1.3 Роль немецких философов

значение роман манн будденброк

Едва ли не наибольшее влияние на философское развитие молодого Томаса Манна во время создания романа оказали Шопенгауэр, Ницше, Вагнер. Сам Томас Манн говорит об этом неоднократно. Важнейшее, программное произведение Шопенгауэра «Мир как воля и представление» - одна из его любимых книг. Томаса Манна привлекает прежде всего то беспощадное осуждение жизни, ее жестокости и бессмысленности, которое дает Шопенгауэр. Недаром он горит, что получил от Шопенгауэра «право на пессимизм». Также близка Томасу Манну пантеистически окрашенная мысль о взаимосвязанности, взаимосцепленности человеческих судеб, о лишь кажущемся различении отдельных существ, «явлений».

Вместе с тем здесь же ясно намечаются и границы между Шопенгауэром и Томасом Манном. Философия Шопенгауэра была безусловной, она объявляла ложной и злополучной «волю» во всех ее проявлениях, жизненную «практику» на всех этапах исторического развития. Между тем для Томаса Манна все это исторически дифференцированно. Одно дело «жизнь», даже деловая жизнь, как она выступает в первых частях «Будденброков», другое дело жизненная «практика», как она выступает в конце романа. Патриархальные и вполне человеческие отношения, на которых строится жизнь при старом Иоганне Будденброке и даже при его сыне, консуле, никак не напоминают ту картину реальной жизни, мира «явлений», которую рисует Шопенгауэр. Но в заключительных частях романа, когда на бирже господствуют купцы новой формации, безжалостные Хагенштремы и Кистенмакеры, а в школе насаждается прусский милитаристический дух, картина меняется, начиная действительно напоминать шопенгауэровское изображение жизни.

Столь же двойственно отношение Томаса Манна к Вагнеру и Ницше, двум другим виднейшим представителям духовной жизни XIX века, которые также оказали на мировоззрение и творчество писателя, и в частности на роман «Будденброки», чрезвычайно большое значение.

Сам Томас Манн неоднократно указывал на свою зависимость от Рихарда Вагнера – композитора, придавшего новую форму опере XIX века, и от Фридриха Ницше – философа, считавшего себя пророком будущего, а на самом деле послужившего предтечей самой черной и страшной реакции.

Музыка Вагнера, афористичность и сила своеобразно ритмизованной прозы Ницше, образное и ритмически покоряющее изложение Шопенгауэра – все это волновало и производило глубочайшее впечатление на молодого писателя. Но одновременно он, естественно, в какой-то мере воспринимал и строй мыслей этих философствующих художников и философов, использующих язык искусства.

Вместе с тем и от Вагнера и от Ницше Томас Манн уже на ранних этапах своего творчества весьма далек.

В Вагнере он ориентируется прежде всего на общее устремление композитора передать средствами искусства борьбу неких извечных противоборствующих сил, то есть выразить некое сложное метафизическое содержание. Далее, Вагнер привлекает Томаса Манна и как мастер большой эпической формы.

Роль Ницше для мировоззрения молодого Томаса Манна сводится преимущественно к двум моментам. Парадоксально заостренная критика современного общества, которую Ницше предпринимает со своих реакционных позиций, объявляя современность периодом декаданса, слабости и болезни, укрепила Томаса Манна в его неприятии современности и дала ему ряд формул для ее оценки.

Именно у Ницше находит Томас Манн противоречие между жизнью и смертью, жизнью и болезнью, делая его основным метафизическим противоречием, определяющим всю действительность.

Именно у Ницше он находит и характеристику жизни, как чего-то безмерно безжалостного и жесткого, но все же единственно ценного. От Ницше идет и восприятие интеллектуального начала, духа, искусства как чего-то болезненного, упадочного, как декаданса.

И в «Будденброках» есть отдельные, правда немногочисленные, страницы, которые по всему своему содержанию близки Ницше. Когда усталый, не имеющий больше сил носить свою маску безупречного человека Томас Будденброк знакомится с Шопенгауэром, он испытывает необычайное облегчение от шопенгауэровской мысли о неразрывной взаимосвязанности всего сущего, о лишь кажущейся преходящести отдельного существования. И вот как он рассуждает: «Где я буду, когда умру?..Но ведь это ясно как день, это так покоряющее просто! Я буду во всех тех, кто когда-либо говорил, говорит и будет говорить Я: но особенно в тех, кто это говорит звонче, сильнее, радостнее. Где-то в мире подрастает мальчик, наделенный всеми дарами жизни, умеющий развить свои способности, стройный и светлый, чистый, жестокий и бодрый, один из тех людей, лицезрение которых делает счастливых еще более счастливыми, а несчастных заставляет впадать в отчаяние: это мой сын. Это – я…я буду им скоро…скоро…как только смерть освободит меня от жалкого заблуждения, будто я не в такой же степени он, как и я…Разве я когда-нибудь ненавидел жизнь, эту чистую, жестокую и сильную жизнь? Глупость и недоразумение! Я ненавидел лишь себя самого – за то, что я не мог эту жизнь снести».

«Чистая, жестокая, сильная жизнь» - в этих словах слышится уже, конечно, не Шопенгауэр, а Ницше, хотя именно от Шопенгауэра отталкивается Томас Будденброк в своих рассуждениях.

В метафизической антитезе «жизнь – болезнь» Томас Манн на самом деле, вопреки вышеприведенному внутреннему монологу своего героя, отнюдь не на стороне «чистой, жестокой и сильной жизни». Весь роман говорит об обратном. Именно те герои, которые во все большей мере оказываются прикосновенными к «болезни» - правда, к особым ее формам, к возрастающей духовной изощренности, к искусству, - вызывают не только наибольший интерес Томаса Манна, но и его наибольшее сочувствие, его самую живую симпатию.

Выводы по главе I

В «Будденброках» Томас Манн показал две стороны упадка – пессимистическую, горькую и жизнеутверждающую, обращенную к будущему, - на конкретнейшем материале, как художник, который вправе называться художником только тогда, когда его картина одухотворена обобщением. А почувствовал и увидел он эту двойственность потому, что воплотилась она в нем самом.

Задумав написать историю своей семьи, то есть и свою собственную, молодой литератор принял решение, этическая состоятельность которого стала ясна ему лишь гораздо позднее, когда исповедально-автобиографическое начало прочно утвердилось в его творчестве. «Сознательно или бессознательно (лучше, когда бессознательно), - говорил он, например, в 1922 году, - педагогический элемент всегда присутствует в автобиографическом, он вытекает, вырастает из него…Разве, глядя на свое изображение, человек, если только он не страдает неизлечимым самодовольством, не ощущает с особой силой, как сильно нуждается в исправлении он сам?». В «Будденброках» педагогический элемент присутствовал «бессознательно», он рождался из автобиографии сам собой.

Огромное влияние на Томаса Манна во время создания романа «Будденброки» оказали русские, скандинавские, немецкие писатели, филосифия Шопенгауэра, Ницше и Вагнера. Но молодого художника потрясли не философская система Шопенгауэра, не его моралистическое учение, а их личная, эмоциональная подоплека, не мудрость этой философии, а ее страстность.