3. Переводная литература Древней Руси.

Вместе с принятием христианства на Русь пришла новая духовная культура. Большое значение для ее распространения и усвоения имела книга. Новые религиозно-нравственные понятия содержали в себе богослужебные книги, такие, как Евангелия, излагающие основы христианского вероучения, Паремийники, собрания отрывков из ветхозаветных библейских книг, апракосный апостол, включавший в себя тексты 21 канонического послания учеников Христа и описание их деяний. В XI в. появляются на Руси Служебные Минеи, были известны такие сборники, как «Триодь Цветная» (содержала службы на Пасху) и «Триодь Постная» (содержала службы до Пасхи). Очень рано стали известны на Руси Толковая и Гадательная Псалтырь. Древнерусские книжники часто обращались к творениям отцов Церкви (см. Патристика), к апокрифам, патерикам, хроникам и т. д. В Киеве в XI в. переводятся такие повести, как «Александрия», «Девгениево деяние», «История Иудейской войны» Иосифа Флавия, «Повесть об Акире Премудром», «Повесть о Варлааме и Иоасафе». Со 2-й пол. XIV в. активизируется переводческая деятельность на Руси. Приобретают популярность болгарские и сербские жития Иоанна Рыльского, Иллариона Меглинского и др. Сербский «Цароставник» или «Родослов» становится образцом для родословцев князей тверских, а затем московских. Большее распространение и развитие получают сборники Пролог, Четьи-Минеи, «Измарагд», триодный и минейный «Торжественник», появляются переводы греческих хроник Константина Манассии и Иоанна Зонары, 2-я редакция Еллинского летописца, сербская редакция «Александрии», сборники назидательных притч — «Стефанит и Ихнилат», пользуется популярностью «Палея» толковая и историческая. В XVII в. усиливаются связи с Западной Европой и на Русь попадает европейская литература позднего средневековья — рыцарский роман, бытовая и плутовская новелла, авантюрно-приключенческая повесть, юмористические рассказы, анекдоты. В XVII в. русский читатель знакомится с такими произведениями, как: «Великое зерцало», «Римские деяния», «Фацеции», «История семи мудрецов», «Повесть о Бове Королевиче», «Повесть о Еруслане Лазаревиче» и др. Переводная литература сыграла важную роль в формировании на Руси христианского мировоззрения, а также способствовала развитию отдельных жанров древнерусской литературы.

4. Древнейшие жития Киевской Руси: проблема жанровой формы.

Русская церковь стремилась к правовой и идеологической автономии от церкви византийской. Поэтому канонизация своих, русских святых имела принципиальное идеологическое значение. Обязательным условием канонизации святого было составление его жития, в котором бы, в частности, сообщалось о чудесах, творимых святым при жизни, или чудесах посмертных, совершающихся на месте его погребения. Естественно поэтому, что процесс канонизации русских святых потребовал создания их житий.

Древнейшим русским житием было, возможно, «Житие Антония Печерского» — монаха, первым поселившегося в пещере на берегу Днепра. Впоследствии к Антонию присоединились Никон и Феодосий, и тем самым было положено начало будущему Киево-Печерскому монастырю. «Житие Антония» до нас не дошло, но на него ссылаются составители «Киево-Печерского патерика».[76]Во второй половине XI — начале XII в. были написаны также «Житие Феодосия Печерского» и два варианта жития Бориса и Глеба.

Житие Феодосия Печерского. «Житие Феодосия Печерского» было написано иноком Киево-Печерского монастыря Нестором, которого большинство исследователей отождествляет с Нестором летописцем, создателем «Повести временных лет».[77] По поводу времени написания жития мнения ученых расходятся: А. А. Шахматов и И. П. Еремин полагали, что оно было создано до 1088 г., С. А. Бугославский относил работу Нестора над житием к началу XII в.[78]

