Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Алеврас_русская историография_1 вар.-форматир..doc
Скачиваний:
7
Добавлен:
01.03.2025
Размер:
3 Мб
Скачать
☆

Тема IX. Василий Осипович Ключевский и его школа

1. Проблема «школа Ключевского» в историографии.

2. Истоки традиции школы и лидерства Ключевского в интерьере научных сообществ историков Московского университета XIX – начала XX вв.

3. Круг учеников Ключевского: критерии определения персонального состава.

4. Образ Ключевского как учителя (лидера школы).

5. Методологические основы школы Ключевского.

6. Проблемы русской истории в диссертационных исследованиях учеников Ключевского: общность концептуальных построений представителей школы

1. Проблема «школа Ключевского» в историографии

Вопрос «Была ли в русской историографии школа Ключевского?» поставлен еще в 20-е гг. XX в. и до сих пор продолжает интриговать историографов. Если большинство современников, причастных к деятельности Ключевского, еще при его жизни, а более всего вскоре после кончины смело сопрягали феномен Ключевского с оригинальной школой в науке219, то первым, кто его рассмотрел в ракурсе историографического сомнения, стал один из учеников историка – М.Н. Покровский. В сборнике статей «Борьба классов и русская историческая литература» (1923) он, с одной стороны, признавал, что «Ключевский наложил отпечаток на всю новейшую историографию, вы везде встретите осколки этого влияния. Имея ключ к шифру Ключевского, вы имеете ключ ко всей русской историографии – и к Платонову, и к Милюкову…. Так что для большей части исторической литературы Ключевский дает великолепную исходную точку зрения»220. С другой стороны, Покровский не склонен был поддерживать тех, кто с именем знаменитого историка связывал явление научной школы. В этой связи в другой своей работе он замечал: «Если какой-нибудь историк не мог иметь школы, то это именно автор «Боярской думы», единственный метод которого заключался в том, что в старое время называли «дивинацией». Благодаря своей художественной фантазии Ключевский по нескольким строкам старой грамоты мог воскресить целую картину быта, по одному образчику восстановить целую систему отношений. Но научить, как это делается, он мог столь же мало, сколь мало Шаляпин может выучить петь так, как сам поет. Для этого нужно было иметь художественное воображение Ключевского…»221.

Оценки Покровского, а более того его собственная судьба, связанная с известной научной и политической критикой «школы Покровского», создали в советской историографии основу для представлений об отсутствии школы Ключевского и распространенного убеждения, что в советской исторической науке, базирующейся на единой методологической платформе, нет места для формирования отдельных школ. Хотя еще Н.Л. Рубинштейн имел в виду школу Ключевского, поставленную им в центр буржуазной исторической науки рубежа XIX-XX вв.222, но дальнейшее осмысление этого научного феномена вернуло советских историографов к выводам Покровского. М.В. Нечкина, признавая несомненный вклад в русскую культуру Ключевского-историка, создавшего, по ее мнению, одну из самых ярких концепций истории России, подобно Покровскому, не считала возможным говорить о школе Ключевского223. Правда, основания для отрицания школы Ключевского у этих историков различались. Если Покровский делал акцент на самобытном таланте историка, наделенного историческим воображением, которое невозможно передать другим, то Нечкина апеллировала к отсутствию у Ключевского и его учеников отчетливо выраженной общей методологической основы. Не склонен был говорить о школе Ключевского и А.Л. Шапиро, предпочитая пользоваться понятием «направление Ключевского»224. В его заключительной интерпретации образ Ключевского представлен в традициях историографической биографистики, в рамках которой окружение историка, практически, не получило специального освещения225.

Вместе с тем в недрах советской историографии 1970-х гг. намечалась и другая тенденция, представленная исследованиями Л.В. Черепнина. Известный историк писал не только о самом Ключевском, но и создал серию статей об ученых, близких к его кругу 226. Материалы личного фонда Черепнина позволяют считать, что они должны были стать основой задуманной им монографии с примечательным для нас названием: «Школа Ключевского в русской историографии»227. По всей вероятности, для Л.В. Черепнина главным признаком наличия школы у В.О. Ключевского являлся факт признания историками-современниками его своим учителем. При этом Черепнин включал в пределы ученичества несколько поколений историков, являвшихся не только учениками-«детьми» Ключевского, но и его «внуками».

В самом начале 1970-х гг. появились «Очерки по русской историографии» Г.В. Вернадского, публиковавшиеся первоначально в эмигрантском издании «Записки академической группы в США». Его позиция в понимании места и роли Ключевского как видного научного лидера в русской исторической науке близка Черепнину. В контексте его «Очерков» Ключевский воспринимается в качестве главы школы, о чем свидетельствует специальный раздел «Ученики Ключевского»228. Можно заметить, что сам Г.В. Вернадский в своих мемуарных записках связывал собственное профессиональное становление с именами Ключевского и его учеников.

Оставив заметный след в истории американской русистики, он в США имел своих последователей, передавая эстафету воздействия идей Ключевского в зарубежную научную среду. Вероятно, не случайно М.В. Нечкина отмечала факт распространения критикуемого ею лозунга «Назад к Ключевскому» в зарубежной историографии. Она, в частности, ссылаясь на наблюдения Рибера, констатировала, что в «зарубежной «ключевскиане»» бытует утверждение о формировании целого поколения английских и американских историков-русистов, воспитанных в духе работ Ключевского229.

В рамках подхода, характерного для Черепнина и Вернадского, феномен Ключевского и его окружения рассматривает американский историк Т. Эммонс230 – один из представителей того поколения американских историков, которые оказались в пространстве воздействия указанного влияния русского историка. Он, однако, предложил четко ограничить круг учеников Ключевского теми лицами, кто был оставлен на кафедре русской истории Московского университета, возглавляемой Ключевским, для работы над магистерскими диссертациями и впоследствии защитил их с одобрения Ключевского. Таким образом, Т. Эммонс ввел определенные критерии для создания границ интеллектуального пространства школы Ключевского, чего у его предшественников не было.

В современных историографических исследованиях, относящихся к 1990-м гг. и началу XXI в., Ключевский, его ученики и последователи остаются востребованным сюжетом. Однако, по-прежнему, для большинства историографов остается неясной коммуникативная природа связи историка с кругом его почитателей различного уровня. Интересной в этом отношении является позиция В.А. Муравьева231. Не употребляя в отношении Ключевского понятия «школы», он вводит иное – «новая волна» историков, понимая под этим поколение ученых, вступивших в активную научную деятельность на рубеже XIX-XX вв. Сформировавшаяся «на плечах Ключевского», новая генерация историков воспитывается, по мысли автора, в иных социокультурной и научной традициях, чем авторитетный мэтр науки. Историки нового поколения обогащают науку альтернативными методологиями и научной проблематикой. Привлекательная в общей постановке концепция Ключевского, по мнению Муравьева, «стала отставать от нового исторического вызова»232. В этой ситуации, как следует из контекста статьи автора, речь может идти не столько о явлении школы, сколько о некоем широком движении в историографии, вызванным сменой поколений в науке, а также – системой исторических обстоятельств и социокультурных влияний, включающих и творчество Ключевского.

В учебном пособии В.П. Корзун и С.В. Бычкова В.О. Ключевский предстает как глава московской школы историков-русистов. Авторы не сомневаются в существовании школы Ключевского и пытаются очертить ее основные признаки. Среди них рассматриваются коммуникационные характеристики школы и основы ее научной программы233. Ими высказано некоторое сомнение в правомерности ограничения круга учеников теми параметрами, которые выдвинул Т. Эммонс. По их мнению, он шире и может определяться фактором самоидентификации молодых историков с этой школой234. Имеются и другие исследования, в которых феномен В.О. Ключевского и круг его учеников воспринимаются как научная школа235.

В новейшем учебнике по дореволюционной историографии (под редакцией М.Ю. Лачаевой) творческая деятельность историков представлена вне контекста проблемы научных коммуникаций, что предопределило появление в нем традиционной модели подачи историографического материала в стиле научной портретистики. По этой причине место для научных школ, в том числе В.О. Ключевского, в учебнике не определено. Сам Ключевский, а также П.Н. Милюков выглядят крупными, но отдельно стоящими фигурами. Среди других учеников Ключевского небольшое внимание уделено Н.А. Рожкову, представленному в контексте формирования марксистской историографии, и А.А. Кизеветтеру, который почему-то соединен с А.А. Корниловым (!?). Места для М.М. Богословского, Ю.В. Готье и М.К. Любавского вообще не нашлось в структуре учебника236.

Продолжение разговора о школе Ключевского предложено в монографии А.Н. Шаханова, в которой автор, сделав акцент на изучении коммуникационных культур в науке, фактически отказывается говорить о Ключевском и его учениках как явлении научной школы. Он приходит к выводу, что «лидерство В.О. Ключевского носило во многом формальный характер». Это наблюдение, основанное на хорошо известных фактах организационного и психологического дистанцирования историка от своих учеников, дало основание А.Н. Шаханову определять коллектив историков, сплотившихся вокруг научной платформы Ключевского, не «школой», а «сообществом, объединенным учительством В.О. Ключевского, традициями Московского университета, совместной педагогической деятельностью» 237.

Отмеченные тенденции восприятия известного историка в плоскости его историко-педагогической деятельности требуют определенной реакции со стороны тех, кто продолжает связывать с ним традицию научной школы. Разделяя подобную позицию238, нельзя не заметить, что решение проблемы – была ли школа Ключевского? – может быть выполнено не только в рамках выявления научного смысла его творчества и выяснения границ его влияния на научное сообщество, но и в результате уточнения дефиниций понятия научной школы. Поскольку в этой области существует немало проблем, связанных, в частности, с выявлением критериев данного определения, а также с наличием многообразных моделей научных и социокультурных коммуникаций, формирующих тот или иной тип общения и взаимодействия ученых239, то ставить точку в решении выше обозначенной проблемы на данном этапе ее разработки невозможно. Приведенное суждение А.Н. Шаханова не столько аргументирует отсутствие школы Ключевского как научного феномена («учительство» историка, «традиции» Московского университета, «совместная педагогическая деятельность», на мой взгляд, не исключают, а подтверждают факт существования потерянной в историографии школы), сколько демонстрирует незавершенность теоретического осмысления явления научной школы.

Несомненный интерес в изучении проблемы «школа Ключевского» представляет монография немецкого историка Томаса М. Бона, вышедшая в Германии в 1998 г. и переведенная позднее на русский язык240. Подразумевая под «Московской школой» школу Ключевского, Т.М. Бон выдвинул несколько признаков-критериев, дающих основание говорить о существовании феномена школы В.О. Ключевского («Московской школы»). Но при этом нельзя не заметить, что Т. Бона настораживает тот факт, что В.О. Ключевский, будучи признанным главой «Московской школы», «не предпринимал попыток привлечь подрастающее поколение к совместным проектам». Методологическим основанием школы Ключевского историк считает «историческую социологию», представленную им как типологическую форму позитивизма241.

Актуальность рассматриваемой проблемы подчеркивается фактом появления новой монографии о В.О. Ключевском, в которой его деятельность представлена как явление схоларной природы, оставившее существенный след, как в науке, так и в культуре России. Автор книги – Н.В. Гришина242, создавая обновленный образ данного научного феномена, обосновывает принадлежность школы Ключевского к «лидерскому» типу научной коммуникации, предлагает оригинальную пространственно- временную ее конфигурацию, определяет историко-коммуникативные основания школы и особенности восприятия ее представителями интеллектуальной культуры дореволюционной России, раскрывает научный и общественный потенциал изучаемого явления. Давняя историографическая проблема – «Школа Ключевского» – исследуется в монографии как явление интеллектуальной истории с опорой на соответствующий научно-методологический инструментарий современного гуманитарного знания. Апеллируя к комплексу идей из области науковедения, социологии знания и опираясь, в частности, на теоретический опыт и историографическую практику восприятия современной наукой схоларных процессов и образов ученых-историков, автор актуализирует проблему «школы Ключевского», предлагая выйти на новый виток ее осмысления. Н.В. Гришина при этом стремится избежать идеализации и мифологизации образа В.О. Ключевского243.

Обращаясь далее к изложению обозначенных вопросов, попытаемся особо подчеркнуть те характеристики в деятельности Ключевского и его общении с младшим поколением историков, которые позволяют квалифицировать это явление как научная школа.

М

Истоки традиции школы и лидерства Ключевского в интерьере научных сообществ историков XIX – начала XX вв.

осковский университет уже в первой трети XIX в. стал местом формирования традиций передачи научного опыта и стиля научной деятельности от одного поколения ученых другому поколению. В условиях доминирования «салонной» формы общения культурной среды в первой половине XIX в., для которой было характерно непринужденное интеллектуальное времяпрепровождение в виде бесед и совместных обсуждений различных, в том числе научных проблем, формы научного сообщества тяготели к так называемому «безлидерскому» типу. Примером такой школы может служить «государственная школа».

В середине XIX в. среди московских историков огромным авторитетом пользовался Т.Н. Грановский244. Хотя с его фигурой не связывают существование какой-либо школы, но именно он рассматривается вдохновителем многих научных и общественно-политических идей. Его влияние распространялось на широкий круг деятелей 40-50-х гг. XIX в., в том числе на всех представителей государственной школы245.

