Тема 5. Имматериализм Беркли и скептицизм Юма.

Эмпиризм Бэкона и Локка в первую очередь был направлен на решение задачи обоснования научного знания, поэтому традиционную метафизическую проблематику они оставляли в стороне. Эмпиристы не выдвигали специально выработанных учений о том, как устроен мир, сколько субстанций следует допустить. На первом месте для них стоял чисто гносеологический вопрос о том, как устроено знание, поэтому онтологические вопросы об общей природе бытия отодвигались для них на второй план. Однако решение вопроса, как возможно знание, требует хотя бы минимальной определенности в главном онтологическом вопросе — существует ли объективный, то есть находящийся за пределами нашего мышления, мир. И Бекон и Локк твердо верили в существование независимого от мышления материального мира, который и следовало научиться познавать. Рационалисты также верили в существование материального мира и Декарт выдвинул доказательство этого самого существования. Декарт доказывал, что вещи существуют в два хода. Первый ход - мы не можем сами порождать идеи по своему желанию, поэтому они берутся откуда-то еще. В самом деле узнать что такое сладкое или красное можно только восприняв на вкус или увидев цвет собственными глазами. Второй ход - нужно установить, что это "что-то еще", порождающее в нас идеи, действительно есть не что иное, как материальный мир, а не злобный демон, который морочит нам голову. Декарт, как водится, обращается к доброжелательности Бога, который создал мир видимо с единственной целью - чтобы философы не имели возможности обвинить его в обмане аудитории. Первый шаг доказательства совершенно состоятелен и Локк только повторяет его. Внешний опыт дает нам простые идеи, которые мы не могли бы выдумать сами, значит их производит некоторая внешняя причина. Но вот что это за внешняя причина, сам по себе опыт не дает нам права судить. Декарту достаточно было божественного доброжелательства чтобы убедится, что за пределами моего ума существуют вещи. Но Локку, как эмпиристу, такой ход совершенно не кажется научно респектабельным, и мне кажется, с этим трудно спорить. Но никакого другого аргумента в пользу того что за пределами моего ума находятся именно вещи, протяженные и твердые, Локку выдумать не удается. Поэтому он смиренно признает, что наш ум не может наверняка знать, что там "по ту сторону" нашего ума. Как ни парадоксально, но именно эмпиризм оказывается незащищен против предположения, что никакого мира вещей твердых и протяженных попросту нет, а есть только наши идеи.

Если следует соблюсти непременное условие, что все знание должно быть выведено из чувственного опыта,то следует искать доказательство существования внешнего мира только на основании данных восприятия. Однако если опираться только на ощущения, то нельзя проверить, вызываются ли они каким-то внешним источником, и уж тем более нельзя доказать, является ли этот предполагаемый источник, например, протяженным. Но. как оказалось, дело обстоит еще хуже. Эмпиризм не просто не может выработать доказательства бытия внешнего мира, последовательное проведение его установок скорее склоняет к выводу о несуществовании материи.

Последовательное проведение принципов, положенных в самый фундамент эмпиризма, привело епископа Джорджа Беркли к утверждению о том, что не существует никакого независимого от нашего сознания мира.