«Житие Феодосия» своей композицией и основными сюжетными мотивами вполне отвечает требованиям византийского агиографического канона:[79] в начале жития повествуется о рождении будущего святого от благочестивых родителей, о его пристрастии к учению и чтению «божественных книг». Отрок Феодосий чуждается игр со сверстниками, усердно посещает церковь, предпочитает заплатанную одежду одежде новой, в которую настойчиво одевает его мать. Став иноком, а затем и игуменом Киево-Печерского монастыря, Феодосий поражает всех своим трудолюбием, исключительным смирением. Он, как и подобает святому, творит чудеса: одолевает бесов, по молитве его пустой сусек в монастырской кладовой наполняется мукой, «светьл отрок» приносит золотую гривну в тот момент, когда братии не на что купить еду. Феодосий заранее знает день своей кончины, успевает наставить братию и попрощаться с ней; когда он умирает, князю Святополку дано увидеть «стълъп огньн, до небесе сущь над манастырьмь».[80]

Все это свидетельствует о хорошем знакомстве Нестора с агиографическим каноном и с памятниками византийской агиографии: исследователи указывали на факты использования Нестором отдельных сюжетных мотивов из византийских житий и патериковых рассказов.[81]

И в то же время «Житие Феодосия» отличается не только художественным мастерством, но и полной самостоятельностью в трактовке отдельных образов и сюжетных коллизий.

Так, совершенно нетрадиционно изображение матери Феодосия. Видимо, сведения о ней, которыми располагал Нестор, позволили ему вместо условного, этикетного образа благочестивой родительницы святого создать живой индивидуализированный портрет реальной женщины. Она была «телъм крепъка и сильна якоже и мужь», с низким, грубым голосом (если кто, не видя, лишь слышал ее, то думал, что говорит мужчина, — сообщает Нестор). Погруженная в мирские заботы, волевая, суровая, она решительно восстает против желания Феодосия посвятить себя богу. Любящая мать, она тем не менее не останавливается перед самыми крутыми мерами, чтобы подчинить сына своей воле: жестоко избивает, заковывает в «железа». Когда Феодосий тайно уходит в Киев и поселяется там в пещере вместе с Антонием и Никоном, мать хитростью и угрозами (не испытывая, видимо, особого почтения к святым старцам) пытается вернуть сына в отчий дом. И даже пострижение ее в женском монастыре воспринимается не как подвиг благочестия, а как поступок отчаявшейся женщины, для которой это единственная возможность хоть изредка видеть сына.

Нестор умеет насыщать живыми деталями и традиционные сюжетные коллизии. Вот рассказ, который должен показать читателю исключительное смирение и незлобивость Феодосия. Как-то Феодосий отправился к князю Изяславу, находившемуся где-то вдали от Киева, и задержался у него до позднего вечера. Князь приказал «нощьнааго ради посъпания» отвезти Феодосия в монастырь «на возе». Возница, увидев ветхую одежду Феодосия (в то время уже игумена), решил, что перед ним простой монах («един от убогых»), и обратился к нему с такой язвительной речью: «Чьрноризьче! Се бо ты по вься дьни пороздьн еси, аз же трудьн сый [ты всякий день свободен, а я устал]. Се не могу на кони ехати. Нъ сице сътвориве: да аз ти лягу на возе, ты же могый на кони ехати». Феодосий смиренно слезает с телеги и садится на коня, а возница укладывается спать. Всю ночь Феодосий то едет верхом, то, когда одолевает дремота, бредет рядом с конем. Рассветает, и навстречу им все чаще попадаются бояре, едущие к князю. Они с почтением кланяются Феодосию. Тогда тот советует вознице самому сесть на коня. Мало-помалу возницу охватывает тревога: он видит, с каким почтением относятся все к монаху, с которым он так грубо обошелся. У ворот монастыря братия встречает игумена земными поклонами. Возница в ужасе. Но Феодосий приказывает хорошо накормить его и отпускает, щедро одарив.

Нравоучительный и апологетический смысл рассказа бесспорен. Но живые детали придают ему такую естественность и достоверность, что в результате в центре сюжета оказывается не столько прославление добродетелей Феодосия, сколько описание постепенного «прозрения» незадачливого возницы, и это превращает нравоучительную историю в живую бытовую сценку. Таких эпизодов в житии немало; они придают повествованию сюжетную остроту и художественную убедительность.

