6. Гастон Башляр

Гастон Башляр (1884—1962) — французский философ, методолог, культуролог, психолог. Основоположник неорационализма как направления (подхода) в философии науки. В своем творчестве Башляр следовал французской рационалистической традиции, берущей начало в работах Декарта. Однако классический рационализм, согласно Башляру, нуждается в существенном переосмысливании своих оснований под воздействием произошедшей в первой трети 20 в. научной революции в естествознании (прежде всего — создания теории относительности и квантовой механики), в свою очередь, подтвердившей рационалистическую природу научного знания. Развитие разума происходит, согласно Башляру, в тесном взаимодействии с развитием науки (‘скачками’, через ‘эпистемологические разрывы’ — термин самого Башляра — изменяющую принципы видения реальности и требующую философского осмысления этого). Отсюда башляровская версия истории научного познания, близкая по ряду позиций концепции Койре и оппонирующая неогегельянскому историцизму, признававшему статус научности только за философией и сводившему собственно естественнонаучное знание к пустым абстракциям, порождаемым в псевдопознании. Другим и основным оппонентом неорационализма Башляра выступала эмпиристская, логоцистская, индуктивистская, континуалистская и кумулятивистская методология неопозитивизма. Претендуя на монопольный статус философии науки, неопозитивизм сводил науку в конечном итоге к калькуляции, регистрации, классификации данных непосредственного опыта, что противоречило самим принципам ‘нового научного духа’, на которых Башляр и строил свою эпистемологию как логику и методологию научного знания. Иная линия критики как неопозитивизма, так и классического рационализма связана с различением Башляра в целостности антропо-социо-культурного бытия взаимодополняющих и неразрывно связанных друг с другом ‘человека дня’ и ‘человека ночи’. ‘Человек дня’ — рациональный человек разума и знания, а его философия — это философия науки. ‘Человек ночи’ — это человек ‘творческого воображения’, человек ‘грезы’, а его философия — это психология и поэтика познания и творчества. Испытывая на склоне лет ‘ностальгию по антропологии’, акцентируя присутствие ‘ночного человека’ в ‘нашей дневной жизни’, Башляр исходно разводил эти две способности человека, ответственные за действование на основе разума и за возобновление самого разума, как разные области анализа и собственного творчества, хотя латентно они всегда были у него связаны и взаимообусловлены.

‘Сдвиг’ к исследованию проблематики ‘творческого воображения’ окончательно оформился у Башляра во второй половине 1930-х после знакомства с психоанализом и специального изучения традиций, порожденных досократической философией. В работах конца 1950-х — начала 1960-х Башляр существенно переосмыслил эту проблематику (в частности, преодолел в своих построениях зависимость от психоанализа). Концептуальную целостность башляровской философии хорошо схватывает характеристика, данная ей Ж. Ипполитом, — ‘романтизм разума’. Среди коллег Башляра следует назвать Гонсета и Ж.Пиаже, также считающихся основоположниками неорационалистического подхода в философии науки. Его ближайший ученик — Ж.Кангийем (учитель и коллега Фуко). Его эпистемология по ряду позиций типологически близка кругу идей ‘позднего’ Поппера и всего критического рационализма.

Предметом специальных исследований стало влияние идей Башляра на становление структурализма, особенно генетического структурализма. Благодаря второй ипостаси своей философии — исследованию ‘творческого воображения’ — Башляр смог надолго оказаться в центре интеллектуально-культурной жизни Франции. В нем видели даже ‘последнего ученика Леонардо да Винчи’, тогда как сам он самоопределял себя как ‘сельского философа’. Эра ‘нового научного духа’ начинается, согласно Башляру, в 1905 с формулирования Эйнштейном принципов теории относительности, а ее становление связано с формированием физики микромира (квантовой механики), революционизировавших все современное естествознание. Субстанциональности, стационарности, очевидности и фиксированности макромира были противопоставлены онтологическая неопределенность, лабильность, неочевидность и невозможность жесткой фиксации на уровне микромира. Эта переориентация науки потребовала признания фундаментальной незаконченности и априорной непредзаданности познания, его динамичности и открытости, конструирующе-конституирующей роли научного знания по отношению к онтологической картине мира. Отсюда приоритетность эпистемологической проблематики в философии, первоначально концептуализированной Башляром в теории приближенного знания. Последняя исходит из того, что реальность — это объективации сложно сконструированных инвариантных отношений элементов научных концептов, обнаруживаемые в процедурах измерения (что обеспечивает математике особую роль в научном знании).

