Раздел II. Прикладная наука как эпистемологический феномен

рона» этой апелляции, не сформулированная явно, но фактически определившая общую интенцию рассматриваемой статьи. Если мы утверждаем, что граница между научными постулатами клиниче­ской практики психоанализа и мифологическими конструкциями, которые возникают в психоанализе вне клиники, является доста­точно очевидной, т. е., если любой желающий того психоаналитик, ссылаясь на эту границу, может дать соответствующие методологи­ческие оценки тем или иным психоаналитическим концепциям, то вполне допустимо предположить еще, что и попытки выйти за рамки клиники, попытки, превращающие психоанализ в миф и утопию, также являются вполне сознательными. Выходит, что это не ошибки научного поиска, не заблуждения исследователей (а та­ковыми в некоторых науках являются до 99% поисковых гипотез), но результат сознательной ориентации на посторонние для науч­ного познания цели, порожденные чуждой науке (очевидно, вне- клинической) социокультурной средой. Допущение это, повторяю, Ф. Р. Филатов явно не формулирует, но выводы соответствующие делает вполне явно: для объяснения причин мифологизации пси­хоанализа он просто приводит почти весь известный набор псевдо­научных мотивов личного и социального порядка — от тщеславия до зависти, до простой денежной корысти.

Общая композиция его статьи такова: 3. Фрейд открыл действи­тельно нечто значительное и научное, но дальнейшая судьба психоа­нализа — цепь претенциозных экстраполяций этого «нечто» практи­чески на все сферы человеческого бытия, превратившая психоанализ в утопию, в миф, в идеологию, в спектакль, в ритуал и пр. Если бы психоаналитики ограничивались клинической практикой, ничего по­добного бы не случилось. Но они избрали иной путь. И, соответствен­но, критическая часть статьи Ф. Р. Филатова сводится к повество­ванию о чуждых науке истоках этих деформирующих психоанализ претензий — о «харизме самого Фрейда», о его нетерпимости, о ми­фотворчестве Стефана Цвейга, о происках левых и правых идеологий, использующих фрейдизм, и пр., и пр. При чтении, правда, возникает чувство, что статья в этой своей части написана с явным «обвинитель­ным уклоном» и реальная ситуация в психоанализе не совсем тако­ва... Но дело сделано. Реконструкция допущений, на которые опира­ется автор текста, дело спорное, а обличительное слово уже сказано, и всяческое возражение выглядит всего лишь как оправдание. Более того, теперь уже из предложенного в статье списка деформаций на­учных оснований психоанализа само собой вытекает, что сегодня-то различить утопию и науку в психоанализе (то есть различить клинику и внеклиническое использование психоанализа) может, так сказать,

245

каждый честный ученый. И потому весьма и весьма впечатляюще зву­чит обращенный к современным психоаналитикам риторический, по суш, вопрос Ф. Р. Филатова о перспективах психоанализа: «Итак, чем становится психоанализ, возникший как одна из крупнейших научных революций начала прошлого века, в сегодняшнем “обще­стве зрелищ”? И какова роль психоаналитиков во всеобщем процессе “необъятного нагромождения спектаклей” и симулякров?»⁵ А далее Ф. Р. Филатов поясняет (в соответствии с общей композицией своих рассуждений): «Это вопрос нравственный, требующий от психоанали­тиков постоянного рефлексивного усилия, постоянного осмысления собственной позиции и социальной роли»⁶. Не методологический, заметим, вопрос — нравственный и социальный. Ведь возможность методологического различения науки и ненауки в психоанализе про­блемой теперь как бы и не является, все дело лишь в том, желают пси­хоаналитики различать науку и ненауку или не желают.

Вообще говоря, сама возможность использования Ф. Р. Филато­вым такого мыслительного хода применительно к психоанализу не случайна для психоанализа. Будучи наукой прикладной по самой своей сути, психоанализ постоянно рискует оказаться в полном под­чинении у своих прагматических (в основном терапевтических) це­лей и задач. А в свете этих целей важны не методы формирования знания, не соответствие методологическим нормам научности, и даже не сама научность, но практическая эффективность. И ориен­тация рефлексии над психоанализом на эту эффективность ведет к отказу от обращения к методологическому опыту научного познания в его рамках. Не методологические оценки в этом случае являются основанием демаркации научного и ненаучного в психоаналити­ческом исследовании, а выбор «правильного» внешнего контекста. Иными словами, внутренние критерии и оценки научности психо­анализа как бы переносятся во внешний социокультурный контекст и «переподчиняются» вполне прагматическим целям. Так что вся методологическая проблематика психоанализа, в конечном счете, сводится к социокультурному или даже «нравственному» вопросу о желании или нежелании применять эти критерии. Подобные ходы — вообще особенность рефлексии над прикладной наукой. Но если все же — над наукой, то уж во всяком случае апелляция к методологии не должна смешиваться с задачами погружения психоанализа в тот или иной социокультурный контекст с его прагматикой.

⁵ Филатов Ф. Р. Классический психоанализ сегодня: превратности метода и «ло­

вушки метаязыка» // Психоаналитический вестник. 2006. N9 15. С. 231.

⁶ Там же.