2. Сатира и юмор в литературе 1920-30-х гг.

 М. Кольцов, И. Ильф, Е. Петров, В. Катаев, В. Ардов, М. Зощенко, А. Зорич, П. Романов, М. Булгаков - эти имена олицетворяют сатиру 20—30-х годов XIX столетия. Это были разные люди с разными судьбами, характерами, манерами, вкусами, привычками. Несмотря на это, у них было много общего: все они были людьми высокой культуры, очень неравнодушными, тяжело и болезненно переживавшими несовершенство тогдашнего общества и человеческой натуры. В то нелегкое время юмор и сатира были в моде. В периодических изданиях появлялись новые сатирические рубрики, многие из которых стали впоследствии постоянными и являлись своеобразной “визитной карточкой” издания. Это была примета времени, в ней отразилась атмосфера жизни 20—30-х годов.

Сатира начиналась с самой жизни. Жизнь предлагала сатирикам темы для статей, фельетонов, романов и рассказов. На первом месте среди негативных явлений тогдашней жизни был тоталитарный воинствующий бюрократизм. Голыми руками бюрократа не возьмешь — он очень ушлый, баррикадируется циркулярами и инструкциями, которые сам же изобретает. Смысл его деятельности — остановить течение времени с наибольшей выгодой для себя. Особенно частым героем сатирических произведений того периода был бюрократ-приспособленец. Как правило, это полуграмотный мещанин, одетый в гимнастерку и галифе, в начищенных сапогах, то есть бывший “герой гражданской войны”, ловко прикрывающий свою бездарную деятельность, тормозящую прогресс, былыми заслугами. В доме он — глава семейства, степенный, умиротворенный. Вот как сказано у М. Булгакова в романе “Мастер и Маргарита” о председателе домкома Никаноре Ивановиче Босом: “...налил лафитничек, выпил, налил второй, выпил, подхватил на вилку три куска селедки...” Разве возможно представить себе этого человека жестким, хамоватым, жадным до денег?

Писатели 20—30-х годов исследовали одного и того же антигероя или одни и те же явления, но под разными углами зрения, дополняя один другого. Благодаря мастерству “братьев” И. Ильфа и Е. Петрова, перед нами предстает целая цепочка чрезвычайно колоритных и легко узнаваемых персонажей — мещан-обывателей. Нельзя сказать, что эта тема была новой для русской литературы: пошлость и мелочность души человека показал в своих произведениях Н. В. Гоголь; как эстафету, эту тему подхватили и органически продолжили А. Н. Островский, А. П. Чехов. В. В. Маяковский. Нет практически ни одного сатирика, который бы отвернулся от проблемы мещанства, ведь она, к сожалению, актуальна во все времена. Мещанство, как утверждали русские писатели, — особое состояние души человека, которое служит почвой для возникновения лживых, противоестественных отношений между людьми. Мещанство создает основу для опошления вечных человеческих ценностей: дружбы, любви. Атрофируется, усыхает, обедняется само понятие человеческого счастья, что в конечном счете ведет к вырождению личности.

В сатирических произведениях того периода возникает и тема религиозности и лжерелигиозности. Отношение сатириков к этому вопросу неоднозначно. Некоторые писатели, такие, как И. Ильф и Е. Петров, стояли на позициях атеизма, а потому в своих романах вдоволь поиздевались над религиозностью некоторых персонажей, изобразив служителей культа лживыми и жадными (вспомним, например, хамоватого отца Федора из “12 стульев”).

Другой точки зрения придерживается М. Булгаков, который видит в атеизме победу самодовольного разума над представлениями об истинных жизненных ценностях. Персонажи, хвастающиеся своим умением создать точный чертеж будущего, по воле Воланда вынуждены столкнуться с могуществом Случая, который способен развеять любую, даже самую отточенную рационалистическую теорию. Особой темой в творчестве многих писателей стало хамство. В рассказах М. Зощенко хам постоянно безобразничает в коммунальной квартире, в трамвае, в учреждении, но на вопрос, откуда взялись его повадки, куда уходят корни его представления о мире, более глубоко отвечает другой замечательный писатель той поры, П. Романов, раскрыв в своих рассказах характер “рассудительного мужика”, облеченного властью. Писатели-сатирики тех лет не льстили народу, не заискивали перед ним. Они бичевали до боли, до крови всю эту нечисть.

Зощенко

В произведениях 1920-х гг. преимущественно в форме рассказа создал комический образ героя-обывателя с убогой моралью и примитивным взглядом на окружающее.