Жития Бориса и Глеба. Создание культа Бориса и Глеба, потребовавшее написания житий, им посвященных, преследовало две цели. С одной стороны, канонизация первых русских святых поднимала церковный авторитет Руси (прежде всего перед лицом ревниво следившей за сохранением своего главенствующего положения среди православных стран Византии), свидетельствовала о том, что Русь «почтена пред богом» и удостоилась своих «святых угодников». С другой стороны, культ Бориса и Глеба имел чрезвычайно важный и актуальный политический подтекст: он «освящал» и утверждал не раз провозглашавшуюся государственную идею, согласно которой все русские князья — братья, однако это не исключает, а, напротив, предполагает обязательность «покорения» младших князей «старшим».[82] Именно так поступили Борис и Глеб: они беспрекословно подчинились своему старшему брату Святополку, почитая его «в отца место», он же употребил во зло их братскую покорность. Поэтому имя Святополка Окаянного становится во всей древнерусской литературной традиции нарицательным обозначением злодея, а Борис и Глеб, принявшие мученический венец, объявляются святыми патронами Русской земли.

Рассмотрим теперь подробней события, отразившиеся в житиях Бориса и Глеба. Согласно летописной версии (см. ПВЛ, с. 90–96) после смерти Владимира один из его сыновей — пинский (по другим сведениям — туровский) удельный князь Святополк захватил великокняжеский престол и задумал истребить своих братьев, чтобы «принять власть русскую» одному.

Первой жертвой Святополка был ростовский князь Борис, которого Владимир незадолго до смерти послал со своей дружиной против печенегов. Когда к Борису пришла весть о смерти отца, «отня дружина» была готова силой добыть престол молодому князю, но Борис отказался, говоря, что не может поднять руки на старшего брата и готов почитать Святополка как отца. Дружина покидает Бориса, и он, оставшийся с небольшим отрядом своих «отроков», был убит по приказанию Святополка.

Святополк посылает гонца к муромскому князю Глебу с сообщением: «Поиди вборзе, отець тя зоветь, не сдравить бо велми». Глеб, не подозревая обмана, отправляется в Киев. В Смоленске его догоняет посол от Ярослава со страшным известием: «Не ходи, отець ти умерл, а брат ти убьен от Святополка». Глеб горько оплакивает отца и брата. Здесь же, под Смоленском, его настигают посланные Святополком убийцы. По их приказу княжеский повар «вынез нож, зареза Глеба». Святополк расправляется и с третьим братом — Святославом. Но в борьбу с братоубийцей вступает Ярослав. Войска соперников встречаются на берегах Днепра. Рано утром воины Ярослава переправляются через реку, «отринуша лодье от берега» и нападают на рать Святополка. В завязавшейся битве Святополк терпит поражение. Правда, с помощью польского короля Болеслава Святополку удается на время изгнать Ярослава из Киева, но в 1019 г. Святополк снова разгромлен, бежит из Руси и умирает в неведомом месте «межю Ляхы и Чехы».

Тому же сюжету посвящены и два собственно агиографические памятника: «Чтение о житии и о погублении… Бориса и Глеба», написанное Нестором, автором «Жития Феодосия Печерского», и «Сказание о Борисе и Глебе». Автор Сказания неизвестен. По мнению большинства исследователей, оно было написано в начале XII в.[83]

Сказание весьма отличается от рассмотренного выше летописного рассказа, и эти отличия демонстрируют особенности агиографического повествования: исключительную эмоциональность, нарочитую условность сюжетных ситуаций и этикетность речевых формул, объясняемые строгим следованием агиографическому канону. Если в «Житии Феодосия Печерского» живые детали помогали поверить в истинность даже самого откровенного чуда, то здесь, напротив, герои поступают вопреки жизненной правде, именно так, как требует их амплуа святого мученика или мучителя, деталей и подробностей мало, действие происходит как бы «в сукнах», все внимание автора и читателя сосредоточивается зато на эмоциональной и духовной жизни героев.