Т.Н. Грановского обычно представляют в качестве главы так называемой «западной партии», во многом содействовавшей формированию либерального направления в русской историографии. Он возглавлял кафедру всеобщей истории. Хотя им было написано сравнительно небольшое количество научных сочинений, однако ценился он современниками чрезвычайно высоко, как человек, способный объединять других идейной стороной своих воззрений, которые он чаще всего выражал в устных беседах с друзьями и коллегами. Не случайно К.Д. Кавелин писал о нем: «Только тупая близорукость способна сказать, глядя на два не слишком больших тома сочинений Грановского: что же такого замечательного сделал прославленный московский профессор? Где его труды, где его заслуги? Труды его в тех поколениях, которые с университетской скамьи понесли в русскую жизнь честный образ мыслей, честный труд, сочувственно отозвались к делу преобразования; заслуги его в воззрениях, вырабатывавшихся в московских кружках, в умственной работе которых он принимал такое живое и деятельное участие и в которых занимал такое видное место…»246.

В.О. Ключевский вполне осознавал долговременное влияние Грановского на традиции университетской жизни. Он признавался: «Все мы более или менее – ученики Грановского…». Его значение Ключевский определял тем, что он «создал для последующих поколений русской науки идеальный первообраз профессора». Он особо подчеркивал, что Грановский не только учил истории, но и «смотрел на свою аудиторию как на школу гражданского воспитания»247. Можно полагать, что высоко ценимый Ключевским опыт университетской, общественной и культурной деятельности Грановского, усвоенный последующими поколениями, вполне воспринял и воспроизводил и сам Ключевский в своей профессорской практике.

От Грановского явно наметилась тенденция изучения и преподавания всеобщей истории в рамках определенной научной культуры, которая во второй половине XIX- начале XX вв. дала ростки в виде школ В.И. Герье248, а потом – П.Г. Виноградова249. Обе они связаны с разработкой различных проблем всеобщей истории, но, существуя в период деятельности В.О. Ключевского, несомненно, оказывали воздействие на формирование его школы.

С именем П.Г. Виноградова, в частности, связана деятельность так называемой «Русской школы» историков, детально исследованной Г.П. Мягковым250. Хотя данная школа была представлена несколькими историками-медиевистами (И.В. Лучицким из Киевского университета, Н.И. Кареевым из Петербургского университета), но роль Московского университета, в котором кроме Виноградова некоторое время преподавал еще и М.М. Ковалевский, была особо значимой. Русская школа историков, обращаясь к проблематике средневековой и новой Европы, продемонстрировала свой особый стиль, характеризовавшийся пристальным вниманием к социальной стороне европейской истории. Не обошли ее представители и проблем истории социальных потрясений в европейском обществе. Оригинальная для того времени проблематика, социальные акценты в изучении прошлого, глубокое погружение в источниковый материал не прошли мимо творчества самого Ключевского и его учеников.

В попытках понять феномен Ключевского как историка-лидера немаловажно обратиться к проблеме его собственного становления по модели «учитель–ученик». У кого в пору своей научной молодости ходил в учениках Ключевский, чьи идеи и стиль научного общения он мог воспроизводить в период своей научной зрелости? Мемуары современников, в том числе самого Ключевского (письма, дневниковые записи, мемуарные заметки), и современная историография251 позволяют достаточно определенно ответить на этот вопрос.

Ключевский в годы студенчества пережил две, по крайней мере, непосредственных линии воздействия. Они представлены, с одной стороны, фигурами историка древней литературы, знатока истории русского языка и фольклора Ф.И. Буслаева и профессора русской и всеобщей истории С.В. Ешевского; с другой – знаменитым С.М.Соловьевым и его соратником по государственной школе – Б.Н. Чичериным. Первые из названных учителей, которых он слушал на младших курсах обучения в университете, сформировали в нем стойкий интерес к русской литературе, народной культуре, оттачивали его литературные способности, принесшие впоследствии ему славу историка-художника. Общение с ними содействовало также созданию интереса молодого Ключевского к демократической струе русской литературы и публицистики. Вероятно, через Ешевского, ранее работавшего в Казанском университете, произошло знакомство Ключевского с сочинениями А.П. Щапова, влияние идей которого отмечается многими биографами историка. Восторженные впечатления от занятий этих преподавателей Ключевский-первокурсник оставил в своих письмах к другу П.П. Гвоздеву, с которым учился в пензенской духовной семинарии. Восхищение Буслаевым вполне выражено выводом Ключевского о главном предмете и методе его исследований и лекций: «Народ и только народ с его метким, вещим словцом с его понятиями – вот что больше всего занимает его… В одной песне, в маленькой пословице он укажет глубокий жизненный смысл, откроет верование и воззрение народа»252. Не менее привлекало Ключевского богатое содержание лекций Ешевского, которые он, по его словам, записывал «особенно усердно». Он признавался своему приятелю: «Редко когда я был так поражен мыслью, словом другого, как после первой его лекции, где говорил он о значении древнего мира для нас, людей XIX века…»253. В творчестве того и другого Ключевского привлекали не только профессионализм ученых, но и их способность актуализировать прошедшие явления запросами и задачами современной жизни.

Начиная с третьего курса, когда Ключевский стал слушать лекции С.М. Соловьева, приобрел более богатый опыт общения с педагогами историко-филологического факультета и стремился к самостоятельным суждениям относительно содержания и методов преподавания, фигура ведущего историка, уже ставшего широко известным, затмила авторитеты предшественников. Имя Соловьева мелькает в переписке Ключевского с 1861 г., но наиболее обстоятельную характеристику и оценку Соловьева как историка и своего учителя он даст уже в зрелые годы в дневниковых записях, а также в специальных статьях о нем, написанных после смерти Соловьева. Высокая оценка, данная Ключевским Соловьеву, как историку-мыслителю, хорошо известна в историографии254, что освобождает нас от подробностей в освещении этого сюжета. Отметим лишь, что Ключевский подчеркивал непреходящую для последующего развития историографии научную ценность 29-титомной «Истории Российской» Соловьева, которая «по многим причинам не скоро последует в могилу за своим автором»255. Не раз он отмечал, что его собственный курс русской истории опирался на этот фундаментальный труд. Серия очерков о Соловьеве была написана Ключевским в стиле воспоминаний, что позволило передать теплые чувства историка к Соловьеву как ученому и личности.

Но наряду с оценками, определявшими вклад Соловьева в историческую науку, уже у молодого Ключевского просматривалось критическое начало в восприятии мэтра науки. В одном из писем 1861 г. он полемически заявлял, что «Соловьев оправдывает же и защищает московскую централизацию с ее беспардонным деспотизмом и самодурством»256. Критические нотки, хотя, вероятно, и заимствованные из революционно-демократической публицистики, несомненно, впоследствии дали самостоятельные всходы, положившие основу пересмотра Ключевским общего взгляда на русскую историю, который запечатлелся в его «Курсе».

Среди сюжетов о Соловьеве, оставленных Ключевским, не могут не заинтересовать те из них, которые позволяют представить характер и стиль взаимоотношений между ними. Вероятно, Ключевский не только заимствовал отдельные научные идеи Соловьева, но вынес также из их взаимоотношений, как учителя и ученика, определенный опыт и культуру общения. Вполне можно полагать, что характер собственных отношений Ключевского со своими учениками строился на основе этого опыта.

По наблюдениям историографов взаимоотношения Соловьева и Ключевского не были простыми. Некоторые считают, что их нельзя было назвать дружескими. А.Н. Шаханов, в частности, замечает, что близких отношений со своими учениками Соловьев в принципе не допускал. В отличие от многих других преподавателей (например, Погодина, Буслаева) он на дом никого не приглашал. Дистанцированность от своих магистрантов, повышенная к ним требовательность, расхождения во взглядах и несходстве характеров порождали различные недоразумения между Соловьевым и его немногочисленными учениками, Ключевским, в частности. Можно полагать, что в истории взаимоотношений Соловьева и Ключевского сыграл свою роль факт небогатого опыта «учительства» и «ученичества», сложившегося в русской исторической науке к 60-70-м гг. XIX в.

Традиции научных школ только начинали складываться и, вероятно, не сформировали осознанного отношения к этому явлению тех, кто представлял научные сообщества, определяемые в современной историографии как научные школы. Вместе с тем, нельзя не заметить, что позиция Соловьева в отношении к Ключевскому-магистранту содержала все необходимые компоненты, позволявшие характеризовать его в качестве научного руководителя начинающего историка. Он заметил и выделил талантливого и трудолюбивого студента из общей студенческой среды. Именно он определил темы и кандидатского сочинения («Сказания иностранцев о Московском государстве», 1864), и магистерской диссертации («Жития святых как исторический источник», 1872) Ключевского. Но затянувшаяся работа Ключевского над диссертацией и непредставление ее к обещанному сроку не могли не вызывать повышенную озабоченность и даже раздражение у Соловьева, человека очень ответственного и организованного в своей научной деятельности. Однако после успешной защиты диссертации Ключевского между ними установились вполне приязненные отношения: «Он (Ключевский) был вхож на чопорные соловьевские «пятницы», навещал летами ученого на даче…, чем не могли похвастать даже многие знавшие его не одно десятилетие профессора»257. Впоследствии в кругу учеников Ключевского бытовало убеждение, что до кончины Соловьева Ключевский сохранял к нему чувство благодарности и дружеское расположение.

Вполне определенное отношение, как к авторитетному ученому, у которого было чему поучиться, сложилось у молодого Ключевского в отношении Б.Н. Чичерина. Один из видных учеников Ключевского М.М. Богословский вспоминал258, что Василий Осипович не раз говорил о большом влиянии на него лекций Чичерина, которые он слушал, находясь в магистратуре. М.М. Богословский отмечал прямую связь между трудами Чичерина, посвященными областным учреждениям и земским соборам XVII в. и докторской диссертацией Ключевского («Боярская дума древней Руси», 1882). Подчеркивал он и пристальный интерес историка к сборнику статей Чичерина «Опыт по истории русского права» (1858), в которых рассматривалась история несвободных сословий в России. По свидетельству Богословского цикл работ Ключевского по истории холопства можно рассматривать как продолжение статей Чичерина. Сильное впечатление на Ключевского, вспоминал Богословский, производил и язык Чичерина – «кристально ясный, сжатый и точный, необыкновенно приспособленный для выражения юридических понятий и отношений». Отмечая факт посвящения Чичерину одной из «замечательнейших» статей Ключевского – «Состав представительства на земских соборах древней Руси», Богословский определил его интересной для нас фразой – как выражение «щедрой признательности своему учителю»259. Ценное свидетельство Богословского дает возможность уточнить систему влияний авторитетных ученых на становление Ключевского как историка и лидера научной школы, а также составить представление о самоидентификации историка со средой старшего поколения ученых-историков.

Нельзя не заметить, что отмеченные две линии воздействия на Ключевского – одна (в лице Буслаева, Ешевского, отчасти – Щапова), тяготевшая к идеям народофильской природы, а другая (в лице Соловьева, Чичерина) – государствоведческой, причудливо переплелись в идейной программе научных построений историка. По всей вероятности, опыт учителей, концептуально между собой не совпадавший, явился одним из факторов, заставивших Ключевского по-своему переосмысливать ход русской истории. Он напрямую не пошел не за первой, не за второй линией учителей, а попытался соединить идеи тех и других. В этом смысле можно поддержать отождествление Т.Боном «Московской школы» и школы Ключевского, поскольку последний явился носителем и, своего рода, объединителем предшествующих историко-научных традиций Московского университета. Вместе с тем, историко-филологический факультет Московского университета отличался множественностью научных традиций и школ. И хотя между ними можно уловить общее методологическое родство, но каждое из схоларных явлений, в том числе, школа Ключевского, имело собственное пространство, почерк, историю.

Характеризуя фигуру Ключевского в контексте научных традиций родного ему Московского университета, нельзя не учитывать и складывавшиеся у историка взаимоотношения с некоторыми представителями Петербургского университета, например, с К.Н. Бестужевым-Рюминым, В.И. Семевским, С.Ф.Платоновым, А.С. Лаппо-Данилевским. Однако следует подчеркнуть, что гораздо более широкую дорогу к научному общению москвичей и петербуржцев проложили уже ученики Ключевского.

О

Круг учеников Ключевского: критерии определения персонального состава

пределение персонального и поколенного состава учеников историка – один из сложных аспектов проблемы. Можно привести немало примеров разнящихся между собой схем поименного состава учеников, предлагаемых как современниками Ключевского, так и историографами. В свое время Г.В. Вернадский, относивший себя к кругу учеников Ключевского, говорил о нем и о С.Ф.Платонове как о «столпах русской историографии конца XIX –начала XX века»: «Десятки тысяч студентов их прослушали в университете. Десятки тысяч русских образованных людей их прочли. На них воспитывалось русское общество. На них … создавалось русское общественное мнение»260. Воспитательную роль «Курса русской истории» Ключевского в формировании общественного сознания особо подчеркивал Г.П. Федотов261. В этом смысле фигура Ключевского воспринимается в широкомасштабном значении национального воспитателя (учителя) русского общества. Многие из современников, не только учившихся у Ключевского, но и просто слушавших его лекции или читавших его труды относили себя к ученикам, почитателям, последователям знаменитого и популярного историка. Подобный ракурс видения Ключевского-учителя открывает большие возможности в расширении горизонтов и пространственно-временных границ изучения школы Ключевского262, создавая возможность исследовать процесс трансформации одной из историко-научных традиций на макроуровне. Вместе с тем, изучаемая проблема требует выработки более четких признаков, фиксирующих наличие традиций «учительства» и «ученичества». Это тем более важно, что теоретическая основа разработки проблемы «научная школа» еще далека от завершения, а вопрос о существовании школы Ключевского остается спорным. Поэтому попытки очертить круг учеников Ключевского (как, впрочем, и любого другого научного лидера) представляют не только конкретно-историографический, но и методологический интерес.