Типичным литературным героем этого периода был человек нового типа, поднятый волной революции из глубин народной жизни, уверенно делающий историю и не обремененный грузом цивилизации и традиционной морали. В широком смысле тот же тип героя и мироощущения представлен и в рассказах молодого Зощенко. Еще в 1920-х гг. советская критика не раз говорила о том, что Зощенко и есть тот обыватель, от имени которого он ведет свой сказ, что «лирический герой» его прозы — мещанин, филистер.

Памятуя о том, что «стиль— это человек», конечно, нельзя рассматривать стиль Зощенко. как некое словесное отражение личности автора. Стиль Зощенко — это своего рода речевая маска. Человек, которого запечатлел этот своеобразный стиль, с Михаилом Михайловичем Зощенко, дворянином и интеллигентом, не имеет решительно ничего общего. Кроме того, здесь надо сделать еще одно разграничение.

Критика воспринимала Зощенко как сатирика и юмориста. Его «мелкая журнальная юмористика» рассматривалась критикой как своего рода коллекция казусов, курьезов, а его персонажи — как некое сборище монстров.

Читатель воспринимал Зощенко иначе. Он воспринимал все эти комические истории всерьез, не как казусы и курьезы, а как маленькие драмы и трагедии, как поучительные и грустные «случаи из жизни», какими они, в сущности, и являлись. Он воспринял Зощенко как «пролетарского писателя», всерьез описывающего его, «пролетарскую» жизнь. Он воспринял его в том качестве, в каком всякий нормальный человек воспринимает «своего» писателя: в качестве отобразителя и «учителя жизни». Об этом свидетельствует выпущенная Зощенко документальная книга «Письма к писателю» (1929), составленная из читательских посланий ему. Читатели «предлагают» писателю «сюжеты» и «запрашивают его, как жить».

Зощенко писал: «Обычно думают, что я искажаю «прекрасный русский язык», что я ради смеха беру слова не в том значении, какое им отпущено жизнью, что я нарочно пишу ломаным языком для того, чтобы насмешить почтеннейшую публику.

Это неверно. Я почти ничего не искажаю. Я пишу на том языке, на котором сейчас говорит и думает улица... Я сделал это, чтобы заполнить хотя бы временно тот колоссальный разрыв, который произошел между литературой и улицей...»

Но речь героев Зощенко их, говоря литературоведческим языком, речевые характеристики — лишь внешнее отражение того, что происходит в их душе. В конечном счете самое важное в литературе — показать, чем живет человек, каковы его идеалы.

Зощенко сразу обратил внимание на то, что перевороты 1917 года не просто сломали государственные механизмы, разрушили экономические фундаменты. Они отбросили самое бесплотное и самое глубокое, духовное. Они отбросили тысячелетнюю христианскую, евангельскую этику, этику, которая формировала сознание многих десятков поколений россиян. А отбросив, тут же поставили на ее место суррогатную этику социализма, хотя, наверное, сам Зощенко это определение — «суррогатная» — не стал бы применять. Его целью было отмечать и закреплять в слове изменяющиеся человеческие состояния.

Социалистический суррогат религии оказался как раз по мерке человеку, для которого все сокровища Вселенной представляют интерес лишь постольку, поскольку они могут служить его потребностям. Такой тип человека существовал испокон веков и был совсем не уникумом — человек, словно нарочно созданный для того, чтобы принять лозунг «Каждому по потребностям» как конечную цель мироздания, как конечный, высший смысл бытия.

В крохотном рассказе «Счастье» его герою по случаю удается очень выгодно заменить разбитое стекло в трактире. Это и было в его жизни счастье: «чистых тридцать рублей» барыша. «Эх, и пил же я тогда. Два месяца пил. И покупки, кроме того, сделал: серебряное кольцо и теплые стельки. Еще хотел купить брюки с блузой, но не хватило денег».

Вот представления зощенковского героя о счастье, его сверхмечта, его идеал, высшая, конечная цель его существования. Конечно, говоря так, мы не должны забывать, что существует душевная традиция русской литературы призывать милость к падшим, отыскивать в человеке — человеческое. В связи с ней нельзя не высказать предположение, что герой Зощенко — человек таких примитивных, грубо материальных потребностей потому, что его до этого довели. Он стал таким, потому что ему выпало жить в совершенно уникальном мире, где самое насущное, самое элементарное — кусок хлеба, рубаха, теплые стельки — превратились в нечто почти недостижимое.