Феодальные распри на Руси того времени были достаточно обычным явлением, и участники их всегда поступали так, как подсказывал им трезвый расчет, военный опыт или дипломатический талант: во всяком случае, они ожесточенно сопротивлялись, отстаивая свои права и жизнь. Пассивность Бориса и Глеба перед лицом Святополка уже необычна, она — дань агиографическому канону, согласно которому мученик, страшась смерти, одновременно покорно ожидает ее.

Действительно, если в летописи говорится, что Борис готов отправиться в Киев к Святополку, быть может доверившись его льстивым словам («С тобою хочю любовь имети, и и Борис, едва узнав о смерти отца, уже начинает размышлять: к кому обратиться в своем горе? К Святополку? «Нъ тъ, мьню, о суетии мирьскыих поучаеться и о биении моемь помышляеть. Да аще кръвь мою пролееть и на убииство мое потъщиться, мученик буду господу моему. Аз бо не противлюся, зане пишеться: „Господь гърдыим противиться, съмереным же даеть благодать“».

Судьба Бориса предрешена заранее: он знает об ожидающей его смерти и готовится к ней; все происходящее в дальнейшем — это лишь растянутая во времени гибель обреченного и смирившегося со своей обреченностью князя. Чтобы усилить эмоциональное воздействие жития, агиограф даже саму смерть Бориса как бы утраивает: его пронзают копьями в шатре, затем убийцы призывают друг друга «скончать повеленое» и говорится, что Борис «усъпе, предав душю свою в руце бога жива», и наконец, когда тело Бориса, обернутое в ковер, везут в телеге, Святополк, заметив, что Борис приподнял голову (значит, он еще жив?), посылает двух варягов, и те пронзают Бориса мечами.

Чисто этикетным характером отличаются пространные молитвы Бориса и Глеба, с которыми они обращаются к богу непосредственно перед лицом убийц, и те как бы терпеливо ждут, пока их жертва кончит молиться. Искусственность таких коллизий, разумеется, понималась читателями, но и принималась ими как деталь житийного ритуала. И чем многословнее и вдохновенней молился в предсмертные минуты праведник, чем настойчивее просил он бога простить его губителям их грех, тем ярче сияла святость мученика и тем рельефнее видилась богопротивная жестокость мучителей.

Обращала на себя внимание «беззащитная юность Глеба», который молит о пощаде, «как просят дети»: «Не деите мене… не деите мене».[84] Но это также чисто литературный прием, ибо согласно тексту самого же Сказания Борис и Глеб, родившиеся от болгарки, одной из жен Владимира-язычника, были уже далеко не юноши: ведь от крещения Владимира до его смерти прошло 28 лет.[85]

Отмеченная разница в приемах агиографического повествования в «Житии Феодосия Печерского» и «Сказании о Борисе и Глебе», видимо, объяснима не столько различием манеры авторов («Чтение о Борисе и Глебе», написанное тем же Нестором, сходно в своих приемах со Сказанием), сколько спецификой жанра. Рассказ о святом подвижнике, подвизающемся в пустыне, монастыре и т. д., традиционно допускал большее отражение вещного мира, более живую характеристику персонажей и т. д., чем житие-мартирий (рассказ о мученической смерти), где все внимание было сосредоточено на изображении страданий святого и прежде всего величия его духа перед лицом смерти. Отсюда и большая скупость деталей, и большая условность характеристик, и — с другой стороны — большая эмоциональность молитв или обличений.

О высоком уровне литературного мастерства древнерусских писателей XI–XII вв. наглядно свидетельствуют рассмотренные выше жития, находящиеся среди наивысших достижений христианской средневековой агиографии.

5. Древнейшие русские летописи: проблема формирования.

В книге + Гудзь 31.

6. «Слово о полку Игореве»: историческая основа и художественное своеобразие произведения.