В результате объект (он же предмет научного познания):

1) не является непосредственной и очевидной данностью обыденного опыта (знания);

2) есть, в конечном счете, проекция, реализованный проект, перспектива определенных идей разума;

В таковом качестве он:

а) подлежит изменению в ходе дальнейшего познания по мере возрастания точности измерений (в этом ключе Башляр говорит о современном познании как о ‘реализме десятичного знака’);

б) требует к себе критического отношения как научный конструкт и как проявляющий себя ‘в’ и ‘за’ определенной исторической социокультурной данностью (в этом ключе Башляр говорит о том, что современная наука имеет дело с ‘реальностью второй ступени’.

Таким образом, наше знание носит принципиально ‘приближенный’ характер, так как оно всегда относительно в силу принципиальной инкорпорированности в него ошибки (того, что подлежит последующему уточнению или/и устранению) — с одной стороны, и открытости познания в силу нереализуемости стремления достичь идеала знания, характерного для определенной эпохи, и сменяемости самих этих идеалов в различные эпохи — с другой.

Из концепции ‘приближенного’ знания вытекали еще три принципиальные для Башляра и всего неорационализма теоретико-методологические установки:

1) постулирование опосредованного (знанием) единства субъекта и объекта (тезис о ‘субъективном прибавлении’ реальности);

2) понимание знания как концептуальной целостности всех его уровней, снимающей оппозицию рационализма и эмпиризма, теории и опыта при одновременном признании доминантной (конституирующей) роли разума (‘эмпиризм должен быть осмыслен, рационализм должен быть приложен’);

3) фиксация ‘эпистемологических разрывов’ между обыденным и научным знаниями и между основанными на различных логико-методологических принципах и идеалах научными знаниями. Понятие эпистемологического разрыва у Башляра означает непрозрачность, непереводимость и невыводимость разных типов знания. Оно предполагает признание некумулятивного характера развития и дисконтинуальности знания, которое рано или поздно обнаруживает наличие непреодолимого для себя ‘эпистемологического препятствия’ как предела собственного изменения, что требует смены установок на совершенствование уже имеющегося знания установками на поиск иных объяснительных принципов. Таким образом, речь должна идти не о филиации идей, а о переворачивании перспектив. Эпистемологический разрыв полагает (при обнаружении новых объяснительных принципов) становление иной ‘эпистемологической непрерывности’ в рамках иной исследовательской программы. В этом смысле, по Башляру: ‘Рациональная мысль не ‘начинается’. Она очищает. Она исправляет. Она нормализует’. В то же время понятие эпистемологического разрыва предполагает введение в логико-методологические построения современной философии науки представления о разных типах рациональности, в том числе и научной. Проблематику типов рациональности Башляр проясняет через понятия ‘эпистемологического профиля’ и ‘региональных рационализмов’. Оба они связаны с вопросом о континуальности, с их помощью Башляр иллюстрирует ‘тотальное поражение’ ‘континуалистов культуры’. Последние - непрерывность чтения исторического рассказа о событиях некритически и без должного на то основания переносят на саму реальность, заняты поиском ‘предшественников’ и ‘влияний’, не видя фундаментальности их разделяющего. ‘Понимание — не резюме прошлого. Понимание — сам акт становления духа’. Следовательно анализ истории мысли должен быть подчинен не ‘восстановлению’ никогда не существовавшей непосредственной преемственности между этапами, ступенями, типами становящегося знания, а реконструкции (‘археологии’) тех принципов (конструирования), на которых только и возможно их выделение и различение между собой (при этом суждения выносятся из современной нормативности знания). При таком подходе можно соотнести, например, ньютоновскую и квантовые механики, увидев в первой частный случай второй, но вывести вторую из первой принципиально невозможно. Более того, первая эпистемологически ‘препятствовала’ появлению второй, содержав в себе ‘невидимые’, т. е. нерефлексируемые ‘изнутри’ ошибки. Способные ‘быть увиденными’ на основе данных принципов ошибки разум преодолевает (через уточняющие процедуры), а тем самым снимает и эпистемологические препятствия.