Первым, кто попытался внести коррективы в большой список возможных претендентов на статус ученика Ключевского на основе выделения определенных критериев, стал Т. Эммонс263. Он предложил простой вариант, полагая целесообразным прибегнуть в этой логической операции к формальным признакам ученичества, а именно: к ученикам историка он отнес только тех, кто им был оставлен при кафедре русской истории для подготовки магистерских диссертаций, и успевших их защитить при жизни Ключевского. Все они – Павел Николаевич Милюков (1859-1943; защита магистерской диссертации - в 1892), Матвей Кузьмич Любавский (1860-1936; 1894 –магистерская, 1901 - докторская), Николай Александрович Рожков (1868-1927; 1900 – магистерская), Михаил Михайлович Богословский (1867-1929; 1902 – магистерская, 1909 – докторская), Александр Александрович Кизеветтер (1866-1933; 1903 – магистерская, 1909 – докторская), Юрий Владимирович Готье (1873-1943; 1906 – магистерская) составили первое поколение учеников Ключевского264. Близок к этому ряду и Михаил Николаевич Покровский, оставленный Ключевским при кафедре, но не сдавший магистерские экзамены и диссертации не написавший265.

Не продолжая довольно большой поименный список кандидатур в ученики Ключевского, отметим, что современные историографы266 склонны видеть контуры, по крайней мере, еще одного поколения представителей школы Ключевского, являвшихся учениками его учеников. Многие из них после революции 1917 г. составили первое поколение советских историков: например, А.А. Новосельский, С.В. Бахрушин, В.И Пичета, Н.М. Дружинин, С.К. Богоявленнский, Б.Б. Кафенгауз, Е.И Заозерская, Л.В. Черепнин. Ясно, что схоларная линия, рожденная школой Ключевского, не могла получить естественного поколенного продолжения в условиях разрыва научных и культурных традиций в России XX столетия. Поэтому, как заметила Н.В. Гришина, «формирование третьего поколения школы так и не завершилось»267.

Исходя из прагматических задач учебного курса историографии, мы будем, вслед за Эммонсом, иметь в виду первое поколение учеников, в творчестве которых научные и педагогические традиции В.О. Ключевского нашли наиболее полное выражение. В то же время нельзя не отметить, что в научных разработках проблемы необходимо учитывать более широкий круг учеников, демонстрирующий механизм передачи научной традиции в науке и ее историческую судьбу в новой социокультурной ситуации.

К

Образ В.О. Ключевского как учителя (лидера школы)

аким был В.О. Ключевский в общении со своими учениками, и как они его характеризовали в качестве своего научного наставника? Какое он придавал значение коммуникационным связям в науке, и сформировался ли у его магистрантов образ их единения вокруг фигуры Ключевского как выражение научной школы? Сложился ли у него собственный взгляд на формы коллективного сотворчества? Наконец, каким образом он воспринимал формирующееся вокруг него явление ученичества, и выразил ли он отношение к собственной персоне как лидеру научного сообщества (научной школы)?

Серия поставленных вопросов может содействовать решению важных аспектов схоларных исследований, позволяющих акцентировать внимание на попытках научной самоидентификации, как отдельного ученого, так и научного коллектива. Отмечая принципиальную важность получения ответов на данные вопросы для воссоздания представлений участников того или иного сообщества в науке (носителей той или иной научной традиции) для научной идентификации модели научного общения, следует помнить о субъективном факторе. Теоретически можно предположить, что факт наличия научной школы может осознаваться, либо не осознаваться ее фигурантами. Кроме того, не исключаются ситуации не совпадающих между ними оценок характера научного сообщества и роли лидера в нем.

Вполне определенный субъективизм может быть допущен и со стороны исследователя-историографа. Нельзя не согласиться с мнением Г.П. Мягкова, что « «эмпирическое обнаружение» школы – познавательный процесс, полный противоречий. Можно «обнаружить» школу там, где ее нет, и, наоборот, не увидеть школы там, где она реально существовала»268.

Таким образом, историографа на путях изучения схоларных процессов поджидают проблемы, связанные как с субъективизмом информации историографических источников, так и сложностями интерпретационной деятельности исследователя-историографа.

Обратимся к попытке воссоздания образа (портрета) В.О. Ключевского в интересующем нас ключе. Целесообразно первоначально «дать слово» его ученикам, выразившим свое отношение к Ключевскому в серии мемуарных зарисовок. Но анализ их общего комплекса потребовал бы обращения к весьма объемной информации и занял бы немало времени, чего не позволяет формат учебной лекции. Поэтому попробуем дать лаконичную и обобщенную характеристику Ключевского-учителя.

Практически всем ученикам-мемуаристам свойственно подчеркивание преподавательского и исследовательского таланта историка, что создавало основу восприятия его как ведущего и авторитетнейшего ученого русской науки. Определения его качеств как историка-мыслителя, историка-исследователя и историка-художника – характерная черта многих воспоминаний о нем. Ключевского его ученики оценивали и как новатора, который сумел известный исторический материал интерпретировать иначе, чем его предшественники. Привлекательными, в частности, для молодого поколения историков, являлись такие черты его научного почерка как социальный анализ исторических фактов, последовательность в стремлении охватить своим научным взором широкую совокупность взаимодействующих факторов исторического развития, особый интерес к реформаторским начинаниям в русской истории и их последствиям, критические оценки в адрес исторической деятельности властных органов. Ученики осознавали, что Ключевский в сравнении со своим учителем С.М. Соловьевым, сделал решительный поворот от истории политической к истории социальной. Особенно выразительно этот момент подчеркнул Б.И. Сыромятников, считавший, что Ключевский своей «Боярской думой» дал «блестящую критику старой (государственной – Н. Алеврас) школы историков», он «опрокинул все здание идеалистической историографии»269.

Милюков также представил Ключевского как «разрушителя» и «освободителя» в историографии. Первая сторона характеристики историка связывалась им с «инстинктивным недоверием» Ключевского ко всему «намеренному и надуманному», в результате чего он не оставил камня на камне «в мире освященных древностью исторических авторитетов». Вторая – открывала в Ключевском ученого, способного отойти от традиций и стереотипов в науке и прокладывать дорогу к новым горизонтам исторического познания, в основе которого лежала попытка понять прошедшее как на уровне рационального восприятия социальности истории, так и посредством ее эмоционального переживания – «через сочувствие и сострадание историка»270.

История «человеческого общежития», что пытался изучать Ключевский, его тонкий социально-психологический подход в понимании истории, прекрасный литературный образный язык поднимали его научный нарратив до интуитивных попыток «вживания» в исторические образы, что существенно его отличало от типичного историка-позитивиста того времени. Эти индивидуальные способности и характер творчества историка формировали в профессиональной и общественной среде неподдельный интерес к русской истории. П.Н. Милюков, несмотря на всю сложность взаимоотношений с учителем (об этом – далее), признавался, что «Ключевский был для нас настоящим Колумбом, открывшим путь в неизведанные страны». «Неизведанными», по сути, были ранее не интересовавшие историков стороны российской истории. Более того, по признанию того же Милюкова, Ключевский вызвал глубокий интерес у молодого поколения ученых к русской истории, которая теперь представлялась им не менее актуальной для научного изучения, чем всеобщая история. Именно в этом смысле Ключевский сыграл роль Колумба в русской историографии.

Нельзя не заметить, что в свое время амплуа Колумба принадлежало Карамзину. С тем и другим историком в начале XX в. связывалась различная глубина погружения исторической науки в прошлое России. Из контекста воспоминаний учеников Ключевского следует, что через Карамзина историю России узнали, а через Ключевского – поняли. По достоинству ученики оценили докторскую диссертацию Ключевского «Боярская дума древней Руси», в которой на уровне высокого мастерства была представлена всесторонняя, данная в эволюции, характеристика боярства как одной из социальных групп российского общества. Молодые ученые, следовавшие за Ключевским, считали, что «Боярская дума» явилась «той новой школой, откуда вышла современная нам историческая наука»271. Диссертация Ключевского, а потом и публикация «Курса русской истории» стали для учеников образцом в области методологии истории, формирования проблематики, концептуального ее освещения, языка и стиля исследования.

Признание непререкаемого авторитета Ключевского в науке стало основой консолидации вокруг его фигуры тех, кто разделял его идейно-методологическую программу в изучении отечественной истории.

Посмотрим, как ученики оценивали личность Ключевского как руководителя их научных (магистерских) сочинений. Сразу можно заметить, что высокие оценки личного таланта историка прямо не соотносятся с характеристиками его «учительских» способностей, под которыми обычно понимают систему каких-то педагогических методик и стиль взаимоотношений с учениками, в совокупности способствовавших успешному завершению исследовательских проектов начинающими учеными. Некоторые из вас могут быть даже разочарованы, узнав, например, что В.О. Ключевский не очень-то интересовался ходом работы своих магистрантов. Далеко не всегда он откликался на просьбы своих учеников о помощи в решении той или иной проблемы. Так, М.М. Богословский в своих воспоминаниях подчеркивал «индивидуалистичность» творческой натуры учителя, погруженного в свою работу, его «замкнутость» и даже «одинокость» на ниве научных исследований. Он признавался, что Ключевский «не интересовался работами других в стадии их исполнения», мог не знать до момента публикации о конкретном содержании исследований своих учеников. Книги, преподносимые ему, по впечатлению Богословского, он воспринимал как «сюрпризы»272.

Показательным был отказ В.О. Ключевского оказать помощь Ю.В. Готье в консультации относительно составления списка литературы к магистерскому экзамену. Профессор порекомендовал магистранту «поработать самостоятельно». Сам Готье, оставивший этот пассаж в мемуарном очерке, резюмировал по этому поводу: «Во всем этом нельзя не видеть сознательных приемов своеобразной ученой педагогики, выработанной многолетней практикой, долгими думами сильного и оригинального ума»273.

Вероятно, многим современным аспирантам подобный стиль отношений с учениками покажется странным. Действительно, Ключевский не проявлял попечительства и подчеркнутого дидактизма, не допускал школярства во взаимоотношениях с учениками. Он не склонен был вести каких-либо бесед о «тайнах» своего мастерства и делиться откровениями из области своей творческой деятельности. Мир его личности и творчества, его научная лаборатория были скрыты от глаз даже самых близких учеников.

Причины такого стиля взаимоотношений с учениками следует, вероятно, искать не только в педагогических приемах Ключевского, но и в характере его личности. По свидетельству современников Василий Осипович при всей его популярности и общественном признании был легко ранимым и мнительным человеком. А.А. Кизеветтер называл его «человеком-“мимозой”»: «какое-нибудь случайно сорвавшееся не совсем удачное слово мгновенно коробило его, и он съеживался и уходил в себя». Он «не любил пускать посторонних в святые святых своей души»274.

Нельзя не учитывать и его принципиальной позиции в отношении к историкам-профессионалам, которая выработалась у него из опыта собственного профессионального становления. Кизеветтер подчеркивал, что Ключевский овладевал вершинами своего мастерства самостоятельно, преодолевая суровые жизненные испытания. Ему приходилось «с бою брать свои успехи». В то же время жизненный опыт, из которого он вынес знание бытовой и социальной психологии человека, стал вполне определенной основой понимания им культурной атмосферы жизни различных исторических эпох. На это обращал внимание Милюков, отмечая особую «исследовательскую психику» Ключевского, способного «нутром» понимать быт истории275.

Добиваясь от своих учеников самостоятельности, Ключевский полагал, что они должны отказаться от каких-либо попечительских забот со стороны. Не случайно, один из его афоризмов-суждений, вероятно адресованный младшему поколению ученых, констатировал: «Ум современного молодого человека рано изнашивается усвоением чужих мыслей и теряет способность к самостоятельности и самодеятельности». В этой связи примечательно признание Ключевского, сделанное композитору С.Н. Василенко, посещавшего лекции историка и консультировавшегося с ним в процессе работы над музыкальными произведениями по исторической тематике: «Композиторам, художникам и артистам всегда готов дать совет и помощь. Но когда ко мне обращается свой брат-историк: помогите, да разъясните – не люблю. Всякий сам должен добиваться, у нас работать не любят»276.

В характеристике взаимоотношений Ключевского с молодым поколением историков нельзя также исключать естественного соперничества между учителем и учениками, которое могло возникать в ситуации самостоятельных попыток учеников утвердиться в науке и дистанцироваться либо от идейной программы, либо методических рекомендаций учителя. В этом отношении характерен пример конфликта, возникшего между Ключевским и Милюковым.

Но, несмотря на закрытость учителя и непростые его взаимоотношения с отдельными учениками драгоценные его размышления о том, как писать историю, ученики все же услышали и запомнили. Несмотря на оставшиеся обиды, именно Милюков в своих воспоминаниях сохранил уроки Ключевского о способе «оживления» прошлого: «Мертвый материал надо спрашивать, чтобы он давал ответы, а эти ответы надо уметь предрешать, чтобы иметь возможность их проверить исследованием». Милюков признавался, что подобного рода интуиция учителя была ученикам недоступна277.

Вряд ли оправданной является упрощенная, на мой взгляд, оценка отношения Ключевского к своим ученикам, которое характеризуется как формально-равнодушное (А.Н. Шаханов). На особенностях его «учительской» стратегии сказались и черты его характера, и жизненные установки, и собственный опыт ученичества, не избалованного пристальным вниманием со стороны Соловьева-учителя. Нельзя не учитывать и этических принципов, характерных для той эпохи, которая воспитала Ключевского. Явная рефлексия в сторону своего научного лидерства, в какой бы форме она не выражалась, по всей вероятности, была не в чести в научной этике, как Соловьева, так и Ключевского. Поколение же учеников последнего из названных историков осваивало новые принципы коммуникаций в науке. Молодые историки рубежа XIX-XX вв. были убеждены в необходимости формирования научных школ, предполагая в перспективе и свое лидерство в этой схоларной системе278.

