Язык в произведении Рабле

Систематическое воплощение смех Рабле находит в его языковой игре, которая, прежде всего, проявляется в стилистике романа. Строго говоря, у Рабле нет так называемого «авторского стиля», потому что его книга целиком построена как сугубо пародийная имитация чужих стилей, начиная от интонаций балаганного зазывалы, в которых выдержан, например, Пролог ко Второй книге, и кончая псевдоученым гуманистическим жаргоном, на котором изъясняется встреченный Пантагрюэлем студент-лимузинец: «Мы трансфретируем Секвану поутру и ввечеру, деамбулируем по урбаническим перекресткусам, упражняемся во многолатиноречии» и т. д., так что ирония возникает из подчеркнутого «зазорам между «высоким» латинизированным языком школяра и «низостью» предмета, о котором идет речь.

Пародия на отдельные стили дополняется их смешением, когда они, непрестанно на кладываясь друг на друга и друг другу противореча, взаимно обесцениваются. Для Рабле смешна сама мысль, будто чья-либо (пусть даже самая авторитетная) позиция, воплощенная в определенном сощиально-языковом стиле, способна полностью охватить миф и его исчерпать. Рабле выманивает читателей из привычной для них миросозерцательной скорлупы и заставляет включиться в игру всевозможных воззрений, ни одно из которых не может быть признано последней истиной о жизни. Прием смещения стилей заимствован из проповедей позднего Средневековья: проповеди бесконечно грубы (проявление народного духа), но полны учености, назидательности, в них совмещаются телесное содержание и толкование священного писания. Так и у Рабле становится совместимым абсолютно все – повседневная действительность вплетается в невообразимую фантастику.

Задача Рабле – разрушить устоявшийся смысл мира (одна из функций его смеха – разрушительная), но при этом заставить каждого заново создать для себя мир (смех Рабле в то же время радостен и созидателен). Словесная игра Рабле не ускользает от внимания читателя, и при этом преследует серьезные цели: привычное предстает перед нами непривычным, мудрое – дурашливым, все меняется местами.

Огромную роль играет в романе языкотворчество Рабле. Его книга буквально переполнена разного рода неологизмами, выдуманными языками (вроде тех, на которых говорит Панург при встрече с Пантагрюэлем), бурлескными паронимами, каламбурами, акрофоническими перестановками, составными словами, «словами-монстрами» (antipericatametanaparbeugedamphicribationes), которые даже выговорить невозможно и др.

Расшатывают мир обыденного здравого смысла и знаменитые перечисления Рабле, когда игры, в которые играл маленький Гаргантюа, древние народы, философы, поэты, ремесла, травы, животные, блюда и т. п. исчисляются сотнями. Перечисления эти, как правило, более всего далеки от серьезности и документальности, но, наоборот, строятся на разрушении реального ряда предметов путем их смешения с предметами фантастическими и комическими. Таково, например, перечисление игр Гаргантюа (247 названий) или его подтирок (60 названий), или книг из библиотеки св. Виктора (140 названий), когда настоящие книги самим фактом своего существования как бы начинают подтверждать реальность вымышленных, а вымышленные бросают насмешливый отсвет на настоящие, в результате чего внешне серьезное перечисление разрушается изнутри, а сам каталог ирреализуется.

Аналогичного эффекта добивается Рабле и путем подчеркнуто случайного, непредсказуемого объединения в один синонимический ряд слов, которые в обычном языке не имеют между собой ничего общего, как, например, в обращении Панурга к брату Жану (III, XXVI):, блудодей-чародей, блудодей-чудодей, блудодей плодовитый, блудодей знаменитый, блудодей мастеровитый, блудодей взлохмаченный, блудодей истый, блудодей проконопаченный, блудодей шерстистый, блудодей узорчатый» и т. д. (всего 141 эпитет), так что столкновение принципа упорядоченности, предполагаемого всяким перечислением, с принципом полнейшего беспорядка, которому на деле это перечисление подчиняется, в конце концов лишает слова, вовлеченные в такую семантическую игру, всякого предметного смысла. Даже мир чисел мобилизован у Рабле для тех же целей. Строясь на контрасте между подчеркнутой точностью называемых цифр и их заведомой фантастичностью, этот мир также ирреализуется.

При этом абсурдность в мире романа присутствует, но все-таки не господствует. Рабле не дано обрести покой ни на одном уровне повествования, и читателю вместе с ним (мысль Ауэрбаха). Чтение романа становится таким же трудом, как и его создание; тем самым автор как бы приглашает своего читателя к соавторству. К размышлению и к собственной интерпретации описанного в романе (связь с метафорой о собаке, разгрызающей мозговую кость – автор призывает вгрызаться в текст романа, чтобы стать мудрее). Характер смеха у Рабле от разрушительного двигается к раскрепощенному; в романе представлено раскрепощенное видение мира, при помощи которого автор приглашает нас вступить в непосредственный контакт с миром.