Однако в данном случае могут иметь место явления:

1) рекурсивности (речь идет о так называемых возвращающихся ошибках, или ошибках с рекурсией);

2) валоризации ошибок в ‘научных привычках’ (их закреплении в ценностных предпочтениях ученых).

‘Невидимые’ же ошибки преодолеть нельзя, их можно только устранить. Однако последняя операция требует самотрансформации разума, преодоления им самого себя, самоизменения на основе иных принципов, исходя из других теоретико-методологических установок (‘мы не можем сегодня основываться на вчерашнем, если мы действительно рационалисты...’). Этот тип ошибок может порождать препятствия, лежащие за пределами собственно данного типа рациональности, в культуре как таковой, что проблематизирует саморефлексию последней о собственных возможностях. Эта линия анализа была продолжена Фуко введением понятия ‘эпистемы’.

Сам же Башляр, обозначив возможность этого хода, сосредоточил свое внимание на взаимоотношениях философии и науки в рамках анализа эпистемологических профилей, под которыми он понимал целостные типы порожденных научным разумом и соотнесенных с определенной культурой рациональностей. Эпистемологические профили ‘замкнуты на себя’, но взаимодополнительно соотносимы друг с другом (предполагают, как минимум, возможность друг друга). Появление новых типов рациональности соответствует ‘оси развития знания’ (как росту его рациональности, как становления ‘научного духа’). Для понимания же сути понятия эпистемологического профиля следует различать его ‘раннюю’ (1920— 1930-е) и ‘позднюю’ (1940—1950-е) трактовки.

На первом этапе (находясь под влиянием ‘закона трех стадий’ Конта) Башляр был склонен стадиально соотносить выделяемые им состояния ‘научного духа’, который необходимым образом должен был преодолеть в своем становлении:

1) конкретное состояние (первичное запечатление феноменов в их разнообразии и непохожести);

2) конкретно-абстрактное состояние (формирование абстракций на основе чувственной интуиции, сведение сложного к простому, многого к единому);

3) состояние ‘нового научного духа’ (конструирование знания, оторванного как от непосредственности опыта, так и от абстракций на основе чувственной интуиции).

Им соответствуют стадии (этапы):

1) донаучного знания (от античности до второй половины 18 в.),

2) абстрактного научного знания (с конца 18 до начала 20 в.),

3) современного научного знания (с 1905).

Эти стадии и состояния характеризуют степень ‘зрелости’ и возможностей ‘научного духа’, им, согласно Башляру, соответствуют три состояния и установки души человека:

1) ‘детская или светская душа’ (установка наивного любопытства);

2) ‘профессорская душа’ (догматически-дидактическая установка);

3) ‘душа, страдающая тягой к абстрактному’ (установка ‘больного’ научного сознания).

Пересмотр этой схемы был связан с переинтерпретацией становления ‘научного духа’ как процесса исправления ошибок (изживания рекурсивности) и трактовкой сути рефлексии как понимания того, что ранее имелось непонимание (и ‘невидимые’ ошибки). В конечном итоге башляровская концепция стала строиться как стратегия преодоления эпистемологических препятствий, которые частично задаются инерцией (‘длением’ существования) объектов (познанных и сконструированных), но большей частью связаны с неготовностью разума ‘перевернуть перспективу’.

Таким образом препятствием становится не только докса (обыденное знание), но и уже имеющееся научное знание (породившее определенный привычный образ действия и закостеневшее в своей организованности). По мысли Башляра, ‘человек, побуждаемый научным духом, бесспорно желает знать, но знать прежде всего для того, чтобы точнее ставить вопросы’.