Беркли провозглашает заведомо шокирующий тезис - «Существовать — значит быть воспринимаемым» (esse est percipi), подразумевая, что наши чувства не столько изображают внешнюю для сознания вещь, сколько само бытие вещи заключается в ее воспринимаемости. Как только вещь исчезает из поля нашего восприятия, то она перестает существовать, или, во всяком случае, ошибочно думать, что она существует как материальный объект помимо наших ощущений. Как выражаются философы, материальная вещь - это субстанция, которая и порождает все наши ощущения воздействуя на наши чувства. Епископ Беркли направляет свой удар против понятия субстанции, называя это понятие «краеугольным камнем атеизма». Беркли имеет в виду материальную субстанцию, которая находится в основании всех чувственных свойств вещи. Беркли заметил недоговоренность, которая осталась у Локка в отношении понятия материальной субстанции. С одной стороны Локк верит в существование независимого от восприятия источника наших идей, но, с другой стороны, эта «субстанция», которой мы приписываем как неизвестному носителю все чувственные свойства, сама не дана в опыте и, по существу, неизвестна нам. Беркли говорит, что субстанция - это «предполагаемый, но неизвестный носитель тех качеств, которые мы считаем существующими». При внимательном анализе понятия субстанции выясняется парадоксальная ситуация. Если каждое из свойств, которые мы приписываем субстанции, существует только как идея, а идея может быть только в уме, то какими же свойствами обладает сама субстанция, если отвлечь от нее все чувственно воспринимаемые свойства. Что остается от вишни если отбросить одно за другим все чувственные свойства, существующие как идеи в нашем уме. Цвет, который принадлежит только нашему зрению, сладость, которая сама по себе есть только тип нашего вкусового восприятия, даже круглая форма и мягкость, которые мы тоже воспринимаем только с помощью чувств, существуют только в нашем сознании. Если исключить все перечисленные свойства как принадлежащие нашему чувству, то что представляет собой остаток, который мы и называем субстанцией? Если у нее нет никаких свойств, то Беркли отвечает, что эта субстанция - «ничто» (nonentity), ее попросту нет. Обсуждаемое «нечто» лишено каких бы то ни было свойств, поскольку свойства существуют только как идеи - даже так называемые первичные свойства протяженности и твердости в собственном смысле являются идеями, ведь в нашем восприятии не может быть ничего кроме идей. Было бы явным абсурдом допускать, что воображаемая материальная субстанция обладает протяжением - ведь если протяжение и твердость суть только идеи, то внешняя нашему сознанию вещь не может быть составлена из идей. Остается одна правдоподобная альтернатива. Вещь не существует вне нашего сознания, она и есть совокупность идей, а раз так, то существовать она может только у нас в восприятии. Кратко вывод Беркли можно сформулировать в двух тезисах: «вещь — это пучок (bundle) идей», и «существовать - значит быть воспринимаемым».

Беркли постоянно утверждает, что его выводы буквально никак не противоречат здравому смыслу и обычным мнениям людей, а имеют целью опровергнуть только бредовые фантазии философов, вообразивших существование особой «субстанции» помимо хорошо известных свойств. Люди совершенно правы, полагая, что желтое, кислое, эллиптическое, мягкое — это и есть лимон. Совершенно нет необходимости думать, что «на самом деле» лимон существует за пределами нашего восприятия как неизвестная субстанция, носитель вкуса и цвета, но сам по себе бесцветный и безвкусный. Беркли рассуждает, что мы ничего не теряем, если откажемся от понятия материальной субстанции. Мы по-прежнему будем окружены многочисленными привычными объектами, и знание о том, что они не существуют нигде, помимо нашего восприятия, ничего не изменит ни в объектах, ни в нас самих. Часто позицию Беркли обозначают как солипсизм - как учение, признающее существование только воспринимающего субъекта, поскольку все остальное это идеи в

его сознании. Строго говоря, это неверно. Беркли в самом деле утверждает, что материальных вещей, независимых от восприятия, не существует. Однако если позицию солипсизма сформулировать прямо, -существую только я и мои восприятия, - то придется отрицать и существование других людей, поскольку они также «даны» нам только как совокупность восприятий. Беркли избегает этого вывода, он признает существование других людей, например, тех, которых он хочет защитить от выдумок философов и убедить в правоте своей доктрины. Беркли расширяет критерий существования специально для человека, говоря, что «существовать - значит быть воспринимаемым», он прибавляет, что для человека существовать - значит воспринимать. Беркли считает, что существует индивидуальных сознаний или душ, и хотя бы по этому критерию его нельзя назвать солипсистом. Но Беркли делает еще одно важное расширение своей доктрины. Беркли нужно объяснить, почему идеи в нашем сознании возникают непроизвольно, ведь мы не можем по своему желанию вызывать в своем восприятии идеи лимона или вишни когда нам заблагорассудится. Декарт и Локк использовали этот аргумент как доказательство того, что вне нашего мышления должна существовать сила, которая инициирует появление восприятий в нашем индивидуальном опыте. Иными словами, и Декарт и Локк считали, что идеи вызываются в нашем мышлении присутствием материального объекта, и поэтому мы не можем сами производить «простые идеи» до тех пор, пока сама вещь своим воздействием не вызовет в нас соответствующую идею. Беркли нужно объяснить, почему идеи появляются и исчезают в нашем восприятии, и если идеи могут существовать только и исключительно в опыте, то куда они исчезают, пропадая из нашего индивидуального сознания. Проще говоря - когда мы закрываем глаза, куда пропадают все вещи, а именно совокупности идей, и откуда берутся вновь, когда мы вновь смотрим. Для Декарта и Локка ответ был очевиден - все первичные свойства остаются вместе с объектами, и вновь воздействуют на наши органы чувств, когда мы снова его воспринимаем. Но Беркли лишил себя этой объяснительной возможности, поскольку для него вещи могут существовать только в сознании. Если в данный момент вещь не воспринимается мной, значит, должно существовать другое сознание, которое содержит в себе все идеи, невоспринимаемые в данный момент. Причем это сознание должно постоянно поставлять в поле нашего восприятия все новые и новые идеи, и забирать в себя идеи, выходящие из поля нашего индивидуального восприятия. Эту нелегкую, без сомнения, работу Беркли поручает Богу - поскольку последний тоже является сознанием, причем его сила предположительно неограниченна, - значит, не возникнет противоречия, если мы допустим, что именно мышление Бога созерцает те идеи, которые в данный момент не воспринимаются никем из людей. Более того. Бог направляет эти идеи в поле нашего восприятия, чем и объясняется непроизвольность появления образов в нашем опыте.

