Отношение к норме

Этот вопрос тесно связан с предыдущим. Традиции также обнаружи­вают здесь большое сходство при отдельных различиях, обусловленных культурными особенностями и степенью отличия языка культуры от раз­говорного. Нормативный подход к языку господствовал во всех традици­ях.

На ранних стадиях развития некоторых традиций (античность, Древний Китай), когда между разговорным и письменным языком боль­ших различий не было и не существовал особый сакральный (священ­ный) язык, вопросы нормы, хотя, безусловно, и были актуальными, реша­лись чисто эмпирически, без выделения какого-либо строгого корпуса нормативных текстов. Филологическая деятельность также могла пря­мо не связываться с нормализацией: александрийские грамматисты толковали Гомера, но следовать языку его жестко не предписывалось.

Однако во всех традициях либо с самого начала, либо с течением времени возникает представление о строгой норме, от которой нельзя отступать. В европейской традиции оно появляется в поздней антично­сти; в позднеримское время стали считать образцом язык авторов «зо­лотого века» времен императора Августа, а язык более поздних авторов почти не изучался. Еще жестче стала норма в Средние века. В Китае так считали с первых веков новой эры. В других традициях такой подход сформировался изначально. В Японии это было обусловлено большим

22

В. М. Алпатов

расхождением письменного и разговорного языка к XVII в., у арабов — сакральностью языка Корана, который надо было распространять среди неарабов, в Индии — специфическими особенностями традиции, о которых будет сказано ниже.

Источники норм могли быть трех типов. Во-первых, это были уже существовавшие нормативные тексты, для большинства традиций, кро­ме индийской, письменные (Коран был создан устно не знавшим грамо­ты Мухаммедом, но уже через несколько десятилетий записан). В ряде традиций такие тексты были сакральными, священными: Коран, гре­ческая и латинская Библия. Однако в Китае, Японии и в поздней антич­ности они были светскими. В Китае и Японии это были наиболее пре­стижные и, как правило, наиболее древние памятники, язык которых считался неиспорченным или минимально испорченным. Например, в Японии это были некитаизированные или минимально китаизирован­ные памятники VIII—X вв., прежде всего один из самых ранних — «Манъёсю». Сходный подход был, как упоминалось выше, и в позднеан-тичное время; отброшенный после победы христианства, он возродился в эпоху Возрождения. Священность текстов снимала проблему их отбо­ра, сложную в случае их светского характера, но создавала проблему, когда каких-то слов или форм слов не находилось в закрытом корпусе сакральных текстов.

Вторым источником нормы могли быть сами грамматики: Панини, Сибавейхи, Присциан и др. — правильным считалось то, что либо полу­чается в результате применения хранящихся там правил (Панини), либо зафиксировано в грамматике (Сибавейхи, Присциан). При этом могли возникать противоречия между первым и вторым источниками норм, например между латынью перевода Библии и латынью, отраженной у Присциана.

Грамматика Панини как источник норм имела значительную спе­цифику, связанную с общей спецификой индийской традиции. Хотя ко времени создания этой грамматики существовали Веды и другие священ­ные тексты, норма не бралась непосредственно из них. Вопрос о том, ка­кой этап развития санскрита отражен у Панини, до сих пор служит предметом споров среди индологов; нет ни одного текста, который абсо­лютно соответствовал бы Панини по языку. Поскольку данная грамма­тика была порождающей по характеру (см. ниже), нормативность оказы­валась своеобразной: в норму входило все то, что могло порождаться на основе правил Панини; те же формы, которые не выводились из правил, автоматически отбрасывались. Такой подход исключал обсуждение воп­росов нормы, которое было весьма интенсивным в других традициях, особенно в европейской и арабской.

Наконец, третий источник нормы мог заключаться в выведении нор­мы из реального функционирования языка. Так можно было, конечно,

Лингвистические традиции

23

поступать лишь тогда, когда нормированный язык не слишком отличался от разговорного; например, в средневековой Европе или Японии времен формирования традиции он был исключен. Однако в поздней античности и у арабов, а затем вновь в Европе с XIV—XV вв. данные проблемы стано­вились актуальными.