В поэме речь идёт о событиях, которые больше всего волновали людей в XII веке. О борьбе с половцами, “погаными”, что разоряли Русскую землю. Кочевники-половцы жили на юго-востоке от Руси. Грабеж был важным источником обогащения их князей и воинов. Часто совершали они походы на своих быстрых конях, сжигали и разрушали города и села, уводили в плен русичей, чтобы продать их на рабских рынках в Крыму, вытаптывали посевы. Ходили и русские князья на них и часто громили врагов. Но среди них не было единства, и половцы этим пользовались.  Двоюродный брат киевского князя Святослава, князь Новгорода-Северского, Игорь, не захотел участвовать в походе вместе с другими князьями. Он решил добиться единоличной славы себе, а своим воинам — чести. Он пригласил своего брата Всеволода, собрал дружину. Настроение у всех было радостное. Вначале русские разбили половцев. “Рано утром в пятницу они смяли поганые половецкие полки”. Захвачена добыча. Игорь надеется теперь зачерпнуть шлемом воды из Дона. Русские уходят дальше в степи. Но радость русичей была преждевременной. Зловещей тучей надвинулись на Игореву дружину главные силы кочевников, которые ведет хан Кончак. Стойко сражаются русские витязи, но гибнут один за одним под натиском превосходящих сил. Сам Игорь попадает в плен. Нет больше защитников, открыта теперь поганым дорога на Русь.  В то время, когда дружина Игоря храбро сражалась, князю Святославу приснился вещий сон, который его встревожил. Узнав о поражении Игоря и Всеволода, он горько упрекает своих братьев за необдуманный шаг. “Золотое слово” обращает князь ко всем сильным властителям русских княжеств с призывом вместе — как было прежде, при Владимире Мономахе — бороться против половцев, оборонять родину. Он хочет военного единства русских земель перед лицом всегда грозной и неожиданной опасности. Заветную свою мысль, боль и надежду вкладывает автор в уста Святослава. А далеко на Путивле плачет красавица Ярославна. Она будто забыла, что христианка, так по-язычески древним славянским богам возносит свою молитву. И плач ее — такое поэтическое место в поэме, что вечно будет волновать людей. Томится Игорь в плену. Ничто ему не мило, кроме свободы. Отомстить, смыть позор — вот его главное желание. Он знает, что его ждут с нетерпением жена, жители родного города и русские князья. Наконец ему удается бежать. Игорь идет в Киев. Старший брат прощает его, он знает, что Игорь еще послужит родной земле. “Тяжко голове без плеч, горе и телу без головы. Так и русской земле без Игоря”. События эти происходили в далеком 1185 году. Главная идея “Слова о полку Игореве” в том, что вся Русь должна быть единой, а не разделенной на множество мелких княжеств. Такая раздробленность неизбежно приводит сильное государство к неминуемой гибели. На примере князя Игоря Новгород-Северского показано, что поодиночке крупного врага не победить. Это можно сделать только общими силами. “Слово о полку Игореве” оказалось пророческим произведением. Оно предсказало дальнейшее историческое развитие России в последующую эпоху.

