12. Эссе «Место критики» (1993) в. Ерофеев

Глава 2 (продолжение). В. Ерофеев и а. Битов. Э. Лимонов и е. Харитонов

Виктор Ерофеев и Андрей Битов

Дегероизация, подмена типичного героя психологической прозы, которому читатель мог сопереживать (и идентифицировать себя с ним), персонажем, которому сочувствовать невозможно, так как на его чертах лежат отсветы мрачной экзотичности, соответствующей новым антропологическим ожиданиям, — все это в той или иной степени характерно для всей бестенденциозной прозы. В том числе для Виктора Ерофеева.

Манифестация антропологических ожиданий обосновывает пристрастие к “запретным” темам, подаваемым Ерофеевым не отчужденно, а с нескрываемым сладострастием. Его рассказы также построены на соединении разных стилей, но, в отличие от концептуализма, его повествование модулируется авторским словом, обеспечивающим присвоение энергии, генерируемой такими символами власти как круговорот крови и спермы, обильно источаемые неизменно парадоксальными экзотическими героями Ерофеева. Из рассказа в рассказ, из романа в роман микшируются разные стилистические ряды, повествование впитывает приметы сегодняшнего дня, перемешанные с чертами прошлого или откровенно условными и фантастическими деталями; это позволило Серафиме Ролл предположить, что произведения Ерофеева скомпонованы таким образом, чтобы читатель мог в процессе чтения столкнуться со всевозможными идеологическими клише и ощутить свою зависимость от ложного сознания, сформулированного многолетней традицией русской культуры[105]. Однако такой способ артикуляции стратегической цели, достаточно общий для большинства постмодернистских практик, не дает возможности дифференцировать одну практику от другой; и для того, чтобы отчетливее проявить исследуемую нами стратегию бестенденциозной прозы, имеет смысл сравнить два принципиально разных ответа на требование актуальности в ситуации изменения статуса литературы в социальном пространстве. Андрей Битов и Виктор Ерофеев олицетворяют разные способы присвоения и перераспределения власти, персонифицируют интересы разных, но иногда пересекающихся референтных групп, а их авторские стратегии выявляют в современной русской литературе ряд таких принципиальных оппозиций, характерных для границы между тенденциозной и бестенденциозной литературой, как норма — аномальность, естественность — искусственность, автобиографичность — персонажность, комментарий — пародийная цитата.

Ерофеев–постмодернист и Ерофеев–критик — не просто полярны, а принадлежат разным психоисторическим и социальным пространством. Характерно, что скандальный и провокативный интеллектуальный дискурс его статей и эссе абсолютно чужд и недоступен для его монстроидальных, маргинальных и экзотических героев, которым свойственен принципиальный антиинтеллектуализм.

Пиком актуальности прозы Ерофеева стал период конца 1980-х — начала 1990-х, когда страсть к разрушению всего советского оказалась синхронной массовой потребности к перераспределению власти и социальных ценностей и проявилась в практике развеществления советских и общекультурных табу, которое имело место в его рассказах, первом романе “Русская красавица” и таких статьях как “Поминки по советской литературе” (1989), “Крушение гуманизма N2” (1991), “Место критики” (1993), перераспределявших власть в литературе посредством дезавуирования одних и возвышения других позиций. Однако как только страсть к разрушению была утолена вместе с завершившимся переделом власти, разрушитель перестал быть актуален. Его практика стала интерпретироваться не как манифестация “конца советской литературы”, а как “конец русской литературы”, что вступало в противоречие с совокупностью практик, добивавшихся легитимации “нормальной” тенденциозной литературы.

Однако и целенаправленное противопоставление нормы хаосу не остановило падение социального статуса литературы. На ограниченность “нормы” как способа организации пространства указывал еще Лотман. По Лотману, в пространстве, лежащем за пределам нормы (на норме основанном и норму нарушающем), мы сталкиваемся с целой гаммой возможностей: от уродства (разрушение нормы) до “сверхнормы <...> положительных качеств.

Эссе «Место критики» (1993) В. Ерофеев начинает фразой «Место критики – в лакейской», тем самым отрицая любые авторитеты, которые могут навязать читателю свою точку зрения. С иронией В. Ерофеев относится к авторитетам и в своем художественном творчестве. Так, в рассказе «Отщепенец» (1983) писатель пародирует возвышенное отношение к русской литературе: «Пушкин… Какое русское ухо не навострится при звуке этого священного звука? Нет такого уха. Достоевский… Какая русская душа не задохнется от одного только воспоминания о нем?»