Таким образом, известные особенности «внутришкольных» отношений, сложившихся между Ключевским и учениками, могут быть объяснены кризисом смены поколений, психологическими проблемами «отцов» и «детей» в науке, связанными со становлением новых коммуникативных практик, знаменовавших начало гораздо более чем ранее, масштабных по задачам и объемам исторических исследований, которые требовали коллективных усилий ученых.

Многочисленные воспоминания учеников и почитателей Ключевского о знаменитом историке со всей несомненностью отражают факт их самоидентификации собственной принадлежности к кругу Ключевского. Для многих из них консолидация историков-современников вокруг фигуры ученого воспринималась как выражение научной школы. Существование самооценок сообщества учеников Ключевского как схоларной традиции является важным признаком (в ряду других) существования научной школы. Например, Ю.В. Готье в послереволюционное лихолетье в своем знаменитом дневнике неоднократно вспоминал Ключевского, связывая с ним существование его персональной школы и констатируя в 1919 г. продолжение этой традиции: «Вечером слушал пробную лекцию А.А. Новосельского; <…> . Это первый из молодого поколения историков, которого мы выводим на свою смену. Я думаю, что этот станет хорошим продолжателем школы Ключевского»279. Тема «школа Ключевского» реализуется впоследствии в структуре лекционного курса Ю.В. Готье по историографии, который был выстроен (как у ряда других его современников – учеников Ключевского) по схоларному принципу. Лекции о Ключевском сопровождались важным подзаголовком «Его школа»280.

Безусловным показателем консолидации изучаемого научного сообщества вокруг фигуры Ключевского и сплоченности его учеников в системе собственных межличностных отношений являются традиции защиты диссертаций в их кругу. Практика взаимного оппонирования диссертаций, сложившийся стиль глубокого погружения в анализ рецензируемой работы и непредвзятой критики, не исключавшей проявлений вполне дружеских отношений в среде учеников Ключевского, демонстрирует взаимопонимание, доминировавшее внутри школы Ключевского281.

Диссертационные диспуты того времени являлись не только неотъемлемой частью жизни научного сообщества, но превращались в события общественной культуры. Современники «на диспутах искали живого слова, живой мысли, ибо где-нибудь в другом месте их нельзя было высказать»282. В.И. Пичета, уделив в своей мемуарной зарисовке особое внимание данной стороне научного быта, сокрушался, по поводу отсутствия стенограмм выступлений во время защит диссертаций. Однако повышенный интерес современников к этой форме научных дискуссий вызывал инициативы, связанные с публикацией в периодических изданиях информации о проходивших защитах диссертаций и их обсуждениях.

При организации диссертационных диспутов того времени вполне допускалось, что в качестве оппонирующей стороны мог выступать научный руководитель, как это было на защите диссертации П.Н. Милюкова, оппонентом которого, наряду с В.Е. Якушкиным, являлся В.О. Ключевский. Он же, вместе с М.В. Довнар-Запольским, оппонировал на защите докторской диссертации М.К. Любавского. Оппонентами могли быть историки еще не имевшие диссертаций. Например, А.А. Кизеветтер дважды до защиты своей диссертации выступал в такой роли. В кругу, близком Ключевскому, нередко практиковалось оппонирование со стороны учеников или учителя с кем-то из их среды.

Так, оппонентами на защите магистерской диссертации М.М. Богословского в 1902 г. выступали А.А. Кизеветтер и М.К. Любавский. В этом же качестве они присутствовали на докторском диспуте историка в 1909 г. Защита Н.А. Рожкова в 1899 г. сопровождалась оппонированием В.О. Ключевского и А.А. Кизеветтера. На магистерском диспуте А.А. Кизеветтера оппонировали В.О. Ключевский и М.К. Любавский. М.К. Любавский и Ю.В. Готье стали его же оппонентами на защите докторской диссертации в 1909 г.283

Атмосфера научного диспута во многом задавалась научным руководителем и оппонентами. В.О. Ключевский, если присутствовал на защите, становился центральной фигурой научного зрелища, во многом определяя впечатление присутствующих о работе диссертанта.

Неоспоримый факт признания практически всеми учениками Ключевского своей принадлежности к его школе сам по себе многого стоит в понимании ее особенностей. Может быть это парадоксально, но школа Ключевского формировалась не столько усилиями ее лидера, сколько устремлениями его учеников к консолидации вокруг научной программы Ключевского. При этом не следует абсолютизировать отстраненность от них учителя. Ключевский избрал метод ненавязчивых уроков мастерства, которые он преподносил всей своей жизнью в науке и в тех редких, но навсегда запомнившихся беседах со своими подопечными. Нельзя не заметить также, что в конце жизненного пути он существенно смягчил свои взаимоотношения с учениками и сам нередко инициировал различные формы общения с ними284.

О

Методологические основы школы Ключевского

бращаясь к данному сюжету, сосредоточим внимание сначала на методологических идеях Ключевского, параллельно отмечая отношение к ним его учеников, а потом охарактеризуем их собственные методологические поиски, что позволит рассмотреть вопрос о степени единства методологических основ школы.

В свое время М.В. Нечкина отказывала сообществу историков, консолидирующихся вокруг фигуры Ключевского, называться научной школой, полагая, что оно не выработало единой методологии. Это наблюдение и суждение с позиций современного изучения проблемы нельзя не подвергнуть сомнению. Методологические основания, закладываемые в исследовательские проекты, как самого Ключевского, так и его учеников вполне определенно вписываются в позитивистскую парадигму. Позитивистская доктрина воодушевляла их в рассуждениях о предмете исторической науки, в поисках механизмов, определявших ход и сочетание различных сторон развития истории, в разработке методов познавательной деятельности историка, в объяснении исторических явлений. В этом отношении Ключевский и его ученики дистанцировались от идеалистической гегельянской схемы истории, присущей большинству представителей государственной школы, в том числе С.М. Соловьеву. Правда, нельзя не иметь в виду тот факт, что «поздний» Соловьев тяготел к позитивистскому объяснению особенностей русской истории, что не ставит между ним и Ключевским непреодолимой методологической границы. Как подчеркивает В.П. Корзун, «оба ученых видели в предмете своей науки средство самопознания, исходили из факта внутренне обусловленного процесса общественного развития, имеющего всеобщий характер при сохранении неповторимой специфики для каждого отдельного народа»285.

В то же время Ключевский постепенно отошел от целого ряда присущих Соловьеву методологических убеждений, что и позволяет видеть в его творчестве методологическое новаторство. Если Соловьев был сторонником представлений о прогрессивном однолинейном движении человечества, что обусловливало безвариантность (в рамках гегелевского тезиса об «исторической необходимости») закономерности эволюции исторического процесса, то Ключевский исходил из иных методологических оснований.

Констатируя общеизвестный факт признания им позитивистской доктрины, ставшей основой его методологических позиций, отметим особенности позитивистской программы исторического исследования Ключевского. Она складывалась на основе параллельного процесса освоения им позитивизма и определенных сомнений в истинности и научной эффективности его доктринальной догмы286.

Еще в молодые годы, вскоре после окончания университета, он раздумывал о различных основах, заложенных в природу явлений физических и общественных, являющихся в равной мере объектом изучения ученых. Молодой Ключевский пытался уловить различие фактов «слепой бессознательной природы» и фактов из «сферы человеческих отношений», полагая, что во втором случае господствует духовное начало287.

Эти рассуждения любопытны тем, что в формирующейся позитивистской идеологии Ключевского, вполне выраженной впоследствии в построении его «Курса русской истории», уже просматривался некоторый разлад с признаваемой им в основных чертах методологической системы. Еще более определенно Ключевский выразил свое отрицание, как идеалистических схем своего учителя, так и ортодоксального позитивизма в дневниковых размышлениях 1903-1904 гг. Характерно, что в это время он находился под впечатлением работы знаменитого немецкого ученого Г. Гельмгольца «Отношение естествознания к системе наук». Задавая «извечный» вопрос «что такое историческая закономерность?», Ключевский приходит к выводу, что «законы истории, прагматизм, связь причин и следствий – это все понятия, взятые из других наук, из других порядков вещей». Ссылаясь на закон «достаточного основания», он определял специфику развития истории как процесса трудно предсказуемого, в котором случайность является результатом «комбинации элементов общежития». Критикуя распространенный подход в познавательной практике историков, он писал: «Сводя исторические явления к причинам и следствиям, придаем исторической жизни вид отчетливого, разумно-сознательного, планомерного процесса, забывая, что в ней участвуют две силы, которым чужды эти логические определения, общество и внешняя природа». Историк приходил к выводу, что «история – процесс не логический, а народно-психологический». Отсюда им определялся предмет исторического знания, сформулированный как «проявление сил и свойств человеческого духа»288.

Приведенные размышления историка, в свое время скрытые дневником от посторонних глаз, свидетельствуют, что методологические основания исторической науки всегда оставались для него актуальными. Попытка специально разработать методологическую проблематику в спецкурсе «Методология русской истории» (1884/ 85 уч. год.), по всей вероятности, его не удовлетворила. Методологический поиск Ключевский вел до конца своей деятельности, далеко не всегда выражая свои идеи в развернутой форме и в виде публикаций. Его ученики и почитатели сохранили ценные свидетельства учителя о методологических советах своим подопечным, которые отражают оригинальность его подходов в понимании того, что и как следует изучать. А. Е. Пресняков отмечал известные ему размышления Ключевского о проблеме построения фактов и работе с источниками, выраженные в суждении: «Факт не есть в историческом труде нечто объективное и безличное…». Мемуарист замечал, что исторические факты для Ключевского являлись основой интерпретаций, с их помощью «он любил раскапывать жизненный «мусор», как иногда он выражался про бытовые детали, так как в них порою лучше раскрываются подлинные черты минувшей жизни»289.

Со всей определенностью подобный подход получил отражение в отзыве Ключевского на магистерскую диссертацию С.Ф. Платонова, в котором Ключевский задавался вопросом, что «называть фактическим материалом для историка?». Отвечая на него, он считал необходимым относить к этой категории факты не только в виде конкретных происшествий, но и «мнений», «тенденций», «идей, взглядов, чувств, впечатлений людей»290.

Его ученики – М.М. Богословский, М.К. Любавский, А.А. Кизеветтер подчеркивали, что он их призывал к изучению «будничной» стороны истории, «житейской правды». Сам, обладая «чутьем жизненной действительности», он выражал стремление к ее «живому конкретному пониманию и воспроизведению»291.

Замеченные учениками особенности понимания Ключевским природы исторического факта позволяют видеть в нем ученого, сделавшего не только важный шаг от господствовавших во времена Соловьева гегельянских идей к более многосторонней и живописной позитивистской картине истории, но и наметившего выход за пределы этой методологической модели.

Немаловажно отметить, что некоторые современные ученые, подчеркивая длительную приверженность русских историков позитивизму, отмечают выделяющуюся из общего ряда специфику позитивизма Ключевского. Американский историк М. Раев, в частности, соотнес его метод и творческий почерк с новациями «импрессионистской живописи и поэзии символизма»292. Известный специалист в области источниковедения и методологии истории О.М. Медушевская, рассуждая об особенностях методологии русской гуманитарной науки, выделила имя Ключевского в галерее тех историков, кто в области источниковедения прокладывал пути к новому пониманию источника как культурного феномена293.

В отличие от Соловьева, которому был свойственен монистический подход к истории, Ключевский демонстрировал противоположный – плюралистический, получивший выражение в его теории факторов (см. лекции I-II к его «Курсу русской истории», спецкурс «Методология русской истории»). М.М. Богословский подчеркивал, что Ключевский, обладая «поразительно изощренным и развитым», но всегда конкретным мышлением, имел особый вкус к анализу и различным комбинациям фактов. В связи с этим, «он органически был не способен задаваться задачей вывести весь ход русской истории из какого-либо единого отвлеченного начала, не сотворил себе того единого кумира, которому поклонялись гегельянцы славянофилы и западники, и от поклонения которому в начале своей научной деятельности не остался свободен и Соловьев»294.

Молодое поколение историков привлекала мысль Ключевского о непредсказуемости исторического процесса, его многовариантности (альтернативности), что всегда создавало некую «тайну» прошедшего, раскрыть которую предстояло историкам, в том числе каждому из учеников Ключевского. Опыт Ключевского в познании «тайн» истории, свидетельствовал, что без погружения во все многообразие сторон истории и без попыток открыть социально-психологическую подоплеку явлений, понять смысл истории невозможно. Эти уроки познания прошлого в то время были новыми и отличались от методологических установок, как представителей славянофильства, так и государственной школы. Общие подходы в изложении русской истории, заложенные Ключевским, снимали былые противоречия западников и славянофилов. Историк сам подчеркивал утрату в новую эпоху актуальности «богатырских битв» между ними.

Подводя некий итог сопоставлений методологических оснований, характерных для Соловьева-учителя и Ключевского-ученика, согласимся с теми историографами, которые не склонны видеть со стороны последнего полного отрицания «соловьевского наследия», но подчеркивают «придирчиво-критическое уточнение и пересмотр» этого наследия Ключевским295.

Именно в ракурсе такого пересмотра прежних методологических приоритетов можно рассматривать «Боярскую думу древней Руси» Ключевского, воспринятую современниками в качестве своеобразного рубежного в методологическом плане сочинения, по дате выхода которого ( в 1880-1881 гг. в журнальном варианте) можно было отсчитывать начало нового периода в русской исторической науке. Диссертация Ключевского стала образцом для многих его учеников в проблемно-методологическом отношении и примером высокого профессионализма, получившего выражение в источниковедческой стороне его исследования. По мнению ряда современных историографов (Т. Эммонса, В.П. Корзун, Т. Бона) «Боярская дума» явилась манифестом новой науки, ориентированной на создание социальной истории296.