В «Слове» ясно ощущается широкое и свободное дыхание устной речи. Оно чувствуется и в выборе выражений обычных, употреблявшихся в устной речи, терминов военных и феодальных; оно чувствуется и в выборе художественных образов, лишенных литературной изысканности, и народных; оно чувствуется и в самой ритмике языка, как бы рассчитанного на произнесение вслух. Автор «Слова» постоянно обращается к своим читателям, точно он видит их перед собой. Однако было бы ошибочным считать, что перед нами типичное ораторское произведение, предполагать, что в «Слове о полку Игореве» соединены жанровые признаки ораторского «слова» - все равно, предназначавшегося для произнесения или только для чтения. Дело в том, что устная речь, «позиция» оратора характерны для всех жанров древнерусской литературы. Древнерусская литература как бы не успела еще отделиться от устной речи, в ней не успели закрепиться приемы письменного художественного творчества, резко противостоящего устному художественному слову. Обращения к слушателям, ораторские восклицания, ритмика устной речи характерны не только для «слов» и «проповедей», но и для житий, для летописей, для исторических повестей, для произведений чисто церковных. Ораторские приемы мы сможем найти в любом произведении древнерусской литературы. Их может быть больше или меньше, но они присутствуют всюду. Лирики, непосредственной передачи своих чувств и настроений в «Слове» больше, чем этого можно было бы ожидать от произведения ораторского. Исключительно сильна в «Слове» и его ритмичность. Наконец, следует обратить внимание и на то, что сам автор «Слова», хотя и называет свое произведение очень неопределенно - то «словом», то «песнью», то «повестью», однако, выбирая свою поэтическую манеру, рассматривает как своего предшественника не какого-либо из известных и нам ораторов XI-XII веков, а Бояна - певца, поэта, исполнявшего свои произведения под аккомпанемент какого-то струнного инструмента - по-видимому, гуслей. Автор «Слова» до известной степени противопоставляет свою манеру манере Бояна (автор обещает начать свою «песнь» по былинам сего времени, а не по «замышлению Бояню»), однако это противопоставление потому-то и возможно, что он считает Бояна своим предшественником в том же роде поэзии, в каком творит и сам. Не исключена возможность, что автор «Слова» предназначал свое произведение для пения. Вот почему, размышляя над жанровой природой «Слова», важно обратиться к народной поэзии. «Слово» - не произведение народной поэзии, но народная поэзия имеет все же, как мы увидим в дальнейшем, прямое отношение к вопросу о его жанре. Связь «Слова» с произведениями устной народной поэзии яснее всего ощущается в пределах двух жанров, чаще всего упоминаемых в «Слове»: плачей и песенных прославлений - слав, хотя далеко не ограничивается ими. Автор «Слова» буквально приводит в своем произведении, им же он больше всего следует в своем изложении. Их эмоциональная противоположность дает ему тот обширный диапазон чувств и смен настроений, который так характерен для «Слова» и который сам по себе отделяет его от произведений устной народной словесности, где каждое произведение подчинено в основном одному жанру и одному настроению.

7. Произведения периода монголо-татарского нашествия («Слово о погибели Русской земли», «Повесть о разорении Рязани Батыем», «Моление Даниила Заточника»).

В книге.

8. Ораторская проза Киевской Руси: художественное своеобразие.

Широкое распространение во всех средневековых европейских литературах, в том числе и в давней украинской литературе, имели разные жанры ораторской прозы. Одна из разновидностей ораторской прозы - «учительная», или дидактическая, красноречие. Существовало множество «слов», поучений, «бесед» на темы христианской нравственности. В них осуждались пороки - злость, зависть, гордость, жадность, разврат, пьянство, злословие и т. п. Прославлялись добродетели - смирение, кротость, богобоязненность, соблюдение церковной обрядности, постоянная готовность к покаянию.

Доминантой всех дидактических поучений была мысль о неизбежности «страшного суда» и необходимости для каждого человека придерживаться норм христианской морали, во избежание мучений в аду. Поэтому проповедники призывали делать добрые дела, остерегаться греховных поступков и замаливать их в постоянных искренних молитвах. Распространенной была тема «наказаний божьих»: христианские богословы объясняли разного рода несчастья - войны, землетрясения, засухи, нападения саранчи, эпидемии - божественной отплатой за греховность народа целой страны. Особую группу дидактических «слов» представляли поучения, обращенные к монахам; в них выдвигались суровые требования аскетизма, ревностного подвижничества, смирения, непрестанного покаяния и молитвы. В XI-XIV ст. в этом жанре действовали украинские проповедники: Илларион Киевский, Теодосий Печерский, Лука Жидята, Серапион Печерский.

Развитие жанра ораторско-проповеднической прозы можно считать одним из главных достижений книгочеев круга Ярослава Мудрого. Этот жанр был призван утверждать ряд идей государственного значения. Различают два вида проповеди: простая и торжественная. Простая проповедь была рассчитана на простых мирян и призвана знакомить их с основами христианской религии, правилами морали и поведения человека при его взаимоотношениях с другими людьми в обществе (Лука Жидята, Теодосий Печерский). Торжественная проповедь строилась по предписаниям высокого ораторского искусства и предназначалась для элиты - князя и его окружения (слово о законе и благодати Иллариона).