За использованием знания, переставшего быть способным продуцировать вопросы и заставляющим думать, стоит ‘ленность’ разума, переставшего себя реорганизовывать и ставшего консервативным, т. е. переставшим руководствоваться принципом ‘почему бы и нет’. Следуя за Ницше, Башляр доказывает, что новое всегда появляется не ‘вследствие’, но ‘вопреки’. Следовательно, эпистемологические препятствия порождаются любым некритически усвоенным или утратившем критичность по отношению к своим основаниям, возможностям, границам знанием: ‘сегодня над всем главенствует идеал ограничения: знание, данное без точных определяющих себя условий, не является научным знанием’. Исходя из этих установок, Башляр и предлагает новую версию концепции эпистемологических профилей, в основу которой кладет принципы:

1) нелинейности и плюральности (‘полифонизма’) форм конституирования ‘научного духа’, признавая при этом их различный ‘удельный вес’ в целостности знания конкретной эпохи;

2) открытости, динамичности и диалектичности взаимоотношений между формами конституирования ‘научного духа’ (их ‘удельные веса’ изменчивы по отношению к логике нелинейного возрастания рациональности);

3) дополнительности (дуальности, полюсности) взаимоотношений методологических и философских позиций (и построенных на их основании онтологии), положенных в основание форм конституирования ‘научного духа’.

Дополнительные по отношению к своим ‘элементам’ пары могут быть сведены к двум дихотомиям:

1) рационализм — эмпиризм (частный случай: теория — опыт);

2) реализм — номинализм.

Замена ‘стадиальности’ на ‘нелинейность’ в концепции эпистемологического профиля потребовала от Башляра уточнения оснований собственной эпистемологии, прежде всего вопроса о соотношении ее логической и исторической компонент.

Первый кардинальный вывод, последовавший из этой рефлексии, — невозможность философии науки как анализа единой логики и методологии науки. Методологий, логик, форм конституирования знания более, чем одна, следовательно, не может быть единой ‘философии науки’ (но могут быть различные ее версии).

Второй вывод был связан с развитием тезиса о примате логического над историческим. Историк описывает плохо понятый эпохой факт как факт, эпистемолог — как препятствие в знании. Историк рассматривает историю человеческих заблуждений и глупостей (хотя предпочитает говорить о достижениях), эпистемолог — видит в них ‘тупики’, в которые попал ‘научный дух’, и ‘точки’ возможного прорыва к иным принципам организации ‘научного духа’. С точки зрения Башляра, саму науку можно трактовать как вышедшую из ошибки в магии, срыва в мифе, ляпсуса в ритуале, прокола в воображении. Различие между историком науки и эпистемологом двойственно:

1) они, дополняя друг друга, работают на разных уровнях знания;

2) они занимают разные рефлексивные позиции (историк мыслит из прошлого, эпистемолог — из настоящего).

Эпистемолог занимает позицию ‘антиисторицистского историцизма’, он простраивает историю науки ‘в обратном направлении’, судит об истории исходя из современной нормативности знания. В этом смысле его позиция всегда:

1) есть позиция ‘школьная’, а следовательно и ‘надзирающая’ (за принятой нормой ‘научности’ и за ‘творческим воображением’);

2) есть позиция подлежащая последующему разрушению (‘деконструкции’) как позиция своей ‘школьности’ и своего времени (в этом смысле можно говорить об ‘устаревшей истории’);

3) есть позиция ‘модернизма’ и ‘модернизирующего понимания’ (исходя из примата современности над прошлым — она его будущее, эпистемолог (ре)конструирует прошлое).

В итоге Б. создает концепцию ‘рекурсивной истории’ (историю становления эпистемологических профилей через эпистемологические разрывы и преодоление эпистемологических препятствий в ‘эпистемологических актах’) как основание понимания современной эпистемологии, но из нее же и построенной.

Башляр говорил, что мы открываемся космосу. Микрокосм ‘стереофоничен’ макрокосму (человек относится к космосу как к субъекту). Понятая в этом ракурсе действительность есть ‘волнообразное колебание и ритм’, ‘воссоздающий формы’. Ритм связывает психические явления, жизнь и физический мир, закон ритма правит повсюду: ‘...космические грезы освобождают нас от проектов. Они помещают нас в мир, а не в общество. Космической грезе принадлежит нечто вроде стабильности, покоя. Она помогает нам ускользнуть от времени’. Такое ускользание от времени удалось и самому Башляру, который, по словам Арона, ‘жил в ту же эпоху, что и Гитлер, но в другом мире’.