8) Основные онтологические парадигмы

Парадигма - образец, некий канон, матрица, схема. Некое культурно-историческое образование в данную эпоху. (с) Романенко

Парадигма – теория, господствующее представление.

Древнегреческая философия:

Парменид: понятия о бытие и небытие:

• бытие – аспект сущего, его существование; бытие есть

• небытия нет

• => нельзя мыслить небытие => мыслить и быть – одно и тоже

Из чего всё?

• Фалес говорит: субстанция – первооснова всего сущего; это вода.

• Анаксимен отвечает: первооснова – воздух

• Анаксимандр подключается: апейрон (вечно изменяющаяся субстанция с неизменным центром).

• Гераклит неуверенно дополняет список: огонь.

• Демокрит заключает (чтоб как по Фэн-Шую была гармония): мир – единое целое, состоящее из множества движущихся в пустоте неделимых частичек.

Спор о движении:

• Гераклит: все течет, все изменяется.

• Ксенофан, Зенон и Парменид: вещи сохраняются, неизменны.

Аристотель:

• разделил бытие на потенциальное (возможность) и актуальное (действительность).

• бытие – живая субстанция, имеющая свои определенные принципы:

  • Материя — «то, из чего». Многообразие вещей, существующих объективно; материя вечна, несотворима и неуничтожима; она не может возникнуть из ничего, увеличиться или уменьшиться в своём количестве; она инертна и пассивна. Бесформенная материя представляет собой небытие. Первичнооформленная материя выражена в виде пяти первоэлементов (стихий): воздух, вода, земля, огонь и эфир (небесная субстанция).

  • Форма — «то, что». Сущность, стимул, цель, а также причина становления многообразных вещей из однообразной материи. Создает формы разнообразных вещей из материи Бог (или ум-перводвигатель). Аристотель подходит к идее единичного бытия вещи, явления: оно представляет собою слияние материи и формы.

  • Действующая причина (начало) — «то, откуда». Началом всех начал является Бог. Существует причинная зависимость явления сущего: есть действующая причина — это энергийная сила, порождающая нечто в покое универсального взаимодействия явлений сущего, не только материи и формы, акта и потенции, но и порождающей энергии-причины, имеющей наряду с действующим началом и целевой смысл, то есть

  • Цель — «то, ради чего». Каждая вещь имеет свое определенное назначение. Высшей целью является Благо.

Идеалистическая философия:

• бытие – подлинная и абсолютная вневременная реальность.

• бытие – дух, разум, бог.

• бытие – нечто идеальное, зависимое от сознания, порожденное им.

+ см. 6.

Августин

• все сущее – благо, просто потому что существует.

• зло – небытие, не субстанция.

• благо – субстанция и форма со всеми ее элементами: видом, мерой, числом, порядком.

• Бог – источник бытия, чистая форма, наивысшая красота, источник блага.

• разработал философскую антропологию.

• душа – нематериальная субстанция, отличная от тела.

• душа бессмертна.

• колебался между идеей передачи душ родителями вместе с телом и идеей креационизма – творения душ новорожденных Богом.

Фома Аквинский

• Бог – первопричина и конечная цель сущего.

• сущность всего телесного заключается в единстве формы и материи.

• материя — восприемница сменяющих друг друга форм.

• лишь благодаря форме вещь является вещью определенного рода и вида.

• форма выступает в роли целевой причины образования вещи.

• христианское понимание соотношения идеального и материального как соотношение изначального принципа формы (“принципа порядка”) с колеблющимся и неустановившимся принципом материи (“слабейшим видом бытия”). Слияние первопринципа формы и материи рождает мир индивидуальных явлений.

• материя, таким образом, получила в схоластике частичное “оправдание”.

• сущее – субстанции и акциденции. Акциденции, т.е. атрибуты, свойства субстанции (качество, количество, отношение, место, время и пр.), являются определениями субстанции.

Акциденция — философский термин введенный Аристотелем, обозначающий случайное, почти всегда, несущественное свойство вещи. В философии акциденция противопоставляется сущности (субстанции) и означает происшедшие от процесса случайности, свойства и назначения которых не принадлежат к постоянному, неизменному составу свойств сущности и могут поэтому в нем отсутствовать или изменяться, не препятствуя тому, чтобы сущность (вещь сама по себе) не переставала быть тем, чем она есть.