Во многом это действительно так. Зощенко изображает драму человека, которого, практики социализма, лишив традиционных нравственных опор, не наделили даже минимальными материальными гарантиями. Они, эти материальные, поддерживающие жизнь средства, выпадают человеку, действительно, по счастью, случайно.

Заметим, что один из ключевых для понимания зощенковской концепции человека рассказов называется «Пасхальный случай». В самом заглавии уже заложен нонсенс — пасхальное для верующего человека не связано со случайностью, это всегда закономерность, знамение. Но вот что произошло с героем-рассказчиком. В пасхальную ночь он пошел святить кулич, опоздал, и на кулич, поставленный на землю, наступил дьякон. Перепалка, устроенная героем у храма, привела его к решению: «...теперь куличи жру такие, несвяченые. Вкус тот же, а неприятностей куда как меньше». Было бы слишком просто толковать эту историю в рамках антирелигиозных творений, которых время требовало от писателей. В этом произведении Зощенко отмечает, разумеется, как всегда, в парадоксальной форме, вышеназванную трансформацию всего духовного только в материальное.

Можно сказать, что каждый рассказ Зощенко — это испытание его героя. Автор освобождает его от всех препон, которые мешают ему, так сказать, самоосуществиться. Ибо если человеку нечасто случается сытно поесть и даже такая убогая вещь, как теплые стельки, кажется ему внезапным подарком судьбы, не совсем справедливо попрекать его бедностью идеалов. И здесь рано или поздно возникает вопрос о том, что, кроме героя, есть мир, в котором он действует. И если герою мы находим оправдания, а дисгармония сохраняется, мы для начала должны присмотреться и к пространству, которое есть его «среда обитания». Таким образом, критики, неустанно нападавшие на Зощенко, критики, как мы знаем, марксистской, большевистской организации, были правы как защитники тех общественных устоев, которых несостоятельность, неудобность, несовместимость с человеческой душой показывал Зощенко. Происходят с н Синебрюховым кошмарные и кровавейшие истории, но это случается так - время такое. Время большое, великие и страшные дни, а у господина Синебрюхова - куча своих дел и делишек. "Были у мене сапоги, - рассуждает он, - не отпираюсь, и штаны, очень даже великолепные были штаны... И вот сгинули. А мне теперь что? Мне теперь в смысле сапог - труба". И так как Синебрюхову всюду - труба, а аппетит есть у него изрядный, то он и промышляет чем судьба пошлет - идет ли война с немцами, происходит ли революция. При всем том он своего рода герой и мученик. Смотрите, какие страдания претерпевает г. Синебрюхов, какие геройские дела совершает. Ночью пробирается в немецкие окопы, забирает пулемет, убивает при возвращении немца, вынужден израненым лежать между той и другой стороной.

- Хорошо-с. Лежу час и два лежу... И жажда... только смотрю: сверху на мене ворон спускается. Я на него тихонько шикаю: - шш, - говорю, - пошел, провал тебя возьми! машу рукой, а он, может быть, не верит и прямо на мене наседает. И ведь такая сволочь птичья - прямо на грудь садится, а поймать я, никак его не поймаю - руки изувечены - не гнутся. Я отмахнусь - он взлетит и опять рядом сядет, а потом обратно на мене стремится и шипит даже. Это он кровь, гадюка, на руке чует... Бились мы долго. Я все норовлю его ударить, да только перед германцем остерегаюсь, а сам прямо таки чуть не плачу...

Подумать только, сколько претерпел г. Синебрюхов! И во имя чего? Патриотический долг выполнял, родину спасал. Дарданеллы добывал? Ни капельки. За добычей ходил г. Синебрюхов, для ради прекрасной полячки Виктории Казимировны. Дело, однако, кончилось печально: кошелек, взятый у немцев, украл у Синебрюхова в свою очередь санитар, а "прекрасная полячка" ушла к офицеру. И вообще Синебрюхову не везло ни во время войны, ни в революции. Всюду рыскал и разнюхивал Синебрюхов, где бы чем поживиться: и драгоценности после февраля прятал для князя от крестьян, и к комиссару пытался пристроиться, а дело всегда обрывалось "на самом интересном месте". Синебрюхов - жаден, животен, хитер, туп, жалок и смешон. И рассказано про него автором хорошо; свежий, сочный, молодой язык, - удачная в общем стилизация разговорной речи людей с растеряевых улиц, легкость и занимательность сюжета, - жалость и, просвечивающие сквозь смех по поводу несчастной жвачности Синебрюховых - не зря пишет Зощенко - он одарен.

 

22.