Доктрину Беркли правильно называть имматериализм, поскольку Беркли считает, что все существующее - духовно, являясь либо идеями в нашем восприятии, либо мыслями в бесконечном уме Бога, поэтому мир существенно однороден и не предусматривает какого-либо дуализма субстанций. Для теории познания такая позиция по существу непригодна - бессмысленно задавать вопрос об истинности наших представлений, если нет ничего за пределами мышления, чему знание должно было бы соответствовать. 

При всей странности позиции которую заявляет Беркли, с ним придется согласиться, что материализм Локка и в самом деле необоснован. Если Локк верит в то что мы знаем только идеи, то это исключает возможность знать, что именно порождает наши восприятия. Локк делает необоснованное заключение, что за пределами ощущений находятся вещи, или материальная субстанция. Но Беркли не моргнув глазом делает точно такое же по необоснованности утверждение, что помимо наших идей нет никакой материи а есть только Бог. Если последовательно придерживаться духа эмпиризма, то мы вообще не можем знать ничего, что не происходит из опыта, а опыт ограничен только идеями, следовательно, мы не можем утверждать ни того, что материя за пределами опыта существует, ни того, что ее там нет. Совсем просто - мы видим только наши идеи, а что находится по другую сторону нашего мышления, НЕИЗВЕСТНО.

Именно такую позицию занимает Давид Юм, бесспорный авторитет английской философии вплоть до сегодняшнего дня. Точка зрения Юма называется скептицизм, и ее следует отличать от субъективизма Беркли. Имматериализм Беркли - это онтологическая позиция, суть которой состоит в убеждении, что существуют только идеи, в противоположность материализму, который утверждает, что за нашими восприятиями находятся материальные вещи. Для скептика обе онтологические позиции являются равно неприемлемыми, поскольку мы не можем знать ничего, что выходило бы за пределы нашего восприятия. Скептицизм - это гносеологическая позиция, основывающаяся на том, что нам не может быть известно ничего относительно материального мира. Именно этот вывод следует из последовательно проведенных эмпирических принципов. Все наше знание, считает Юм, должно быть прослежено до точки его происхождения, и все, что не выдержит проверки такого рода, следует отвергнуть как произвольные фантазии. Нужно строго и принципиально установить, какие наши представления коренятся в опыте, а какие мы принимаем без всякого

опытного основания.