В своей диссертации и «Курсе» Ключевский предложил новую систему описания явлений русской истории, взятых в широкомасштабной социально-культурной панораме. Эта система строилась на определенной последовательности аналитической обработки исторических фактов различной социальной природы. Его манеру и алгоритм подачи исторического материала своим слушателям хорошо передал в своих воспоминаниях А.А. Кизеветтер. Они вполне демонстрируют особенности позитивистской основы его общего подхода. Характеризуя лекции учителя, структура которых впоследствии была воспроизведена и в опубликованном «Курсе», Кизеветтер писал, что их основу составила концепция истории России, в которой было органически соединено «все лучшее из того, что дала “юридическая школа”» и результаты социально-экономического анализа основных процессов русской народной жизни, самостоятельно разработанные историком. В основе концепции лежала идея колонизационного характера развития русской истории, что закреплялось схемой его периодизации (см. вводные лекции (I-IV) к «Курсу» В.О. Ключевского). Каждый период Ключевским излагался по одному плану. Сначала давалась яркая картина политического строя. Но когда слушателю казалось, вспоминал А.А. Кизеветтер, «что он уже проник в самую суть тогдашней исторической действительности», Ключевский открывал следующую обширнейшую область – не менее яркую картину социальных отношений, «как основы изученного ранее политического строя». «И когда слушатель начинал думать, что теперь-то он уже держит в руках ключ от всех замков исторического процесса, лектор еще раз раздвигал рамки изложения на новую область фактов, переходя к изображению народного хозяйства соответствующего периода и показывая, как складом народно-хозяйственных отношений обусловливались особенности и политического, и социального строя»297.

Таким образом, Ключевский предлагал свою схему, вобравшую особую методику подачи исторического материала и аналитическую программу познания истории, что является дополнительным аргументом его новаторства. В рамках подхода, характерного для позитивизма, В.О. Ключевский неоднократно рассуждал о «факторах» или «силах», которые создают основу и направляют развитие истории. Из всего их разнообразия он особо выделял природу страны, личность и общество (см. лекцию I «Курса»). Заметим, что в этом перечне нет государства, как отдельной самостоятельной силы, поскольку, как можно понять подоплеку мысли историка, его формируют личность и общество. Природа страны по его версии определяла возможности и тип хозяйственной жизни, личность представляла творческую силу в умственной и нравственной жизни, общество брало на себя функцию формирования социальной и политической жизни. Эти силы, по Ключевскому, определяли предмет (точнее, два предмета) исторического изучения. Он сводился, во-первых, к наблюдениям за «выработкой человека и человеческого общежития», во-вторых, за природой и действием исторических сил, формирующих структуру общества. Первый предмет он понимал как «историю культуры, или цивилизации». Второй – сопрягал с «исторической социологией». Придавая большое значение личности как важнейшему историческому элементу, он вместе с тем особое значение отводил обществу и социальным категориям, которые лежали в основе его строения. Его попытки определить общество как историческую категорию показывают глубокое осознание им стихийной основы, сложной противоречивости, социально-психологического и культурного многообразия, которые в нем воплощались: «Я разумею общество, как историческую силу, не в смысле какого-либо специального людского союза, а просто как факт, что люди живут вместе и в этой совместной жизни оказывают влияние друг на друга. Это взаимное влияние совместно живущих людей и образует в строении общежития особую стихию, имеющую особые свойства, свою природу, свою сферу деятельности. Общество составляется из лиц; но лица, составляющие общество – далеко не то, что все они вместе, в составе общества: здесь они усиленно проявляют одни свойства и скрывают другие, развивают стремления, которым нет места в одинокой жизни, посредством сложения личных сил производят действия, непосильные для каждого сотрудника в отдельности. Известно, какую важную роль играют в людских отношениях пример, подражание, зависть, соперничество, а ведь эти могущественные пружины общежития вызываются к действию только при нашей встрече с ближними, т.е. навязываются нам обществом»298.

Неразрывная связь личности с обществом, как проблема социологического порядка, переосмысливалась им на историческом материале, что, как подчеркивал М.М. Богословский, вызвало его особый интерес к истории «общественных классов». Личность у Ключевского социальна, она воспитывается общественной средой. Только в этом понимании личность воспринимается им как носительница нравственности и культуры. Знаменитая галерея исторических деятелей, созданная историком, представляет, прежде всего, образы типичных представителей социальных слоев русского общества.

В конечном итоге, Ключевский, обращаясь к истории общества, пытался воссоздать историю нации. Решая, по сути, те же задачи, что и его учитель С.М. Соловьев, он предложил совершенно иную версию национальной истории. Немецкий историк Томас Бон, солидаризируясь, фактически, с оценками историографического образа Ключевского, выраженными Т. Эммонсом, подчеркивает, что Ключевский ввел в российскую историографию «историческую социологию в качестве новой научной парадигмы». Т. Бон полагает, что благодаря историко-социологическому опыту Ключевского, Россия, обгоняя другие страны, например, Германию, несколькими десятилетиями раньше обрела научную школу исторической социологии. Этот факт расценивается автором не иначе как научная революция в историографии299.

Практически все ученики Ключевского опирались на позитивистскую основу историописания, но, помня уроки учителя, вслед за ним пытались выйти в более широкое методологическое пространство посредством анализа состояния культуры и миросозерцания человека определенной среды и эпохи. Характерны в этом отношении внутренние установки А.А. Кизеветтера в его магистерской диссертации «Посадская община в России XVIII столетия», ориентированные на использование метода типизации/обобщения/синтеза, что нарушало ортодоксальные методологические принципы позитивизма. Историк был нацелен на создание типичных образов людей, представлявших, с одной стороны, «европеизированную Россию», с другой – «старую Московскую Русь», что позволяло ему в переходном характере петровской эпохи видеть, говоря современным языком, «живую реальность». Схожий подход характерен и для М.М. Богословского, стремившегося заметить в прошлом повседневное течение жизни с «живыми лицами» и свойственными им «мелкими интересами, мыслями, чувствами». Выступая оппонентом на защите магистерской диссертации А.А. Кизеветтера, он выразил замечание в его адрес по поводу неполноты картины внутренней стороны городской жизни. Ему казалось, что диссертант должен был еще более усилить характеристику «экономической и бытовой обстановки» и «духовного уровня» человека XVIII в. Подобные методологические ориентиры, свидетельствуют, что для творческого почерка этих историков было характерно стремление посредством типизации социальных явлений сформировать особый ракурс изучения прошлого. В современной науке он обозначается как «история повседневности», «микроистория».

Несколько иной подход развивал П.Н. Милюков. Он стремился к более, чем это выражено его коллегами по школе, подчеркнутому переосмыслению позитивистской доктрины и обогащению той его интерпретации, которую представил Ключевский. Позитивистская модель Милюкова обозначается иногда как форма «критического позитивизма». Ряд историографов300 полагает, что Милюков тяготел к методу генерализации в своих построениях, что являлось показателем его отхода от ортодоксального позитивизма. В отличие от Ключевского, Милюков пытался оперировать иными понятиями: не «факторами», а эволюционными рядами. В своем основополагающем труде «Очерки по истории русской культуры» он использует такую генерализующую по смыслу категорию как «культурная история». Это позволило ему расширить предметное поле историописания, обогатить исследование политэкономическими и социологическими категориями. Более того, он стремился к широкому междисциплинарному синтезу, проявляя интерес, например, к психологии, биологии. Однако эти методологические усилия, по мысли А.Н. Цамутали и В.П. Корзун, все же следует трактовать как выражение им «пафоса единства знания», характерного для позитивизма. Вполне вписывается в позитивистский идеал науки раздумья автора «Очерков», представленные во вводной части книги, над бесконечным разнообразием фактов и их элементов, а также его поиски исторических закономерностей.

Как уже замечено, формирование взглядов Милюкова пришлось на время, когда столкнулись три методологические системы – позитивизм, неокантианство, марксизм.301 Выражая особое неприятие к «голому эмпиризму» классического позитивизма и абсолютизации экономического фактора в марксизме, он стремился к выработке некоей средней позиции между идеализмом и материализмом. В современной историографии не признается сколько-нибудь серьезное влияние на методологию Милюкова идей неокантианства. Однако не исключается выражение в его творчестве зарождения определенной тенденции в сторону этой философско-методологической системы в связи с разработкой им ракурса «культурной истории». Его собственная исследовательская программа часто трактуется как психологический монизм. Милюкова интересовала человеческая натура, ее многосторонняя эволюция в попытке приспособиться к окружающей историко-культурной среде.

Вероятно, можно считать, что Милюков пытался «улучшить» классический позитивизм, подвергая критике его отдельные стороны. Но общая методологическая платформа историка создавалась на многофакторном позитивистском подходе, что объединяло его с Ключевским и другими представителями школы в единое методологическое поле.

Относительно и других представителей школы Ключевского можно сказать, что они своими идеями и практикой исследований заложили определенный элемент сомнения в правомерность опоры на позитивизм в его ортодоксальном виде без обновления и методологической корректировки.

П

Проблемы русской истории в диссертационных исследованиях учеников Ключевского: общность концептуальных построений представителей школы

ри характеристике школы Ключевского, Т. Эммонс обратил внимание на общность социального происхождения Ключевского и его учеников. Никто из них не вел свою родословную ни со стороны аристократии, ни поместного дворянства. В среде представителей школы преобладали выходцы из разночинной среды302. Отмеченное обстоятельство, несомненно, являлось важным фактором в характере восприятия ими реалий своего времени и не могло не сказаться на понимании российского прошлого. Конечно, социальное происхождение само по себе не является единственным определяющим моментом в формировании, как политических настроений, так и концептуальных построений ученого-гуманитария. Но исключать этот фактор из характеристики взглядов историков нельзя. Общность социального происхождения во многом определила «сходный угол зрения» (Т. Эммонс) представителей школы на ход русской истории и высветила актуальную для широкого спектра либерально-демократических слоев конца XIX-начала XX в. историко-научную проблематику.

Отмеченные черты социального происхождения не исключили, а в условиях социально-политических противоречий России данного времени предопределили более сложную и далеко не единую картину идейно-политических взглядов представителей данного сообщества. Либерально-демократическому «центру» кадетской ориентации различных оттенков и степеней активности (Ключевский, Милюков, Кизеветтер, Готье) составляли некую « правую оппозицию» (условно) приверженцы конституционной монархии – Богословский и Любавский. Левый фланг политических настроений представляли марксисты Рожков и Покровский. Полагаю, что пестрая палитра политических взглядов в рамках одной школы может рассматриваться как определенный показатель толерантности преобладавшего по численности и значимости его представителей либерального «центра» школы по отношению к «правой» и «левой» линии оппозиции, что являлось дополнительным консолидирующим фактором ее существования. Различие политических настроений, конечно, сказалось на индивидуальном творчестве каждого из ее представителей, как на уровне методологических посылок, так и на выборе проблематики и концептуального ее освещения.

Вместе с тем в рамках дореволюционной истории школы Ключевского отмеченные расхождения политических взглядов не смогли как-либо кардинально повлиять на вырабатываемую учениками общую концептуальную картину русской истории. Объясняющим моментом данной ситуации является характерное для всех представителей основной группы школы Ключевского критическое восприятие власти и уверенность в необходимости грядущих социально-политических преобразований в России. Эта позиция во многом определяла поиски в прошлом опыте российской истории неких истоков и объяснений проблем современности.

Со всей несомненностью отмеченная черта демонстрирует в представителях изучаемой научной школы, тип ученых, которые тесно сопрягали решение научных задач с общественно-политической злободневностью современной жизни. Эта общая черта отличает школу Ключевского от, например, известных научных школ Петербургского университета.

В.О. Ключевский заложил, а его ученики продолжили (развили и дополнили) концепцию, которая сформировалась на основе «схожего угла зрения», смысл которого определяется переходом от описаний политической к социальной истории. Новый ракурс сформировал и новое предметно-тематическое пространство исследований, в которых набирала силу социально-экономическая проблематика. Инновационные подходы обнаружили явные лакуны в картине российской истории, оставленной предшествующими поколениями историков. В силу этого научную актуальность приобрели проблемы архивных разысканий. Все представители школы Ключевского взялись за «распашку» источниковой целины, существенно обогатив науку ранее не известными или не введенными в научный оборот документальными комплексами.

Отмеченный «угол зрения» был вычерчен, прежде всего, самим Ключевским в докторской диссертации «Боярская дума древней Руси. Опыт истории правительственного учреждения в связи с историей общества». В ее названии особо примечателен подзаголовок, который и формулировал новый подход историка. В предисловии к первой (журнальной) публикации текста книги, не раз цитируемого в литературе, Ключевский ставил задачу рассмотреть внутреннее устройство данного учреждения, что позволило бы понять социальный смысл исторических процессов изучаемого времени: «В предлагаемом опыте боярская дума рассматривается в связи классами и интересами, господствовавшими в древнерусском обществе».

Во Вступлении к книжному варианту издания он пояснял, что его внимание сосредоточено на выявлении «непосредственной связи» Боярской думы «с обществом», на изучении социального происхождения и значения тех социальных групп, которые исторически вошли в ее состав. Полагая, что «политическая и административная история боярской думы темна и бедна событиями, лишена драматического движения», историк считал, что перспективнее («благороднее и любопытнее») выглядит «социальная история думы». Выдвигая мысль о важности в изучении истории общественных классов экономического и политического моментов, он предлагал исследовательскую модель конструирования социальной типологии в истории России. По его мысли, дифференциация общества, как правило (были и исключения), определялась экономическим весом («капиталом») той или иной социальной страты. «Политический момент» завершал этот процесс: «господствующий капитал становится источником власти <…> экономические классы превращаются в политические сословия». При этом он особо подчеркивал историческую специфику России: сходные с Западной Европой процессы социальной истории проходят здесь в иных «условиях», «являются в других сочетаниях, действуют при других внешних обстоятельствах, и потому созидаемое ими (условиями – Н.Алеврас) общество получает своеобразный склад и новые формы» 303.