Для арабов нормой было все то, что имелось в Коране. Однако что-то там неизбежно отсутствовало; помимо отсутствия тех или иных нужных слов там, например, то или иное имя могло по случайным причинам фик­сироваться не во всех падежах. Вставала проблема дополнения нормы. По мнению арабских ученых, носителями наиболее чистого (т. е. наиболее близ­кого к Корану) языка считались кочевые (бедуинские) племена, меньше всего испытавшие влияние культур и языков других народов. Недостаю­щие в тексте Корана слова и формы могли включаться в норму из речи представителей этих племен. Так поступал еще такой сравнительно по­здний автор, как Ибн Джинни, у которого существовала целая методика строгого отбора хороших информантов. К наблюдению за обиходом при­бегали и в античности.

Помимо наблюдения за речью со стороны в качестве информанта мог выступать и сам грамматист, который мог конструировать недостаю­щие формы и даже слова сам (конечно, это понималось не как создание чего-то нового, а как реконструкция изначально существующего, но не­известного). Главным способом такого конструирования служила ана­логия, или установление пропорции. В Греции этот метод был заим­ствован из математики, существовал он и у арабов. В обеих традициях шли споры по вопросу о его применимости. В античности они получили характер дискуссий между аналогистами и аномалистами. Эти споры шли несколько веков, и в них участвовали многие авторы (даже Юлий Цезарь написал труд об аналогии), они отражали различие общетеоре­тических концепций. Аналогисты основывались на представлении о языке как системе четких правил, в идеале не знающих исключений; большинство александрийских грамматиков и Варрон были аналогис­тами. Их противники аномалисты во главе с Секстом Эмпириком под­вергают такие правила сомнению. Они считали, что все в языке случай­но, а норма может быть выведена только из живого обихода, который не подчиняется никаким правилам. Аналогичные дискуссии были и в арабском мире, причем басрийская школа, включая Сибавейхи, сходи­лась с аналогистами, а куфийская — с аномалистами. Иногда, как у Ибн Джинни, устанавливалась иерархия двух способов дополнения нормы, причем учет речевого обихода хороших информантов ставился на пер­вое место.

Оба данных принципа — установление нормы через наблюдение над обиходом и сознательное конструирование нормы по аналогии — исчезли в Европе в раннее средневековье и возродились в эпоху созда-

,А, -

24

В. М. Алпатов

ния национальных литературных языков, также нередко конфликтуя друг с другом.

Нормативная деятельность стремилась сохранять язык неизмен­ным, хотя на деле это не всегда бывало так. Например, в Японии строго следили за тем, чтобы в бунго не попадали грамматические формы раз­говорного языка, однако реально многие грамматические формы бунго, сохранявшиеся в грамматиках, исчезали из языка; в текстах на бунго, написанных в начале XX в., употреблялось не более трети суффиксов и окончаний старого языка, что вело и к изменению значения оставшихся показателей. Преобладающим порядком слов в классической латыни, как и в других древних индоевропейских языках, был порядок «подле­жащее — дополнение — сказуемое», однако позднесредневековые схола­сты, в том числе модисты, считали «естественным» и «логическим» порядок «подлежащее — сказуемое — дополнение». Этот порядок стал преобладающим в разговорных языках Европы того времени и, безуслов­но, и в той латыни, на которой говорили и писали схоласты.

В целом же нормативный подход независимо от степени созна­тельности отношения к норме играл ведущую роль в любой традиции. Исключение, может быть, составляли греческие ученые раннего перио­да, до Аристотеля включительно, когда к вопросам языка обращались более из естественного любопытства, чем из желания нормировать греческий язык. Но тогда не отделенная от философии грамматика на­ходилась в зачаточном состоянии. Позже даже отделенные от непосред­ственно практических целей философские грамматики позднего средне­вековья исходили из представлений о «правильном», соответствующем логике, и «неправильном» языке. Точка зрения, полностью отвлекаю­щаяся от проблемы нормы, была окончательно выработана лишь нау­кой XIX в. (см. раздел о А. М. Пешковском в главе, посвященной совет­скому языкознанию).