• индивидуальность человека — это личностное единство души и тела, именно душа обладает животворящей силой человеческого организма и образует вместе с телом человека.

• душа нематериальна и самосуща: она — субстанция, обретающая свою полноту лишь в единстве с телом =>

• душа бессмертна.

Материалистическая философия:

• уравнивает понятие реальности, бытия и природы.

• вводит понятие общественного бытия (природа, материя) как оппозицию общественного сознания.

• бытие сознания и мышления происходит из бытия материи и природы.

• бытие – объективная реальность, а сознание – отображение бытия.

• материализм считает объективно реальное бытие (материю) независимым от сознания, чувств, опыта, человечества.

В эпоху Возрождения и особенно в Новое время происходит секуляризация (обмирщение) философии, а впоследствии и все более явное разделение философии и естественной науки. В связи с этим характерна “объективизация” понятия бытия и одновременно развитие субъективистских концепций.

Бытие осмысливается как нечто телесное, вещественное, как объективная реальность, противостоящая человеку и его разуму. Природа мыслится вне отношения к ней человека, как своего рода механизм, действующий сам по себе, а Вселенная — как машина. Эти идеи — продукт огромного успеха механики, из которой выводились фундаментальные философские принципы и которая рассматривалась как образец для всех остальных наук.

Для концепции бытия в Новое время характерен субстанциальный подход: субстанция (неуничтожимый и неизменный субстрат : бытия, его предельное основание) и ее акциденции (свойства), производные от субстанции, преходящие и изменяющиеся.

Р. Декарт рассматривал бытие через призму рефлексивного анализа сознания, человеческого существования: “Я мыслю, следовательно, существую”. Это означает: бытие субъекта постигаемо I только в акте самосознания. Г. Лейбниц выводил понятие бытия из } внутреннего опыта человека. Свое крайнее выражение эта идея достигает у Дж. Беркли, отрицавшего существование материи и утверждавшего: “быть — значит быть в восприятии”.

По И. Канту, “бытие не есть понятие о чем-то таком, что могло бы быть прибавлено к понятию вещи. В логическом приме-мнении оно есть лишь связка в суждении” "2" . Прибавляя к понятию характеристику бытия, мы не прибавляем ничего нового к его содержанию. Для И. Фихте подлинное бытие — деятельность Я, а материальное бытие — ее продукт.

Г. Гегель начинает построение своей философской системы с наибеднейшего и абстрактнейшего понятия — с чистого бытия. Почему именно с него? Разве бытие лишено всякой определенности? Разве это самое “тощее” понятие? А быть может, оно самое емкое? Ведь оно объемлет все сущее в бесконечном богатстве его конкретных проявлений. Не оно ли вмещает в себя все — материальный и духовный мир в их свойствах, отношениях и взаимодействиях? И да, и нет. “Если, рассматривая весь мир, мы говорим: все есть и не говорим ничего больше, то мы опускаем все определенное, и мы имеем, следовательно, вместо абсолютной полноты абсолютную пустоту”"3". Чистое бытие настолько бедно и пусто, что оно неотличимо от Ничто. Разумеется, Гегель понимал всю парадоксальность ситуации и отмечал, что здравый смысл тут может вдоволь посмеяться. Как? Бытие тождественно с Ничто?! Неужели человеку безразлично, есть у него деньги в кармане или нет? Такова ирония здравого смысла. Она же — плод недомыслия: чистое бытие связано с началом. Начало же связано с наличием возможности. Сама же возможность уже есть нечто, пусть еще не ставшее, но нечто как потенция. В зародыше, в потенции объединены и бытие, и небытие. Это двуликое тождество ничто и нечто — единство противоположностей, испытывающее “беспокойство”, напряженность. Внутри него совершается скрытая “работа”, ведущая к становлению, переходу ничто в .нечто. Эта концепция подвергалась критике. Так Л.Я. Герцен писал: “Чистое бытие — пропасть, в которой потонули все определения действительного бытия (а между тем они-то одни и существуют), не что иное, как логическая абстракция, так, как точка, линия — математические абстракции; в начале логического процесса оно столько же бытие, сколько небытие. Но не надобно думать, что бытие определенное возникает в самом деле из чистого бытия; разве из понятия рода возникает существующий индивид?” Имеется в виду, что иерархия “чистого” и “определенного” бытия должна быть обратна гегелевской. По существу, спор тут вечен, как между дедуктивным и индуктивным методами. (У Гегеля замечательна сама сила диалектики, могучим внутренним напряжением рождающей все конкретно-сущее из чистого первотезиса, столь близкого к Ничто.)

