8. Каковы основные противоречия немецкой классической философии?

Свои априорно идеалистические системы представители немецкой клас­сической философии считали завершением и подведением итогов духовного развития человечества. Всё последующее развитие научной мысли, с их точки зрения, будет лишь уточнением деталей в их собственных грандиозных сис­темах саморазвития «Я», абсолютного тождества, абсолютного духа. Однако в реальности научная и философская мысль пошла по пути как развития отдельных идей немецкой классической философии, так и критики абсолю­тистских претензий немецких классиков на истину в последней инстанции.

И. Кант // Практикум по философии: Социальная философия. – Мн., 2007. – С. 319-324.

1. В чем заключается, по и. Канту, основная задача философии?

Величайшая и, быть может, единственная польза всякой фи­лософии чистого разума только негативна: эта философия служит не органоном для расширения, а дисциплиной для определения границ, вместо того чтобы открывать истину, у нее скромная заслуга: она предохраняет от заблуждений.

Наш век есть подлинный век критики, которой должно подчиняться все. Религия на основе своей святости и законодательство на основе своего величия хотят поставить себя вне этой критики. Однако в таком случае они справедливо вызывают подозрение и теряют право на искреннее уважение, оказываемое разумом только тому, что может устоять перед его свободным и открытым испытанием. [...] Такой суд есть не что иное, как критика самогу чистого разума.

Я разумею под этим не критику книг и систем, а критику способности разума вообще в отношении всех знаний, к которым он может стремиться независимо от всякого опыта, стало быть, решение вопроса о возможнос­ти или невозможности метафизики вообще и определение источников, а также объема и границ метафизики на основании принципов.

2. Каковы границы познания мира вещей? Как мыслитель относится к старой метафизике?

когда оказалось, что гипотеза о вращении всех звезд вокруг наблюдателя недостаточно хорошо объяс­няет движения небесных тел, то он попытался установить, не достигнет ли он большего успеха, если предположить, что движется наблюдатель, а звезды находятся в состоянии покоя. Подобную же попытку можно предпринять в метафизике, когда речь идет о созерцании предметов. Если бы созерцания должны были согласоваться со свойствами предметов, то мне не понятно, каким образом можно было бы знать что-либо а рпоп об этих свойствах; наоборот, если предметы (как объекты чувств) согла­суются с нашей способностью к созерцанию, то я вполне представляю себе возможность априорного знания.

Я не могу, следовательно, даже допустить существование Бога, сво­боды и бессмертия для целей необходимого практического применения разума, если не отниму у спекулятивного разума также его притязаний на трансцендентные знания, так как, добиваясь этих знаний, разум должен пользоваться такими основоположениями, которые, будучи в действительности приложимы только к предметам возможного опыта, все же применяются к тому, что не может быть предметом опыта, и в таком случае в самом деле превращают это в явления, таким образом объявляя невозможным всякое практическое расширение частого разума. Поэтому мне пришлось ограничить знание, чтобы освободить место вере, а догматизм метафизики, т.е. предрассудок, будто в ней можно преуспеть без критики чистого разума, есть истинный источник всякого противоречащего моральности неверия, которое всегда в высшей степени догматично.