Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Жизненный мир поликультурного Петербурга rtf.rtf
Скачиваний:
2
Добавлен:
01.04.2025
Размер:
4 Мб
Скачать
☆

О.А. Янутш

(Санкт-Петербург)

Речевая культура петербурга: генезис и современность

В последние десять-пятнадцать лет активно обсуждается проблема кризиса культуры речи в Петербурге. В качестве основного доказательства, чаще всего, приводят частое использование жаргонов и сленга в средствах массовой информации, которые раньше всегда были образцами правильной речи, возросшее употребление ненормативных экспрессивных средств и большое количество иностранных заимствований. Язык же политической элиты и современной литературы давно уже перестал быть хранителем “высокого” стиля. Такое положение дел в культурной столице кажется беспрецедентным и потому особенно тяжело переживается как кризис культуры в целом. Но действительно ли Петербург всегда был носителем строгих правил в отношении своего языка, справедливо ли считать собственно петербургским язык, четко дифференцированный по стилям в зависимости от сферы применения его конкретных форм?

Язык Петербурга начала XVIII века – столь же уникальное явление в языковой культуре России, как и сам Петербург в культуре городской. Вероятно, можно выделить две наиболее значимые линии в формировании языка Петербурга: первая, характерная для формирования городской речи вообще, связана с географическими и социальными особенностями строительства и обеспечения жизнедеятельности города. Известно, что для этого требовалось огромное количество людей, которых зазывали и привозили из самых разных регионов России. В результате, в новой столице сосуществовали самые разные наречия, говоры, диалекты, речения, различия в которых часто затрудняли взаимопонимание. Постепенно, но неизбежно и необходимо, они модифицировались в единое целое, в некий усредненный городской язык227. Их разнообразие и примерно одинаковое значение в общей языковой картине периода строительства Петербурга усиливались отсутствием прежде на этой территории постоянных поселений, а значит и сложившейся речевой традиции.

Определяющую же роль в “изобретении” особого языка как неотъемлемой части культуры Петербурга, вероятно, все же сыграла вторая линия – западническая политика Петра I и воздействие языков иностранных. Именно их сильное влияние на структурный и лексико-фразеологический состав столичного языка XVIII века резко отличали язык Петербурга от языка любого другого крупного города России. Большое значение имела не столько конкретная заимствовавшаяся лексика, сколько заложенные в европейских языках и чуждые еще для России принципы рациональности и приоритета науки над религией.

Одним из наиболее богатых путей трансляции европейских ценностей стали переводы научных и технических трудов западноевропейских мыслителей. Эти работы выступали как образцы, к которым следовало стремиться, а значит, особое внимание уделялось не только содержанию, но и тому, как они были написаны, то есть особенностям построения речевых конструкций в целом. Как отмечал В.В. Виноградов “Усиленная переводческая деятельность петровской эпохи … вела к сближению конструктивных форм русского языка с системами западноевропейских языков”228. Приобщение к европейскому языку не могло проходить без приобщения к европейскому стилю мышления, сильно отличавшемуся от русского, обусловленного византийской традицией. Лучше всего это проявилось в сфере деловых, политических, отношений – из стиля переписки исчезают выражения челобитья, восточные формулы гиперболических уподоблений, экспрессия жалкого самоунижения. Если ранние письма Алексея Петру I начинались формулой “Государю моему батюшку, царю Петру Алексеевичу сынишка твой, Алешка, благословения прося и челом бьет”, то уже к 10-м гг. XVIII века на ее место пришло обращение “Милостивейший государь батюшко!” и подпись “всепокорнейший сын и слуга твой Алексей”229.

Другим следствием стремления сблизиться с Европой явилась реформа азбуки, приблизившая ее начертание к латинице. Это уже само по себе интересно как стремление формально закрепить в языке внутренние изменения культуры в целом. Введение этой светской письменности привело к углублению резкого расхождения между церковным языком и светским: “Церковно-славянская графика низводилась на роль иероглифического языка религиозного культа. Это снимало с литературной семантики покров “священного писания”, предоставляло большие возможности сдвигов в сфере литературного языка, открывало более широкую дорогу литературному языку к стилям национально-бытового просторечия и к усвоению форм западноевропейского мышления”230.