Юм принимает исходную модель опытного познания, предложенную Локком. Юм обращает внимание на наиболее простые элементы, своего рода «атомы» восприятия, из соединения которых составляются сложные, комплексные представления. Юм модифицирует модель Локка. Для Локка всякое простое восприятие, обозначаемое словами «белое», «рыхлое», «холодное», является идеей. Поскольку мы замечаем постоянное, соседство в восприятии этих простых идей, мы соединяем их в сложную комплексную идею, которой даем общее имя, например, «снег». Юм согласен с разделением идей на простые и сложные, которые являются как бы «ступенями» образования наших представлений о вещах - от простых идей мы переходим к сложным. Юм добавляет еще одну ступень - непосредственное чувственное восприятие, которое он называет впечатлением (impression). Юму кажется более естественным называть идеей то, что осталось в нашей памяти от непосредственных восприятий- впечатлений. Вначале в нашем опыте появляется непосредственное впечатление, например, белого цвета, и только после того, как мы несколько раз окажемся под воздействием этого восприятия, наша память сохранит простую идею белого цвета. И уже из этих простых идей, сохранившихся в нашей памяти, рассудок формирует сложные идеи объектов, которым мы даем имена.

Итак, общая схема происхождения всех наших представлений выглядит так: первоначальные чувственные впечатления сохраняются в памяти в виде простых идей, сложное соединение которых дает комплексные представления о вещах, сложные идеи. Условно можно выделить три ступени формирования какого-либо представления: впечатление, затем идея как образ или копия впечатления, и, наконец, комплексная идея, или представление. Например, внешнее восприятие дает нам несколько впечатлений - круглое, мягкое, красное, сладкое. Наша память сохраняет копии этих впечатлений, которые мы соединяем в воображении в сложную комплексную идею вишни. Или внутренне восприятия желания, надежды, удовольствия, страха, убеждения или сомнения запоминаются нами и объединяются общую идею собственного сознания, или, говоря обыденным языком, в

идею «Я». Все впечатления восприятия отличаются от идей памяти тем, что идеи менее интенсивны, менее ярки для нашего разума. Например, воспоминание о сладкой вишне или о паническом страхе очевидным образом волнуют нас меньше, чем оригинальное (внешнее) впечатление сладости или действительное (внутреннее) восприятие страха. Можно сказать, что идеи гораздо более блеклые, чем оригинальные восприятия, и именно эта разница в интенсивности, согласно Юму, позволяет нам различать их.

Для Юма очень важно, что память запечатлевает не только впечатления, но и порядок их появления в поле нашего восприятия. Особенность памяти сохранять идеи в определенном порядке кажется Юму едва ли не самым важным свойством нашего мышления. Идеи группируются в нашей памяти в соответствии с определенным законом, который Юм считает основным законом нашего познания. Это закон АССОЦИАЦИИ, или, объединения, идей. Идеи объединяются в сложные конгломераты, образуя целую систему как одновременно сосуществующих, так и сменяющих друг друга идей, и законы этого объединения или ассоциации представляются Юму главными законами, управляющими нашим познанием. Юм сравнивает значение закона ассоциации для объяснения процессов нашего мышления со значением закона гравитации для объяснения движения небесных тел. Это сравнение показывает, что Юм надеялся найти в законе ассоциации инструмент для превращения психологии в науку, которая обладала бы достаточной объяснительной силой и научной точностью для объяснения всего нашего мышления. Юм называет четыре закона ассоциации, закона связи идей. Первый закон отношения идей - это закон сходства, например, одна идея может напоминать другую и наш разум без труда может переходить от представления портрета к воспоминанию о том, кто на этом портрете изображен. Второй закон - это закон контраста, когда идеи находятся друг к другу не в отношении притягивания, как в первом случае, а в отношении категорического исключения, например, идея белого категорически исключает идею черного. На этих двух первых законах уже заметно значение закона ассоциации - это своеобразный закон комбинирования идей, возможности их объединения и взаимодействия, который сможет дать исчерпывающее объяснение поведения, если так можно выразиться, наших представлений и всего нашего мышления. Кстати заметить, эти два закона ассоциации идей как законы нашего познания кажутся Юму наиболее надежными, дающими нам самый достоверный вид знания, математику. Юм имеет в виду, что эти законы сходства и контраста идей распространяют свое действие только на внутренние представления человека, без всякого выхода за пределы нашего представления к чему-то за пределами нашего мышления. Мы представляем себе треугольники, совершенно четко устанавливаем отношения идеи треугольника, например, к сумме его углов, но при этом совершенно неважно, существует ли в действительности треугольник или нет.