В гегелевской диалектике тождество бытия и мышления (идею о котором он разделял) проходит все стадии триады. В начале неопределенное и абстрактное бытие, лишенное определений, неразличимо с мышлением (как всеобщность). Проходя шаги конкретизации, бытие и мышление могут различаться, совпадая не полностью, чтобы слиться при завершении системы. Гегель здесь обращается к “онтологическому аргументу” (т.е. упоминавшемуся выше доказательству бытия Бога). Он утверждает, что “конкретная всеобщность” — Бог — не может не содержать столь скудное определение, как бытие, парадоксально замечая: “Для мысли не может быть ничего более малозначащего по своему содержанию, чем бытие” "4".

Чрезвычайно важно достигнутое Гегелем понимание бытия как процесса или истории, или вечного движения, или самой жизни. Диалектический метод восхождения от абстрактного к конкретному (оказавший сильное влияние на творческую сторону марксизма, но и не только его, см., например, современные работы А. Зиновьева) позволил Гегелю преодолеть некоторые старые трудности, вызванные статичной трактовкой бытия как одной абстрактной всеобщности, неподвижной субстанции и безразличной “объективности”.

В то же время для всей идущей от Нового времени “классической” философии, включая Гегеля, характерен разрыв с человеческой стороной бытия, на что обратил внимание создатель “антропологической философии” Л. Фейербах. Критикуя концепцию абстрактного чистого бытия у Гегеля, Фейербах писал:

“Человек под бытием, если он в этом отдает себе полный отчет, разумеет наличность, для-себя-бытие, реальность, существование, действительность, объективность”"5".

Именно в XX в. эта проблема выдвинулась на передний план, хотя ее назревание чувствовалось уже в конце XIX в., особенно у Ф.М. Достоевского. Если угодно, то было предчувствие страшных потрясений, ожидавших человечество в веке нынешнем, когда потерпели крушение основанные на рационалистических посылках попытки устроительства “новой” жизни. Потерпела крах концепция объективного и безразличного к человеку бытия, овладев законами которого, человек, казалось, мог как высшее существо преобразовать мир по своему усмотрению.

Своеобразная “религия человекобожества”, по выражению С.Н. Булгакова, сначала вознесла человека, а затем низвергла его в черно-кровавую бездну, символами которой стали польский Освенцим, “леденящий Освенцим Колымы”- и испепеляющий гриб Хиросимы.

Кризис XX в. охватил все стороны современной цивилизации, выросшей из семян Нового времени. Он властно потребовал “очеловеченья” жизни. (Вот парадокс! Рационалистическая и гуманистическая мысль, поставившая Человека с большой буквы во главу всего, оказывается, не оставляла места просто для человека.) В науке пересмотр основ проявился в возникновении новых теорий — квантовой механики и теории относительности А. Эйнштейна, ключевым понятием которых является понятие “наблюдатель”, совершенно невозможное для классического подхода. Это, конечно, не значит, что объективное бытие утрачивает свой статус, но с необходимостью открываются новые его стороны, в которых нет места разрыву с бытием человека.

В философских концепциях XX в. акцент делается на бытии прежде всего как человеческом существовании: бытие есть наша жизнь. Для В. Дильтея, например, подлинное бытие — целостная жизнь.

М. Хайдеггер критикует подход к бытию как чему-то извне данному и противоположному субъекту. Для него проблема бытия имеет смысл лишь как проблема человеческого бытия, проблема предельных оснований жизни человека. Самым важным выражением общечеловеческого способа бытия считается страх перед ничто. Анализ бытия надо начинать с нас самих. Это сущее есть мы сами, которые в числе прочих возможностей бытия имеют возможность вопрошания: кто мы и зачем, в чем смысл нашего бытия? Тот, кто ставит вопрос о бытии, в первую очередь сам есть наличное бытие. Он имеет понимание своего бытия. Это и есть экзистенция. Объективное бытие и Я-бытие суть разные виды бытия. Признание только одного объективного бытия равноценно самозабвению.