Европейские языки легче и проще всего могли развиваться в официальном, публицистическом и общественно-деловом стилях литературной речи. Однако стилистическое расслоение в этой области языка (промежуточной между жанрами церковной речи и бытового просторечия) было очень сложно и разнообразно. Вероятно, можно считать, что приемы смешения просторечия, варваризмов, галлицизмов и торжественных славянизмов были вполне приемлемой особенностью русского литературного языка первой трети XVIII века. Необходимость (или неизбежность?) этого процесса объясняется, вероятно, несколькими причинами. Во-первых, большое количество новой знати, вышедшей из низших слоев общества, негласный приоритет служилого сословия над духовенством утвердили просторечие и официально-деловой стиль в качестве средней нормы литературности. Во-вторых, подобное снижение стиля речи правящей элиты и двора усиливалось также вливанием эмоционально-насыщенного потока западноевропейской галантной фразеологии: “сборники произведений вольной поэзии” (фривольной эпиграммы, весьма популярной в начале XVIII века во Франции) неоднократно переиздавались и были хорошо известны в России231. И, наконец, в-третьих, бóльшая часть заимствованной иностранной терминологии не переводилась и использовалась практически без понимания внутренней формы конкретных слов. Возможно, это было уместно в административных, военных и морских делах, но никак не могло удовлетворить требованиям общественного, делового или бытового общения.

На речевой норме повседневной жизни Петербурга не могло не отразиться также и воздействие восточных культур – в городе существовали целые кварталы армян, персов, татар, турок, китайцев, индусов232.

Специфика языка, таким образом, была обусловлена особенностями самого города – базовой площадки петровских реформ, ломкой старых стереотипов сознания и формированием свободного мышления, определяющегося не богатством или происхождением, а исключительно собственными заслугами. Это свободное мышление потребовало и нового речевого выражения, нового языка, сочетавшего традиции России с передовыми достижениями науки и техники европейских стран; не тормозящего установление общественно-деловых и политических контактов, так необходимых молодому городу, лишними напыщенными и искусственными речевыми оборотами.

Таким образом, изначальный, первичный язык Санкт-Петербурга – уникальное явление русской культуры. Его отличает практически полное смешение стилей и диалектов как норма литературной речи, переход от экспрессивных, эмоциональных формул общения к по-деловому кратким и четким терминам. Из языка культа и традиций, из знака почитания и преклонения он стал, в духе петровских реформ, наиболее рационалистическим, удобным и быстрым средством решения насущных проблем для всех слоев общества новой столицы.

Более того, представляется возможным утверждать, что появившийся язык выступал в качестве действенной интегрирующей силы, объединившей социально и национально дифференцированное население города в органическое целое, что, несомненно, оказалось крайне важной опорой для новорожденного Петербурга в процессе его становления и превращения в столицу Российской империи.

Однако уже во второй четверти XVIII века наметились тенденции к реставрации церковно-книжной традиции и, соответственно, разграничению “верха” и “низа” в языке. Венцом этого процесса, вероятно, можно считать теорию “трех штилей” М.В. Ломоносова, закрепившего строгое разделение стилей и применение лексики того или иного уровня исключительно в соответствующих ситуациях, сохранявшееся вплоть до конца XIX века. Иностранные языки во второй половине XVIII века также перестают играть роль обновляющего активного начала в языке, превращаясь во внешние знаки: французский язык – в форму сословного отличия дворян, а немецкий – чиновников и ремесленников233.

Современное состояние Петербурга во многом близко именно ситуации начала XVIII века, и это, безусловно, находит свое отражение, прежде всего, в языке. С изменением внутренней и внешней политики в конце 80х – начале 90-х годов, город должен был заново найти свое место, заново выстроить себя в контексте новой реальности. Элита начинает формироваться инициативными, сильными людьми из разных слоев общества, происходит значительная миграция из деревенской местности в город, и, конечно, восстанавливаются международные культурные связи, с помощью которых оживляются заложенные когда-то в язык Петербурга принципы свободы и рациональности (с экспериментаторством, как его неотъемлемой составной частью). Возможно именно поэтому, в современном петербургском языке присутствуют все те отличительные особенности, которые выделяли его из ряда других городских говоров уже в XVIII веке.

Вероятно, можно утверждать, что напряжение, создаваемое в языке равноправным сосуществованием русских и европейских начал, разных по стилю и степени эмоциональности, как в петровские времена, так и в начале XXI века является своего рода конденсатором энергии, необходимой для дальнейшего развития. Также как хаос необходимо предшествует новому порядку, так и изменение устоявшихся конструкций языка необходимо для его дальнейшего обновленного реконструирования.