Наиболее интересными для теории познания Юма являются два оставшихся закона - закон смежности идей в пространстве и времени и закон ассоциации идей в соответствии с идеей причинности. Сила действия первого закона - закона смежности идей в пространстве и времени - показывает себя в нашей способности образовывать сложные комплексные представления из простых идей, прототипами которых выступают впечатления. Наша память локализует простые идеи сладкого, красного, круглого, мягкого в одной, если так можно выразиться, пространственно-временной ячейке. Постоянное появление этих впечатлений в нашем опыте вместе приводится силой закона ассоциации идей по смежности в пространстве и времени к единству в составе представления вишни Разумеется, такая комбинация была бы невозможна, если бы красный цвет воспринимался нами вчера, сладость сегодня, а круглая форма относилась бы к другому фрагменту пространства. Только единство, или смежность в пространстве и времени позволяет идеям объединиться в общее представление объекта, который теперь уже выступает целостным образом у нас в мышлении, и мы можем оперировать им, соединяя с другими представлениями. Например, можно комбинировать представление о

10

вишневой косточке с представлением о ружье, из которого стреляет Мюнхгаузен, хотя в опыте нам не приходилось встречаться с подобной комбинацией.

Последний закон ассоциации причинности может вступить в действие тогда, когда в нашем мышлении уже сформировано представление об объектах, вишнях, косточках, ружьях, и так далее. Для того чтобы понять мысль Юма. нужно принять специфический угол рассмотрения самого понятия причинности. Мы привыкли говорить о причине как о некоторой реальной вещи, и о следствии, как о некотором действительном событии, в котором эта вещь активно участвует. Например, удар кия приводит в движение бильярдный шар. В повседневной жизни причинность понимают как отношение вещей. Юм интересуется только понятием причинности, то есть нашим представлением о причине и следствии, которые, согласно условию, принятому эмпиризмом, должны быть выведены из опыта. В этом философском смысле слова причинность понимается Юмом как связь или отношение идей, как ассоциация. Непосредственное чувственное восприятие показывает нам, что привычные конгломераты впечатлений, попросту говоря объекты, как они даны в нашем представлении, кажутся нам связанными. Повторюсь, речь идет не о взаимодействии вещей, а о взаимодействии наших представлений, находящихся в нашем восприятии. Например, конгломерат впечатлений, который в нашем восприятии мы совокупно называем словом «кий», меняет свое положение в пространстве в течение какого-то малого отрезка времени, и конгломерат представлений, обозначаемых нами словом «шар» приходит в движение после столкновения в сугубо нашем пcиxoлoгичecкoм, воспринимаемом пространстве.

Анализируя то, что происходит в нашем восприятии, мы можем констатировать только определенную последовательность впечатлений, представление неподвижного шара сменилось представлением движущегося шара при присутствии представления движущегося кия. Но само по себе восприятие причинности как особого свойства, подобного, например, белизне шара или прямоты кия, нам не дано, хотя мы находимся в состоянии твердой уверенности, что именно движение кия вызвало движение шара. Откуда же возникает понятие причины, если в опыте имеет место простая последовательность восприятий, но никак не их взаимодействие. Юм совершенно справедливо указывает, что даже самый внимательный анализ наших восприятий не дает нам идеи причинного отношения, проще говоря, в чувственном опыте представлению о причинности не соответствует никакое восприятие. Для Юма как для эмпириста это означает только одно - понятие причинности попросту бессмысленно, поскольку оно не происходит из опыта, из впечатлений наших чувств. Юм подталкивает нас к принятию абсолютно шокирующей для науки точке зрения - наше представление о причинности является просто ВЕРОЙ, простой привычкой нашего ума ВООБРАЖАТЬ последовательно сменяющие друг друга восприятия связанными каким-то неведомым отношением, которое нам кажется необходимым, тогда как на деле необходимость именно этой последовательности ничем не подтверждается. «После - не значит вследствие», - вполне полно выражает взгляд Юма, да и вообще любого эмпирика, который захотел бы последовательно проследить происхождение идеи причинности из наших восприятий.