Ключевский изучал свой предмет с учетом сложного переплетения взаимодействующих социальных сил и властных органов. Его характеристики сопровождались при этом глубоким аналитическим проникновением в смысл социально-политической функции Боярской думы в ее историческом развитии и эволюции социальной психологии представителей боярского сословия. В исследовательской практике историка в поле его внимания попали и другие слои русского населения – дворянство, торговая среда, крестьянство, духовенство, монастырское сообщество и др. Отказываясь от умозрительных исторических построений в опыте ряда предшественников, он стремился к конструированию конкретной социальной истории, обеспеченному информацией первоисточников.

Обращение в данном случае преимущественно к диссертационным исследованиям учеников Ключевского объясняется схоларными задачами темы: их создание относится к классическому периоду существования изучаемой школы. Немаловажным является и то, что диссертации учеников В.О. Ключевского – с учетом процесса работы над ними, процедуры защиты с соответствующим взаимным обсуждением и оппонированием, их содержательно-концептуальной стороны – можно рассматривать как существенный фактор «внутришкольной» консолидации и, одновременно, показатель состояния национальной диссертационной культуры.

О

Павел Николаевич Милюков

братимся к творчеству одного из наиболее видных представителей школы Ключевского – П.Н. Милюкову304.

Оставляя в стороне хорошо изложенные в специальной и учебной литературе детали жизненного пути историка, отметим, что он, как способный, подающий надежды в научной карьере студент (1878-1882), считается первым, кого Ключевский оставил на кафедре для «подготовки к профессорскому званию». В качестве кандидатского сочинения Милюков представил работу «О землевладении в Московском государстве XVI в.», в которой погрузился в экономическую проблематику русской истории. Вспоминая годы учебы в университете, Милюков отмечал, что он уже тогда отказывался придавать «всякое научное значение истории повествовательной», а видел смысл в переходе исторической науки на «экспериментальный» уровень. Он полагал, что исследование истории экономического быта, природа которого доступна наблюдению и учету, должна составить главный предмет историко-научного внимания. В рейтинге наиболее значимых объектов исторического изучения после экономической истории он ставил историю учреждений. Интересы Милюкова-студента вращались вокруг работ западных теоретиков «экономического материализма», в лице Лориа, Роджерса, Маркса. В методологическом отношении он уже в ранний (студенческий) период стал последователем Конта, но пытался корректировать его подход идеями Вико о цивилизационных основах развития человечества и социальной психологии Рибо305.

Научная ориентация Милюкова, сформировавшаяся в годы студенчества, в полной мере получит реализацию сначала в его магистерской диссертации, а потом найдет отражение и в наиболее значимом и широко известном его труде – «Очерках по истории русской культуры». Признания Милюкова относительно своих научных приоритетов вполне свидетельствуют о теоретико-методологической самостоятельности молодого ученого, а также и о том, что становление учеников не могло быть замкнуто лишь на фигуре учителя. Широкий диапазон научных интересов и научная информированность в глобальном измерении составляли необходимый атрибут облика ученого-историка конца XIX в. Эти черты, как творческий императив, воспитывались совместными усилиями преподавателей любого российского университета того времени, что совсем не уязвляет и не исключает личностного влияния руководителя начинающего историка.

После сдачи магистерского экзамена и удачного опыта пробных лекций306 П.Н. Милюков в 1886 г. становится приват-доцентом Московского университета. С этого времени до 1892 г. он работает над магистерской диссертацией. Но еще до ее защиты Милюков становится известен в научном сообществе, свидетельством чего стало избрание его в 1885 г. членом-корреспондентом, а потом и действительным членом Московского археологического общества.

В период работы над диссертацией происходит известное «охлаждение» отношений с Ключевским, переросшее в конфликтную ситуацию. Воспоминания Милюкова и его письма дают возможность увидеть того и другого историка в экстремальной ситуации конфликта и приблизиться к пониманию сложностей межличностных отношений в науке307, которые оставляли свой след в историографии и судьбах конкретных ученых.

В основе возникшего разлада прежде дружеских отношений Милюкова и Ключевского, по всей вероятности, лежала, свойственная миру науки особая психология взаимоотношений, где авторитет ученого, а зачастую смысл его жизни, зиждется исключительно на его интеллектуальных достижениях. Любые посягательства на его творчество, в том числе критика, и тем более критика ученика, могут иметь последствием глубокую психологическую травму. Именно с подобной ситуации, по воспоминаниям Милюкова, началась история его конфликта с учителем. Мемуарные признания Милюкова свидетельствуют, что он подверг скептической оценке отдельные положения Ключевского в своих лекциях по истории русской колонизации. В частности, он выразил сомнение в правомерности «теории массового передвижения русских племен с юга на север», что утверждал Ключевский. «Нашлись ревнители (и особенно ревнительницы308), которые разгласили, что я в своих лекциях опровергаю Ключевского», – сообщал Милюков. Произошедшее на этой почве «охлаждение» к нему учителя вызвало своего рода цепную реакцию психологического сопротивления со стороны ученика, позицию которого можно объяснить максимализмом молодого и, несомненно, талантливого ученого, не склонного к каким-либо компромиссам в науке: «Пожертвовать свободой собственной исследовательской мысли я, конечно, не мог» 309. Вероятно, в стремлении найти свое место в университетской среде и утвердиться в науке Милюков не осознавал в те годы необходимости более деликатного обращения с наследием предшественников. Нельзя забывать, что Ключевский сам только начинал осваивать опыт учительства, и поведение начинающего, не лишенного амбиций, ученого не могло не задеть его самолюбия. Отношения еще более обострились, когда Ключевский выразил сомнение в правильности, выбранной Милюковым темы магистерской диссертации, работа над которой слишком затянулась: «Вы бы лучше взяли и разработали грамоты какого-нибудь из северных монастырей. Это было бы гораздо короче…, а эту свою работу вы бы лучше отложили для докторской диссертации»310. Совет учителя вызвал только бурю негодования строптивого ученика, ориентированного на серьезные научные открытия и не принимавшего предложений, которые, на его взгляд, давали повод лишь для формальной заявки о себе в науке. В одном из писем С.Ф. Платонову в 1890 г., когда П.Н.Милюков активно работал над своей диссертацией, он упомянул магистерскую диссертацию самого Ключевского («Жития святых как исторический источник»), называя тему «глупой», «навязанной» ему в свое время Соловьевым. Полагая, что с подобными темами «не в ученое общение …входить»311, он остерегался повторения схожей ситуации в своей научной судьбе.

Противостояние двух историков завершилось полным разрывом отношений после защиты диссертации Милюковым, когда Ключевский подверг ее критике, выбрав обидную для диссертанта «систему высмеивания» методов и выводов ученика312. К тому же Ключевский отказался принять предложение ряда членов совета факультета, считавших возможным придать диссертационному исследованию Милюкова статус докторской работы313, хотя подобную практику относительно других соискателей он поддерживал.

Основу конфликта ученика и учителя, вероятно, надо искать в двух, по крайней мере, источниках. Один из них связан с психологией коммуникационных практик в сообществах разного типа, в том числе научных. Другой – с процессом постоянного методологического обновления науки, пульс которого молодое поколение историков-ученых ощущало реактивно и выразительно. В данном случае межличностные противоречия можно объяснить также стремлением к научному лидерству, способность к которому талантливый Милюков вполне ощущал в себе. Традиции университетской жизни, когда основной учебный курс надолго закреплялся за руководителем кафедры, часто замедляли научную карьеру начинающих ученых и не содействовали, как следствие, повышению их статуса и устойчивому материальному обеспечению. Это заставляло, как в случае с Милюковым, некоторых из них бороться за свое право занять место в научном учреждении и сообществе ученых в соответствии с адекватно осознаваемыми собственным заслугами. Обе конфликтующие стороны обладали сильными характерами и не намерены были уступать друг другу. Нельзя не заметить, что к моменту защиты диссертации (1892) Милюкову было 33 года. Чувство собственного достоинства зрелого и уже признанного в научном мире ученого не позволяло ему пасовать перед авторитетом Ключевского314. С другой стороны, 51-летний Ключевский, находившийся, вопреки мнению Милюкова315, в расцвете своих творческих сил, всеобщего признания и почитания, не мог сохранять психологическое спокойствие в ситуации не всегда тактичного, а порой даже враждебного по отношению к нему поведения ученика.

Обратимся к магистерской диссертации Милюкова с позиций характеристики его концептуальной основы, определения новизны и основных достижений историка. «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого» явилось результатом напряженного труда историка, столкнувшегося с фактом практической не изученности избранного им аспекта реформаторской деятельности Петра I. Ему пришлось обрабатывать обширный архивный материал, по его словам, «до сих пор никем не тронутый». Характер темы, в которой финансово-экономическая история переплеталась с историей государственной политики и государственных учреждений, отвечал отмеченным выше приоритетным для него представлениям о задачах исторической науки и научной проблематике. Выбор темы к тому же определялся актуальным «политическим оттенком» известных споров «западников» и «славянофилов» о путях исторического развития России. В своих воспоминаниях Милюков подчеркивал свое стремление к поискам «золотой середины» в этой полемике. Исходя из мысли об «органичности русского развития», он считал недопустимым в изучении петровской эпохи противопоставлять идеи «неподвижной самобытности» славянофилов и «насильственной ломки» западников316. Эта позиция, заметим, вполне соответствовала идейно-методологическим установкам В.О. Ключевского.

Избранная проблематика, кроме того, позволяла политически активному историку при помощи исторической ретроспекции ответить на злободневные вопросы жизни, в частности, – о политическом потенциале современной монархической власти в сфере преобразовательной деятельности, ее способности (или отсутствии таковой) вывести страну на уровень передовых европейских держав.

Важно отметить и то, что работа над проблематикой диссертации актуализировалась экспериментами современных историку финансово-политических курсов, проводимых в 1880-е гг.- начале XX в., такими государственными деятелями как Н.Г. Бунге, И.А. Вышнеградский, С.Ю. Витте. Как заметил Т. Бон, для современников принципиальным становился вопрос «кто понесет на своих плечах тяжесть модернизации»317.

Своей работой над диссертацией Милюков проложил дорогу для других учеников Ключевского, во многом определив направление выбора злободневной проблематики монографических исследований магистрантов, задав определенную планку источникового обеспечения диссертаций и, кроме того, сформировав атмосферу творческой радости от процесса собственных научных открытий. Характеризуя свою работу в петербургских архивах, он вспоминал: «Я провел в этой работе два летних сезона подряд, не выходя из состояния постоянного напряжения и восторга по поводу почти ежедневных важных открытий, которые складывались как-то сами собой в общую, поистине грандиозную картину»318. Трепетное отношение к архивной исследовательской работе станет общей чертой всех представителей школы, что также найдет выражение в фундаментальности источниковой основы всех трудов учеников Ключевского. Исследовательская работа в архивах впоследствии предстанет специальными сюжетами в мемуарных очерках М.М. Богословского и А.А. Кизеветтера.

Заявляя свое научное кредо в магистерской диссертации, Милюков вычленил наиболее актуальные, на его взгляд, стороны исторического процесса, которые «предстоит создать совокупными усилиями многих работников». К ним он отнес изучение материальной, финансово-экономической, социальной, институциональной историй. Перечень многогранных проблем и акценты на необходимость коллективных научных усилий указывают, с одной стороны, на презентацию им своей работы как инновационного исследования. С другой стороны, Милюков очерчивал некий научный проспект для своих последователей, прогнозируя возможности развития предложенного подхода. Можно полагать, что этим самым он, либо сознательно передавал эстафету другим представителям школы, либо не исключал формирования собственного круга учеников. Так или иначе, но поставленные им проблемы и предложенные способы их решения, действительно найдут последователей среди младших учеников Ключевского. Очевидно, не только труды самого Ключевского, но и исследования Милюкова становились для многих из них своеобразной «путеводной нитью» в научном поиске. Только обстоятельства жизни Милюкова не позволили реализоваться его планам создания своей школы, первые очертания которой были намечены его деятельностью.

Вместе с тем, не вызывает сомнения, что общий план освещения предмета исследования – государственного хозяйства Петра I – Милюков разрабатывал в контексте ряда идей Ключевского, представившего в своем лекционном курсе вопросы о характере, целях и результативности преобразований царей-реформаторов XVIII века иначе, чем его предшественники. Подход Ключевского закладывал основы критического восприятия реформаторской деятельности монархов-преобразователей. В отличие от С.М. Соловьева и более ранних предшественников, освещавших роль Петра I в русской истории с апологетических позиций, Милюков, в подобном учителю исследовательском ключе, поставил вопросы о неподготовленности, стихийном характере, тяжелых последствиях реформ первой четверти XVIII в., а также о степени личного участия царя в их разработке.

Как и Ключевский, Милюков полагал, что общий ход развития русской государственности определялся военно-политическими проблемами. Интересы Петра I также вращались вокруг военных вопросов. Реформирование страны началось в условиях Северной войны, и было подчинено решению этой главной тогда государственной задаче. Милюков подчеркивал, что на внутренние вопросы, в том числе на область хозяйственной жизни страны реформатор выходил «как бы случайно», ориентируясь на военные нужды государства.

