Вариант 9

Дом у них был старый, длинный, в два этажа, с гербом на фронтоне, с толстыми, массивными стенами, с глубокими окош­ками и длинными простенками.

В доме тянулась бесконечная анфилада обитых штофом комнат; темные, тяжелые резные шкафы со старым фарфором и серебром, как саркофаги, стояли по стенам с тяжелыми же ди­ванами и стульями рококо, богатыми, но жесткими, без ком­форта. Швейцар походил на Нептуна; лакеи пожилые и мол­чаливые, женщины в темных платьях и чепцах. Экипаж вы­сокий, с шелковой бахромой, лошади старые, породистые, с длинными шеями и спинами, с пожелтевшими от старости гу­бами, при езде крупно кивающие головой.

Комната Софьи смотрела несколько веселее прочих, особен­но когда присутствовала в ней сама хозяйка: там были цветы, ноты, множество современных безделок.

Еще бы немного побольше свободы, беспорядка, света и шума − тогда это был бы свежий, веселый и розовый приют, где бы можно замечтаться, зачитаться, заиграться и, пожалуй, залюбиться.

Но цветы стояли в тяжелых старинных вазах, точно надгроб­ных урнах, горка массивного старого серебра придавала еще больше античности комнате. Да и тетки не могли видеть беспо­рядка: чуть цветы раскинутся в вазе прихотливо, входила Анна Васильевна, звонила девушку в чепце и приказывала собрать их в симметрию.

(И. Гончаров)

Вариант 10

Губернский город Бобров ни в чем не отставал от других гу­бернских городов нашей России; по отдаленности своей от обе­их столиц он даже сохранил в себе несколько более патриар­хальной простоты нравов, столь справедливо восхищающей противников всяких нововведений. Все в городе Боброве было основано на чистейшей любви. Каждый почти знал за своим соседом грешки, но никому и в голову не приходило обличать их даже намеком. Все граждане были пропитаны сознанием сла­бости человеческой природы и той неопровержимой аксиомой, что «ведь свет не пересоздашь, а следовательно, и толковать об этом нечего». Физиономия города Боброва была тоже из самых обыкновенных. В нем, как и повсюду, можно было найти при­сутственные места, окрашенные охрой, губернский дом с ве­нецианскими окнами и балконом, клуб, где по субботам играли в карты, а по четвергам танцевали; кафедральный собор с про­тодиаконом, изумлявшим все православие своими легкими; две каланчи, откуда обиженные от природы солдаты пожарной ко­манды видели всегда весьма зорко, где не горело, и, напротив, как-то не замечали, где пожар; заведение, куда взъерошенные и небритые чиновники, со спинами, вечно запачканными в бе­лом, каждое первое число являлись менять благородный металл на согревающие жидкости. Словом, все было как и следует в благоустроенном городе...

(Н.А. Плещеев)

Вариант 11

Ночь была августовская, звездная, но темная. Оттого, что раньше я никогда в жизни не находился при такой исключитель­ной обстановке, в какую попал случайно теперь, эта звездная ночь казалась мне глухой, неприветливой и темнее, чем она была на самом деле. Я был на линии железной дороги, которая еще только строилась. Высокая, наполовину готовая насыпь, кучи песку, глины и щебня, бараки, ямы, разбросанные кое-где тач­ки, плоские возвышения над землянками, в которых жили ра­бочие, − весь этот ералаш, выкрашенный потемками в один цвет, придавал земле какую-то странную, дикую физиономию, напо­минавшую о временах хаоса. Во всем, что лежало передо мной, было до того мало порядка, что среди безобразно изрытой, ни на что не похожей земли как-то странно было видеть силуэты людей и стройные телеграфные столбы; те и другие портили ансамбль картины и казались не от мира сего. Было тихо, и только слышалось, как над нашими головами, где-то очень вы­соко, телеграф гудел свою скучную песню.

Мы взобрались на насыпь и с ее высоты взглянули на зем­лю. В саженях пятидесяти от нас, там, где ухабы, ямы и кучи сливались всплошную с ночной мглой, мигал тусклый огонек. За ним светился другой огонь, за этим третий, потом, отступя шагов сто, светились рядом два красных глаза − вероятно, окна какого-нибудь барака, и длинный ряд таких огней, становясь все гуще и тусклее, тянулся по линии до самого горизонта, потом полукругом поворачивал влево и исчезал в далекой мгле. Огни были неподвижны. В них, в ночной тишине и в унылой песне телеграфа чувствовалось что-то общее. Казалось, какая-то важная тайна была зарыта под насыпью, и о ней знали только огни, ночь и проволоки...

(А.П. Чехов)