4. Три подхода к рассмотрению смысла жизни человека

Рассматривая проблемы смысла человеческо­го бытия, вспомним определение человека, данное Э. Кассирером: человек прежде всего животное символическое, живущее в новой, созданной им самим реальности — символическом универсуме, состоящем из бесчисленного множества символических нитей, на которые опирается каждый из составляющих эти нити символов. Символ многозначен, «бесконечен и бездонен», не столько концентрат знания, сколько указание, обозначение опреде­ленной направленности, «план, проект или программа жизнедеятельности» (М. Бахтин).

Содержание смысла несводимо к значению понятия, т. е. к простой репрезентации предмета в знании. Смысл выражает не значение, а значимость. «Значение» отвеча­ет на вопрос: что это? что это такое? «Смысл» — на вопрос: для чего? для какой цели? Смысл не только указывает, но указывает, имея в самом этом указании некую цель. Че­ловек поэтому, будучи «символическим животным», все­гда есть смысложизненное существо. Смысложизненность есть его подлинная природа. Совокупность жизненных смыслов личности составляет его мировоззрение. И хотя мировоззрение не строится по образцу теории как систе­мы взаимообосновывающего знания, составляющие его смыслы, в значительной степени, субординированы в со­ответствии со значимостью содержащихся в них целей. Это означает, что они есть одновременно ценности, как локальные, так и генеральные. Отнесение к генеральным, а затем и локальным смыслам есть оценка. Безоценочное понимание, говорил М. Бахтин, невозможно. Встреча с великим как с чем-то «определяющим, обязывающим и связывающим» — это высший момент понимания. И бо­лее того, совершенно необходимое условие жизнедеятель­ности каждого человека. Для тех, кто не знает, «чего он хочет и что он должен»; характерны особые психогенные неврозы, требующие особых методов лечения, устраняю­щих экзистенциальный смысложизненный вакуум». Это подтверждают исследования по психологии лиц, совер­шавших уголовные преступления, алкоголиков, безработных, людей, совершавших самоубийство или покушав­шихся на него, и ряда других категорий.

Особый интерес представляют наблюдения психологов, волею судьбы оказавшихся в годы второй мировой войны в фашистских концлагерях. Все они подтверждают правоту слов Ф. Ницше: «У кого есть Зачем жить, может вынести почти любое Как». Вся психотерапия в лагере, вспо­минает австрийский психолог В. Франкл, была направ­лена на то, чтобы предложить это «зачем жить». Тот, кто не мог больше верить в будущее, был потерян. Вместе с будущим он утрачивал и духовный стержень, «внутренне ломался и деградировал как телесно, так и душевно».

Сказанное о смысложизненной природе человека по­зволяет понять все значение проблематики смысла жиз­ни человека. Вопрос о смысле жизни есть вопрос о пред­назначении человека. Не о том, почему?, а о том, для чего? живет человек. С незапамятных времен он занимал чело­века. Есть, пишет известный французский моралист и философ Альбер Камю в эссе «Миф о Сизифе», только один фундаментальный вопрос философии. Это вопрос о том, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить. Все остальное — имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями — второ­степенно. Сама постановка этого вопроса свидетельствует о том, что он рождается из сомнения в существовании та­кого смысла. Сомнение же предполагает, что сама действительность, возможно, разорвана, непоследователь­на и абсурдна.

Тогда проблема, как ее сформулировал Камю, состоит в том, «существует ли логика, приемлемая вплоть до са­мой смерти?» Среди многих подходов к решению этой сложной проблемы можно выделить три главных: смысл жизни изначально присущ жизни в ее глубинных основа­ниях; смысл жизни за пределами жизни; смысл жизни созидается самим субъектом. Для всех трех подходов ха­рактерно представление, что жизнь, как она фактически есть, бессмысленна по формуле Екклезиаста: «Все суета!», само же понимание смысла жизни разнится.

Для первого подхода наиболее характерно религиозное истолкование жизни. Единственное, что делает осмыслен­ной жизнь и потому имеет для человека абсолютный смысл, есть не что иное, как действенное соучастие в Богочеловеческой жизни. Именно так ответил Христос на вопрос «что делать?»: «Вот дело Божие, чтобы веровали в Того, Кого Он послал». Не переделка мира на началах доб­ра, но взращивание в себе субстанционального добра, усилия жизни с Христом и во Христе. Бог сотворил человека по своему образу и подобию. И мы своей жизнью долж­ны проявить его. Эмпирическая жизнь бессмысленна так же, как выдранные из книги клочки страниц бессвязны (С. Франк).

В основе второго подхода лежит секуляризованная рели­гиозная идея. Человек способен переустроить мир на на­чалах добра и справедливости. Движение к этому светло­му будущему есть прогресс. Прогресс, таким образом, предполагает цель, а цель придает смысл человеческой жизни. Критики давно заметили, что в рамках этого под­хода будущее обоготворяется за счет настоящего и про­шлого. Прогресс превращает каждое человеческое поко­ление, каждого человека, каждую эпоху в средство и орудие для окончательной цели — совершенства, могуще­ства и блаженства грядущего человечества, в котором ник­то из нас «не будет иметь удела» (Бердяев).

В соответствии с третьим подходом жизнь не имеет смысла, проистекающего из прошлого или будущего, тем бо­лее из потустороннего мира. В жизни самой по себе во­обще нет никакого раз и навсегда заданного, однажды определенного смысла. Только мы сами сознательно или стихийно, намеренно или невольно самими способами нашего бытия придаем ей смысл и тем самым выбираем и созидаем свою человеческую сущность. «Только мы и никто другой», — пишет в своей книге «Время человечес­кого бытия» известный отечественный философ Н. Н. Трубников. Уязвимая пята этого подхода — релятивизм и субъективизм.

Если же говорить о том общем, что можно обнаружить во всех трех рассматриваемых выше подходах, то это об­щее обнаруживает достаточно сложный состав, сценка которого не может быть однозначной.

С одной стороны, нельзя не сказать, что при всей важности вопрос о смысле жизни, и тем более о его конструировании по принципу «делать жизнь с кого? с товарища Дзержинского», не должен быть абсолютизирован, ибо он способен поработить человека при помощи общих идей, подменить «драму жизни» «логикой жизни», вносимой в эту жизнь извне.

С другой стороны, всем им присуще стремление к че­ловеческой солидарности и заинтересованность в станов­лении человеческого в человеке. Личный жизненный смысл, пишет австрийский психолог и психиатр А. Адлер, не является таковым вообще. Смысл возможен только в общении с окружающими. Смысл жизни — тоже. Смысл, если он проявляется в жизни, всегда один: «Жизнь озна­чает вклад в общее дело». Всегда, продолжает Л. Адлер, были люди, которые знали и помнили, что внимание к делам человечества должно быть смыслом жизни. Для читателя должно быть понятно, что противоядием против превращения человечества в «Человечество», в понятие и общую идею, должно быть сопряжение с конкретным че­ловеком в духе, близком к кантовскому императиву, сформулированным им в «Основоположениях к метафизике нравов»: «действуй так, чтобы ты никогда не относился к человечеству, как в твоем лице, так и в лице всякого друго­го, только как к средству, но и всегда в то же время и как к цели».