Милюков заметил, что в связи со стратегией реформирования Петра историки долгое время сосредоточивали внимание на тех вопросах, которые занимали самого царя-реформатора. Поэтому наименее изученными оставались социальные и хозяйственные стороны его преобразовательной деятельности. Но именно эти аспекты его реформаторской программы, по версии Милюкова, составляли слабое звено. Историк подчеркивал, что о социальных реформах Петра можно говорить лишь условно. Те изменения, которые произошли в социальной сфере, являлись менее всего предвиденными по последствиям: «Вводя подушную подать, он не предполагал, что затягивает узел крепостного права. Привлекая служилое сословие к бессрочной службе, и вводя единонаследие, – не думал, что способствовал созданию корпоративного духа дворянства и его привилегированной собственности»319. Милюков полагал, что хозяйственная сфера жизни России с неизбежными преобразованиями социального строя не являлась предметом продуманного и последовательного реформирования. Он отказывал Петру в инициативе и глубокой осознанности происходивших изменений в данной области: «Стихийно подготовленная, коллективно обсужденная, эта реформа не только не была скроена в «духе» императора, но, напротив, только из вторых рук, случайными отрывками проникла в его сознание»320.

Милюков полагал, что реформа государственного строя и хозяйства была осуществлена «поневоле», вызвана «текущими потребностями минуты», представляла вторичное явление, производное от военных целей. Этим выводом Милюков одновременно поднимал актуальный для российской истории и историографии вопрос о характере европейских заимствований и соотношении «как между заимствованными формами и туземной действительностью, так и между различными частями заимствованных форм»321. Историк приходил к убеждению, что национальная почва еще не готова была принять многие европейские начинания. Вследствие этого заимствованные формы долгое время оставались «мертвыми». Нельзя не заметить, что большинство представителей школы, разрабатывая свои проблемы после выхода диссертации-монографии Милюкова, специально останавливались на проблеме восприятия европейского социально-экономического опыта российской средой.

Пытаясь определить специфику российского исторического развития, Милюков в своей диссертации сделал важный вывод, не только подтвержденный им позднее в известном труде «Очерки по истории русской культуры», но и ставший общим достоянием российской науки. Он заметил, что политический рост российского государства опережал его экономическое развитие322. Эта особенность заставила его поднять вопрос о том, какой ценой Российская империя достигла военно-политической мощи. Отвечая на него в заключительной части диссертации, Милюков подчеркивал, что новые задачи внешней политики «свалились» на русское население в такой исторический момент, когда оно не обладало еще достаточными средствами для их выполнения. Многочисленные статистические показатели, введенные в научный оборот Милюковым, дали ему основание сделать вывод об увеличении налогов в три раза, что позволило увеличить государственные доходы в два раза, и одновременной убыли населения на 20% в сравнении с допетровским временем. Поэтому его заключительное резюме выразилось в знаменитом суждении: «Ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы»323.

П

Михаил Михайлович Богословский, Александр Александрович Кизеветтер

роблемы истории российских реформ XVIII в. находились в поле интересов и других представителей школы – М.М. Богословского324, А.А. Кизеветтера325, Ю.В. Готье. Цикл их диссертационных исследований явно взаимосвязан как с диссертацией Милюкова, так и между собой. Все они, вслед за Ключевским, обращаясь к опыту российского реформирования эпохи ранней модернизации России, связывали академические задачи исторических исследований с насущными проблемами модернизационных преобразований современности. Вполне можно согласиться с Т.М. Боном, что «связь истории с настоящим русские историки не ставили под сомнение. Поэтому историография выполняла политическую функцию»326.

Магистерская диссертация М.М. Богословского, посвященная истории реформирования системы местного государственного управления в 1719-1727 гг., также была обращена к изучению реформаторской деятельности Петра I и ставила задачу выяснить ее характер и результативность. Но если Милюков подчеркивал стихийное начало петровских преобразований в хозяйственно-финансовой области, то Богословский в изучаемой им сфере управления видел выражение сознательных усилий реформатора: областная реформа Петра, по его мысли, в соответствии с западноевропейской философией XVIII в. была направлена на формирование «регулярного государства». Однако осознаваемая цель реформы не привела преобразователей к реализации их замысла. Как и Милюков, Богословский пришел к выводу, что заимствованный опыт преобразований (в данном случае – областного управления) был подчинен узким военно-политическим задачам и не соответствовал историческим условиям и возможностям России. Историк констатировал, что для петровских реформ было характерно тщательное изучение заимствованного опыта, но полное отсутствие изучения «своей среды». В стиле учителя он резюмировал: «За то и сама среда мстила смелым реформаторам совершенно неожиданным крушением их рационалистических построений». В изучении опыта российского реформирования XVIII в. Богословский одним из первых в кругу учеников Ключевского определил утопичность преобразовательных проектов, полагая, что регламенты и инструкции «указывали путь в какую-то идеальную страну». Один из его выводов звучал как «урок истории»: любое государственное преобразование только тогда может иметь успех, если оно опирается на интересы определенных социальных сил. Областная реформа Петра I, считал он, не заинтересовала ни один общественный класс, и потому была обречена на провал327.

В аналогичном концептуальном ключе и методологическом стиле представил свое магистерское исследование А.А. Кизеветтер. Его диссертация явилась первым фундаментальным трудом по истории одного из непривилегированных сословий – посадского населения328. Он рассмотрел различные стороны его бытования от периода петровских преобразований до начала правления Екатерины II. Выбор объекта изучения выражал линию прямого продолжения идеи Ключевского в необходимости исследований социальной структуры русского общества. Приступая к разработке темы, А.А. Кизеветтер вполне осознавал, что его предшественники (Л.О. Плошинский, А.П. Пригора, И.И. Дитятин) изучали русский город, не выходя за пределы государствоведческой парадигмы: за институциональными процессами они не видели развития общественных отношений. Молодой историк чувствовал в себе силы решить «заманчивую» историческую задачу: «открыть для науки совершенно новый угол русской исторической жизни»329.

Интерес Кизеветтера к истории города определялся и его методологическим убеждением в необходимости монографического подхода к изучению четко очерченного явления, которое можно было бы конструировать в контексте будничной жизни ушедшей эпохи. Историк признавался, что его привлекала такая тема, которая дала бы возможность «воссоздавать картину известного исторического процесса на основании мозаичного подбора мельчайших фактов, рисующих повседневное течение былой действительности»330.

В современной историографии его методологические установки, несмотря на позитивистские устремления к фактографической мозаике, близки задачам локальной истории, истории повседневности и методу «плотного описания». Заявленный подход Кизеветтера вполне подтверждает отмеченные уже черты новаторства, характерные для представителей школы Ключевского.

Как и другие ученики Ключевского, Кизеветтер в выборе темы исследования опирался на свои политические настроения. Хотя в годы работы над диссертацией он еще не заявил о себе как общественно-политическом деятеле, но по собственному признанию уже являлся убежденным конституционалистом. Поэтому он считал весьма актуальной постановку вопроса об исторических предпосылках ожидаемых им «преобразований государственного строя на основе политической свободы». Этот подход вполне объясняет интерес историка к местному общественному (городскому, в данном случае) самоуправлению, введенному Петром I по западноевропейским образцам.

С позиций системного анализа диссертант представил все основные стороны жизни посадской общины с начала до 70-80-х гг. XVIII века: им детально исследованы социально-демографический состав посада, посадские службы и тягла, система самоуправления. Последний аспект, как наиболее злободневный для автора, представлен не только в специальных главах, но пронизывает в качестве сюжетных линий все изучаемые им проблемы истории русского города как социально-политического института и объекта государственного налогообложения. Обращаясь в речи на магистерском диспуте331 к вопросу о результативности преобразований городской жизни в XVIII в., Кизеветтер пришел к выводу, что городская реформа в то время не имела успеха. Русский город так и остался «архаичным посадом» периода Московского царства.

Изучая город как один из элементов российского государства, историк сделал более широкое обобщение относительно характерных особенностей европеизации страны. Русская жизнь представлялась ему состоящей из двух противоположных культурных традиций. Одна являлась порождением планов реформаторов, стремившихся путем нормативных актов и идеологических усилий развернуть государство лицом к Европе. Регламенты, инструкции, указы, выражавшие эту традицию, создавали впечатление «глубоких изменений в строе русской жизни». По мысли Кизеветтера, образ европеизированной России, запечатленный в инструкциях-проектах, оказывался, однако, только «миражем», исчезавшим при знакомстве с другой традицией, которая была воплощена в документах, отражавших «обыденные факты текущей жизни». Он резюмировал: «С полувыцветших страниц этих документов, из-под внешней оболочки нового канцелярского жаргона на вас глядит старая московская Русь, благополучно переступившая порог XVIII столетия и удобно разместившаяся в новых рамках петербургской империи»332. Несоответствие планов реформаторов с возможностями их воплощения в России Кизеветтер определил как «трагическую двойственность русской жизни». В духе П.Н. Милюкова и М.М. Богословского, А.А. Кизеветтер говорил о своеобразии исторических условий России, приведших к тому, что «рост государственных потребностей довольно рано начал у нас опережать развитие национальных сил, необходимых для удовлетворения этих потребностей».

Докторская диссертация А.А. Кизеветтера, защищенная весной 1909 г., продолжала тему его магистерской диссертации. Но теперь он исследовал эпоху Екатерины II, обратившись к анализу «Городового положения» 1785 г.333 . Вторую диссертацию Кизеветтера по типологии научных исследований можно отнести к источниковедческим трудам: автор проследил историю формирования текста законодательного акта, в связи с чем, рассмотрел комплекс черновых проектов и различных редакций источника. Этот подход позволил ему выявить, как иностранные, так и российские нормативные источники, легшие в основу закона. Вместе с тем, он не ограничился только источниковедческим анализом, а в стиле традиций школы Ключевского обратился к характеристике смысла и значения данного правового документа в общественно-политической жизни России, как элемента общей политической программы Екатерины II.

Докторская диссертация Кизеветтера, написанная после поражения революции 1905-1907 гг., предлагала пересмотреть вопрос о роли эпохи просвещенного абсолютизма в русской истории. Как Милюков подверг сомнению значимость петровских социально-политических преобразований на пути европеизации России, так и Кизеветтер в подобном критическом ключе интерпретировал законодательные инициативы императрицы. «Городовое положение», по его версии, носило продворянский характер и не претендовало на выработку каких-либо элементов либерализации русской жизни. Поставил он под сомнение и личное законодательное творчество императрицы, что не раз подчеркивали его предшественники. Кизеветтер полагал, что она воспользовалась тем творческим «капиталом», который был накоплен членами Уложенной комиссии. Историк подчеркивал, что в основу «Городового положения» легли нормативные документы собранные и обработанные в этой комиссии. На его взгляд, Екатерина, обладавшая «расчетливым самообладанием», умело воспользовалась материалами комиссии, лишь наложив на них «штемпель собственных политических идей». Их смысл сводился к идее всесословности в организации местного (в данном случае - городского) управления, но, по мнению историка, подобные управленческие структуры оставались самоуправляющимися лишь по форме, а по существу подчинялись органам коронной администрации. Характер и социально-политический смысл «Городового положения» Кизеветтер переносил на все другие крупные законодательные акты Екатерины II334.

Кизеветтер, таким образом, отказывал Екатерине II в оригинальном законотворчестве, снимая с нее, ореол «мудрой» правительницы. Вместе с тем, он подчеркнул отличительные особенности политики в области городского управления Екатерины по сравнению с петровскими преобразованиями в этой сфере. Если петровские магистраты, считал он, как органы городского самоуправления потерпели полную неудачу, вследствие закрепощения всех сословий, то при Екатерине в связи с «освобождением» дворянства, появился социальный элемент, которому была отведена особая роль в организации самоуправляющихся структур. Поэтому он резюмировал: «Екатерининские преобразования только подновляли и перекрашивали фасад государственного здания, но все, что скрывалось за фасадом, лишь в слабой степени затрагивалось вводимыми переменами»335.

Критические оценки реформирования страны самодержавной властью вследствие непонимания преобразователями национальных особенностей и реального социально-экономического и культурного потенциала России XVIII в., концептуально и идейно объединяют всех названных историков, что подтверждает общность их научных проектов. Основные проблемно-концептуальные линии и методологические основания, заявленные видными представителями научной школы, найдут впоследствии отражение и продолжение, как в их собственном творчестве, так и в трудах других учеников Ключевского.

Определенным результатом научного взаимодействия учеников Ключевского и общности их социально-политических настроений (с учетом пережитой революции 1905-1907 гг.) можно считать появление у М.М. Богословского идеи обратиться к изучению особенностей самоуправления на территории северных областей русского государства. В 1909-1912 гг. он публикует двухтомный труд «Земское самоуправление на Русском Севере в XVII в.». Первая часть исследования, посвященная изучению землевладения, общественного строя и органов самоуправления Поморья, была осенью 1909 г. защищена в качестве докторской диссертации. Замысел исследования складывался постепенно: фундаментальному труду предшествовала серия очерков, освещавших историю взаимоотношений верховной власти и земского самоуправления, а также политических явлений в русской истории, связанных с идеями конституционализма336.

Как заметил еще Л.В. Черепнин, Богословский в своей диссертации полагал, что корни самоуправления были давно заложены в земской жизни, но их развитие сдерживалось системой «кормлений». С ликвидацией этой системы сложился «государственный строй с земским собором на вершине и самоуправляющимися уездами и волостями в основании», продержавшийся до середины XVII в. Этот строй, по мысли Богословского, был проникнут «началом земского самоуправления»337. Новая форма государственного устройства получила у историка обозначение «самодержавно-земского государства». Как и Кизеветтер, Богословский в исторических прецедентах российского самоуправления пытался уловить альтернативу бюрократическому абсолютизму. Связывая между собой политико-администратвные процессы XVII столетия в центре страны и на ее северных черносошных окраинах, он пришел к заключению, что «народное представительство в центре явилось неизбежным завершением местной уездной и слободской автономии»338.