В экзистенциализме для человеческого бытия духовное и материальное слиты в единое целое: это одухотворенное бытие (особенно в религиозном экзистенциализме Н.А. Бердяева и др.). Главное в этом бытии — сознание временности (экзистенция есть “бытие к смерти”), постоянный страх перед последней возможностью — возможностью не быть, а значит, сознание бесценности своей личности.

Совершенно иначе поворачивается соотношение бытия и небытия: “Бытие только тогда и есть, когда ему грозит небытие” (Ф.М. Достоевский). В “пограничной ситуации” на грани небытия, смерти, уничтожения личности возникают острые переживания бытия. Они совмещаются с проблемами этическими, с моральным выбором на грани жизни и смерти, который должен делать человек. Здесь наш век мощно вернул нас к фундаментальным философским Опросам, которые не решит “объективная” наука: сколько угодно Скрупулезное описание физических процессов и причин, их вызывающих, не раскрывает суть трагизма ситуации. Перед нами другой Вид реальности, человеческий феномен. Это то, что именуется Эйом.

Иначе поворачивается соотношение человека и Бога. В пограничной ситуации человек оказывается одиноким во Вселенной, и он жаждет Бога. Религиозное переживание состоит здесь в том, что Бог выступает не как устроитель объективной Вселенной, нечто Ироде великого Часовщика (образ которого рождается в физических картинах), а как единственное помимо данного человека живое существо в мире, во Вселенной, сжавшейся до размера тюремной камеры.

Разница в осознании бытия XX столетием и столетиями, ему Предшествовавшими, ярче всего отразилась в искусстве. Интересно сопоставить творчество, быть может, самого великого экзистенциального художника XX в. А.И. Солженицына с творчеством P.M. Достоевского. Достоевский, безусловно, предшественник Экзистенциалистов, но у его героев еще есть возможность обсуждать вопросы общего устройства мира (диалоги Ивана и Алеши Карамазовых), чисто теоретически взвешивать “слезинку ребенка” и грядущее “счастье человечества”, отвергать мир, созданный рогом, и “почтительно билет Ему возвращать”"1". Для героев Солженицына “стены мира резко сдвинулись”"2". Они тоже ведут диалоги — на барачных нарах, в тюремной камере, койке “ракового корпуса” или фронтовой землянке Первой мировой войны. Но не до счастья человечества им сейчас — “счастья”, уже наступившего или ощутимо грядущего. Обсуждается вопрос жизни именно этого отдельного человека в этот “один день”. Как быть? Можно ли применять насилие не во имя “общей цели”, а просто чтобы не дать себя убить (не станешь ли сам людоедом)? В чем смысл жизни для того, кто завтра обречен умереть от рака? Вопросы, которые для героев Достоевского все же можно охарактеризовать как “онтологические”, для героев Солженицына бесповоротно стали “экзистенциальными”.

Стоит сказать и вот о чем. Указанные особенности осознания категории бытия как Я-бытия или экзистенции нельзя воспринимать просто как исторически обусловленные жестокими реальностями XX в. Это определенная, крайне важная ступень в познании бытия, и наш век в этом смысле носит переломный, переходный характер. По-видимому, ломается линия, непосредственно идущая от Ренессанса и эпохи Просвещения, и нас ждет переход к “новому средневековью”, согласно выражению, встречающемуся у Н.А. Бердяева и С.Н. Булгакова. Эта мысль (хоть и с противоположной по форме метафорой) непосредственно выражена А.И. Солженицыным в “Гарвардской речи” (1978):

“Если не к гибели, то мир подошел сейчас к повороту истории, по значению равному повороту от средних веков к Возрождению, и потребует от нас духовной вспышки, подъема на новую высоту обзора, на новый уровень жизни, где не будет, как в средние века, предана проклятью наша физическая природа, но и тем более не будет, как в Новейшее время, растоптана наша духовная жизнь. Этот подъем подобен восхождению на следующую антропологическую ступень. И ни у кого на Земле не осталось другого выхода, как — вверх” "3" .