Поэтому необходим религиозный принцип, базирующийся на благоговении и вере: «Сознательно и разумно делать добро я могу только тогда, когда верю в добро, в его объективное, самостоя­тельное значение в мире, то есть, другими словами, верю в нрав­ственный порядок, в Провидение, в Бога. Эта вера... составляет то, что называется естественной религией». Соловьев считал, что «доб­родетельный человек есть человек, каким он должен быть. Другими словами, добродетель есть нормальное или должное отношение че­ловека ко всему».

Этическая система Соловьева и сегодня имеет непреходящее значение — это единственная в русской философии законченная концепция христианской нравственности, пронизанная верой в не­истребимость пребывающего в человеке добра.