Юм видит в этом отношении представлений,действие особого закона ассоциации, или связи представлений. В опыте мы неоднократно встречаем, что сложная идея молотка, перемещающегося с некоторой небезопасной скоростью, вступает во взаимодействие со сложной идеей стекла, и последнее распадается на ряд мелких комплексных представлений осколков. Наше мышление устроено таким образом, что постоянное повторение одного и того же отношения идей - движущегося молотка и стекла, идей кия и шара, и бессчетного количества других идей, заставляет нас и в будущем ожидать повторения соединения представлений по уже виденному не раз образцу. Юм анализирует, откуда мы берем понятие причинности, и, главное, откуда мы черпаем уверенность, что молоток всегда будет разбивать стекло, а

кий всегда будет приводить в движение шар. На первый взгляд, ответить на этот вопрос следует указанием на то, что в опыте мы постоянно находили определенные переживания последовательно сменяющими друг друга, и на основании регулярного наблюдения мы установили, что так будет и впредь. Юм и здесь не оставляет шанса

понятию причинности. На основании какого угодно большого количества примеров, нельзя предсказать, что виденное нами бессчетное количество раз повторится и впредь. Если до сих пор, засовывая руку в огонь, мы ощущали боль, то это не означает, что это будет повторяться и в будущем. Если подходить к вопросу принципиально, то индуктивное обобщение всегда недостоверно, нельзя абсолютно уверенно предсказывать события только на основании того, что так было в прошлом. Нет логических аргументов , доказывающих, что завтра привычный порядок наших впечатлений не будет нарушен, и представление руки, помещенной в огонь, не будет сопровождаться болью, а, допустим, окажется соединенной с чувством щекотки. Разумеется, Юм не хочет испугать своих читателей философским триллером, фантазируя, что завтра все ощущения перепутаются. Юм имеет в виду только одно - не существует абсолютно достоверных оснований для предположения, что некоторая данная причина всегда будет сопровождаться именно таким, а не другим следствием. Юм критикует индукцию за неспособность дать стопроцентно гарантированное обобщение, поскольку возможное исключение из правила может встретиться нам завтра, пусть даже вероятность этого мала. Если индукция дает нам только вероятный, а не стопроцентно достоверный результат, то наука, основанная на столь шатком основании, выдвигает только более или менее вероятные положения, которые, по существу, недостоверны.

Итак, Юм подводит неутешительный итог для всего эмпиризма. Что мы можем знать, основываясь только на опыте? Во- первых, совершенно необоснованным с точки зрения опыта,является положение о том, что существуют внешние нашему сознанию вещи, или, материальные субстанции. Юм совершенно справедливо относит наше предположение о том, что существуют внешние сознанию вещи действию закона ассоциации, принуждающей нас объединять все чувственные свойства, находящиеся в одном фрагменте опыта,к единству, которое мы,считаем объектом. Но существует такой объект или нет за пределами нашего восприятия, мы не можем знать наверняка, хотя это вполне вероятно. Во-вторых, наш опыт никак не доказывает, что объекты, то есть эти самые связываемые конгломераты впечатлений, находятся друг с другом в какой-то необходимой связи. Все, что действительно содержит наш опыт, указывает^ только на последовательность определенных восприятиятий, но не на причинность, которая, как предполагается наукой, действует между материальными объектами. По существу нам остается только верить в существование причинности, и эта привычка хоть и полезна в нашей повседневной жизни, но необоснованна со строго научной точки зрения. И, наконец, в-третьих. Юм отвергает попытку вывести всеобщие законы науки, в том числе законы причинности, из индуктивного обобщения. Индукция всегда дает только вероятный^а не достоверный результат, а ведь именно полного доказательства требуют при формулировке теоретических положений науки.

Сам Юм едва ли назвал бы свои выводы неутешительными, ведь расставаясь с иллюзиями относительно стопроцентной достоверности нашего знания мы оставляем себе достаточно широкую область применения привычных механизмов познания, которые теперь следует употреблять только по назначению - для систематизации нашего опыта. Но если рассматривать перспективу развития доктрины эмпиризма от Бэкона к Локку и Юму, то надо признать, что потерпела очевидный провал попытка обосновать науку как истинное знание о природе единственно на основаниях опыта и его обобщения. Бэкон надеялся с помощью индукции получить истинное знание о природе, поэтому он едва ли

удовлетворился бы смиренным поучением Юма не замахиваться на знание того, что выходит за пределы нашего опыта. Стоит ли удивляться, что рационализм перехватил инициативу обоснования научного знания у эмпиризма в учении Иммануила Канта.