Кизеветтер, являвшийся одним из оппонентов на диспуте по защите диссертации Богословского (другим был М.К. Любавский), отмечал «крупный вклад в науку» его исследования, в котором автор «сумел изваять из…громадной глыбы архивных документов стройное скульптурное изображение мирского быта северного русского Поморья и осветил при этом многие стороны этого быта, ранее представлявшиеся ученым в довольно туманных очертаниях»339. Следует отметить, что существенную долю используемых М.М. Богословским документов составили писцовые книги – источник, который в то время только вводился в научный оборот. М.М. Богословского, который свой интерес к писцовым книгам выразил еще при написании студенческого (кандидатского) сочинения, можно отнести к тем исследователям, кто первым прокладывал дорогу в их выявлении и научном использовании.

Второй том исследования Богословского посвящен проблемам взаимоотношений земства и государственной власти. В поле его зрения оказались земские органы, осуществлявшие свою деятельность в финансовой, судебной, административной, церковной сферах. Внимание здесь сосредоточено не только на изучении активного периода их функционирования, но и на выявлении причин упадка земских учреждений. По собственной образной характеристике автора первый том его труда представил «анатомию земских учреждений», а второй – их «физиологию и патологию».

Таким образом, исследовательский нарратив диссертаций Милюкова, Богословского и Кизеветтера, имея схожую политико-мировоззренческую подоплеку, подвергал сомнению способность российской монархической системы (независимо от исторического периода) к последовательным преобразованиям по европейскому образцу. В этом можно усматривать влияние идейных установок историков, как на выбор проблематики, так и на характер концептуального освещения российской истории.

Н

Николай Александрович Рожков

есколько особняком от проблематики названных историков находилась тема диссертационного исследования Н.А. Рожкова340 – «Сельское хозяйство Московской Руси в XVI веке», опубликованного в 1899 г. Определяя в 1927 г. значение этой работы в автобиографии, он подчеркивал ее «огромное значение» для углубленного изучения «экономической истории» и «политической экономии»341.

Последовательное освещение экономической (аграрной) истории России без характерных для других представителей школы обращений к социально-политической проблематике позволяет видеть в авторе ученого, манифестирующего свой оригинальный взгляд на историю в рамках внутришкольной традиции. Он выразился в определении им доминирующего значения экономических явлений в понимании сущности исторического развития. С одной стороны, Рожков следовал за Ключевским, который подчеркивал значение экономического фактора в истории. С другой – демонстрировал монистический подход, отступая от известного плюрализма в понимании учителем соотношения различных факторов в процессе истории и особой роли отдельных из них при различных стечениях исторических обстоятельств.

Следуя традициям Ключевского, Рожков предварил изложение состояния сельского хозяйства Московского государства характеристикой природно-климатических условий, которые создавали некие объективные предпосылки развития аграрной истории. Последовательно продвигаясь от описания техники сельскохозяйственного производства, форм собственности и размеров сельскохозяйственных угодий к характеристике положения крестьянства, а также системы распределения и обмена сельскохозяйственной продукции, автор пришел к выводу об экономическом кризисе, в который погрузилось Московское государство к концу XVI в. Это выразилось в регрессе сельскохозяйственной техники и системы земледелия (замены трехполья перелогом), в увеличении барской запашки и росте налогообложения податного населения, а также в повышении цен на хлеб и денежной девальвации. Как заметил Т. Эммонс, наблюдения и выводы Рожкова об аграрном кризисе подтверждали теорию Ключевского происхождения и особенностей крепостного права 342. Подчеркивая это, Эммонс, вероятно, имел в виду идею Ключевского о «безуказном» характере закрепощения крестьян, вытекавшем из системы их экономической зависимости от крупных земельных владельцев.

Несколько позднее свои наблюдения Рожков более обстоятельно представил в небольшой книге «Город и деревня в русской истории»343. В ней он обратился к спорной проблеме феодализма в России, предложив интересное объяснение особенностей экономического и политического облика России в XVI в. Он заключил, в частности, что «на Руси феодализма в европейском смысле не было», но отметил некоторые элементы, которые свидетельствовали все же о «зародышах» феодальной системы. Решая вопрос о том, почему же они не переросли в классические феодальные отношения, и в России сложилась неограниченная власть московского царя, а вместе с ней и крепостное право, Рожков апеллировал к геополитическому фактору. Он объяснял, что в Европе превращение временного земельного владения в наследственное (т.е., бенефиция в лен), было обусловлено отсутствием фонда свободных земель, который мог бы быть использован разорявшимися крестьянами. В России же, имевшей «бездну» свободных земель, поместное и монастырское землевладение, как формы временного права на землю, разоряя население, вызвали его «отлив» на окраины, что подрывало экономическую состоятельность землевладельцев и, как следствие, явилось препятствием в осуществлении их политических притязаний. Результатом победы самодержавия, достигнутой политикой опричнины, явилось впоследствии появление нескольких «крепостных сословий»: военно-служилого, городского и крестьянского. Возникновение собственно крепостного права Рожков связывал с процессом перехода от хозяйства натурального типа к денежному хозяйству. Как и Ключевский, он полагал, что основу его формирования составила практика заключения договорных отношений обезземеленных крестьян с владельцами земли на основе порядных грамот. Получение денежной ссуды и затруднения ее вернуть вызывали задолженность крестьян, что стало важным источником формирования крепостного права.

Ю

Юрий Владимирович Готье

.В. Готье
, самый младший представитель школы Ключевского, имел возможность получать уроки профессионального мастерства не только у учителя, но и у старших магистрантов Ключевского. В воспоминаниях он признавался, что его занятия в семинаре П.Н. Милюкова, формировавшем у студентов навыки работы с первоисточниками по русской истории, имели «решающее значение для всей моей жизни»344. Вероятно, и выбор тем магистерской, а потом докторской диссертаций осуществлялся не без влияний уже защищенных диссертаций старших сотоварищей по школе. Магистерская диссертация историка «Замосковный край в XVII в. Опыт исследования по истории экономического быта Московской Руси» явно перекликалась с диссертацией Н.А. Рожкова. Она также была обращена к изучению аграрного строя Руси и опиралась на схожий видовой комплекс источников. Готье положил в основу писцовые и переписные, а также таможенные книги, сопроводив исследование структуры различных типов землевладения многочисленными таблицами. Связь двух диссертаций выражалась и в том, что в той и другой пограничным явлением исследований стала Смута: Рожков изучал ее экономические предпосылки, а Готье – экономические последствия.

Ю.В. Готье детально исследовал демографическую ситуацию края, категории и размеры земельной собственности, разновидности технологий возделывания земли. Один из важнейших выводов Готье был связан с мыслью о быстром расхищении черносошных (т.е., крестьянских) земель и неуклонном росте дворянского землевладения. При этом он констатировал преобладание вотчинного землевладения над поместным, что свидетельствовало о трансформации статусного положения дворянства. Существенное внимание историк обратил на изучение развития товарно-денежных отношений, полагая, что в XVII в. начался процесс формирования всероссийского аграрного рынка.

Тема докторской диссертации Ю.В. Готье, посвященной изучению областного управления в России в период между царствованиями Петра I и Екатерины II345, являлась своего рода продолжением магистерской диссертации М.М. Богословского, а ее хронологический диапазон совпадал с периодизацией диссертационного исследования А.А. Кизеветтера. Следуя сложившейся традиции старших учеников Ключевского, Кизеветтера, в частности, он исследовал планы и реалии преобразований, сосредоточив внимание на проблеме предпосылок реформ Екатерины II. Вслед за М.М. Богословским, Ю.В. Готье обратился к изучению дворянства данного времени и его роли в истории местного управления. Он пришел к выводу об абсолютном доминировании дворянского сословия в системе властных органов и неограниченном его социальном приоритете, основанном на системе привилегий. Как и Ключевский, Готье считал, что российское дворянство, получив доступ к европейской культуре, не выполнило своей исторической роли, поскольку не превратило свой культурный опыт в общенациональное достояние, что не содействовало преобразованию России в современное европейское государство.

С сожалением приходится констатировать, что фундаментальное изучение творческого наследия и жизненного пути Ю.В. Готье все еще остается в ряду не решенных задач современной историографии. Существующие несколько кратких обзоров346 его деятельности не могут заполнить лакуну в исследовании, как творчества самого Готье, так и истории школы Ключевского.

П

Матвей Кузьмич Любавский

одобные задачи сохраняют свое значение и в изучении взглядов, трудов и деятельности М.К. Любавского347. Как и большинство представителей школы Ключевского, Любавский отличался широтой научных интересов и высоким профессионализмом. Отличительной особенностью разрабатываемой им проблематики являлось предпочтение, которое он отдавал истории Литовско-Русского государства. И магистерская348, и докторская349 диссертации историка были связаны с его изучением.

В первой диссертации реализовались сильные стороны его профессионального облика, связанные с разработкой политической географии Литовской Руси, на фоне которой раскрывалась деятельность органов местного управления. В ней же историк, вслед за Ключевским, попытался охарактеризовать общественный строй и определить его воздействие на систему и функции управления. В комплексе этих вопросов Любавский обратился и к злободневной для представителей школы Ключевского проблеме формирования крепостной зависимости крестьян.

От изучения системы местного управления он перешел в докторской диссертации к исследованию государственного центра и главного политического учреждения Литовско-Русского государства – сейму. Не трудно заметить, что название второй диссертации почти повторяло название докторского исследования Ключевского. Несомненно, этим Любавский подчеркивал уважительное следование за учителем. Как и Ключевский, он стремился дать социальную характеристику данного учреждения, в связи с чем, в центре его внимания оказалась вельможная знать: происхождение, состав, численность. Хотя географические параметры избранной Любавским научной темы находились на периферии внимания учителя и других его учеников, но общий подход и методология исследования вполне вписываются в границы данной схоларной традиции. Вместе с тем, нельзя не подчеркнуть последовательное продолжение историком изучения оригинальной проблематики, делавшее его одним из родоначальников изучения западного анклава Руси и истории западного славянства. Подобная оценка его творчества создает перспективу рассмотрения М.К. Любавского как оригинального историка, несшего потенциал формирования собственной научной традиции. Определенным показателем признания его научных заслуг современниками-коллегами можно считать издание сборника статей в честь 30-летия его деятельности350.

***

Завершая аналитический обзор диссертационных работ учеников Ключевского, еще раз подчеркнем, что все они возникли в результате того творческого вдохновения, которое их авторы черпали из общения со своим учителем. В среде учеников преобладало, подчеркнуто уважительное отношение к Ключевскому, что осознавалось ими особенно отчетливо тогда, когда они имели возможность «оглянуться» назад. Каждый из них в своей более поздней деятельности реализовался как самостоятельный ученый и был способен продолжать традиции школы Ключевского не только в рамках индивидуального творчества, но и в границах формирования своего круга учеников и почитателей. Можно полагать, что только исторические обстоятельства и политические катаклизмы не дали возможности полностью реализовать этот внутренний потенциал.

Подводя некоторые итоги темы «Ключевский и его школа», еще раз подчеркну свою позицию в спорном вопросе о школе Ключевского. Несомненно, полемика относительно понимания феномена «научная школа» и ее моделей в среде ученых-историков еще будет продолжаться. Остаются открытыми для обсуждения проблемы, выходящие в область идентификации различных типов коммуникаций историков внутри их профессиональной корпорации. Историографические обзоры состояния схоларных исследований351 дают основание утверждать, что тема научной школы и соответствующий схоларный ракурс разработки и восприятия истории исторической науки прочно вошел в современную историографическую традицию. Но нельзя не согласиться с наблюдением В.П. Корзун, что в процессе интенсивного изучения научных школ наряду с интересом к особенностям экзистенциальной основы взаимоотношений ученых и их интеллектуального взаимодействия, нередко «гипертрофируются школообразующие признаки и традиции». Это, по мнению историографа, не содействует формированию представлений о многообразии проявлений форм и моделей схоларного процесса, а также сложных (нередко замешанных на конфликтах) трансформаций, которые приводят к формированию новых школ, несущих новые методологии и научные идеи352.

Очевидно, школа Ключевского, как и любая научная школа, представленная незаурядными учеными, получила в своем общем облике неповторимые черты и характеризуется специфическими признаками. Сообщество функционировало на неформальной основе, каждый член этого творческого союза оставался свободным и вполне самостоятельным в выборе собственного исследовательского пространства, методологических приоритетов и актуализации избранной проблематики. В рамках данной научной традиции складывались определенные условия для формирования «малых школ», не реализованные по ряду субъективных и объективных причин. Вместе с тем, диверсификационные тенденции не имели абсолютного характера. Данное сообщество историков обладало целым рядом сходных черт. Общая приверженность позитивистской парадигме, ориентация на социальный и социально-психологический анализ прошлого, совпадающее понимание смысла, задач, методов изучения российской истории, сходство концептуального ее освещения позволяют уловить методологическую общность исследовательской практики историков из окружения Ключевского.

Факты самоидентификации учеников с научной традицией учителя, реализация творческого потенциала и социализация этого локального сообщества историков именно в рамках данной коммуникативной культуры дают основание говорить, что научная деятельность Ключевского и его учеников вполне приобрела образ сложившегося и структурированного феномена. Она может восприниматься как самостоятельное историографическое явление схоларного типа, возникшее в условиях осознанного поиска и выбора группой московских историков-русистов оптимальных стратегий организации своей научной деятельности.