2 См., например, т. S e 1 1 I n, Culture Conflict and Crime, 1938, p. 20—21.

логия должна в широком аспекте рассматривать все формы антисо­циального поведения, все виды деятельности, вредной для обще­ства. Мы понимаем это таким образом, что антисоциальное поведение представляет собой по существу все виды деятельности, противоре­чащей определенным общественным интересам. Что представляют собой эти общественные интересы? Какие из них существенны настолько, чтобы оправдать интерес социолога, служить достойным объектом преступных посягательств? Что именно должно рассмат­риваться в качестве посягательства на них, в особенности там, где, как это часто случается в нашем сложном и разобщенном обществе, эти интересы сами находятся в противоречии друг с другом? Пред­ложенная Роско Паундом классификация общественных интересов, обслуживаемых законом, ценна для построения юридических норм, однако она не решает проблем, стоящих перед теми социологами, которые стремятся отойти от юридических стандартов в своих поисках всевозможных видов антисоциального поведения.

Какой бы желательной ни представлялась концепция общест­венно-вредного поведения для выработки общего правила или абстрактного определения, она все же не определяет, что же именно является вредным. Она не устанавливает стандарта. Она не разли­чает отдельные случаи, а просто приглашает исследователя приме­нить его субъективную систему оценок. До тех пор, пока понятие антисоциального поведения не будет структурно воплощено в ясно различимые критерии или нормы — как это имеет ныне место в правовой системе,— оно бесполезно для целей научного исследо­вания и даже для самого элементарного эмпиризма. Эмансипирован­ный криминолог заводит себя своими рассуждениями в тупик: решив, что изучать осужденных преступников бесполезно, поскольку это искусственно созданная категория, хотя их принадлежность к общей группе можно с достаточной точностью установить, он дол­жен теперь прийти к заключению, что ввиду отсутствия стандартов, необходимых для определения антисоциальности, хотя именно ее он считает реальной научной категорией, ее место в системе и харак­терные черты не поддаются установлению. Не умея определить антисоциальное поведение в какой-либо пригодной для научного исследования форме, криминолог может впасть в дальнейшее заблуж­дение, считая, что в этой не получившей определения категории имеются абсолютность и неизменность, отсутствующие в законе. Социологу не следует забывать о том, что все стандарты, в соответ­ствии с которыми устанавливаются социальные нормы, являются относительными, непостоянными, меняющимися, а также о том, что эти стандарты — во всяком случае это относится к праву — не воз­никают на случайной или искусственной основе 1.

1 Примером подобного рода расширения концепции преступника служит проявляющаяся среди некоторых антропологов склонность приравнивать пре­ступление к нарушению табу. См. В. Malinowski, Crime and Custom

11

Некоторые криминологи, придерживающиеся иной точки зре­ния, считают, что должны подвергаться исследованию «нормы поведения», а не преступление или антисоциальное поведение J. Ощущается бесспорная необходимость в исследовании общих норм поведения и их нарушений. Желательно было бы выделить различ­ные виды таких норм, установить их связь между собой, осознать общие черты и различия, существующие как между самими нормами, так и их источниками, методами осуществления контроля за их исполнением и последствиями их применения. Выяснение пред­мета этой области социального контроля находится в прискорбно примитивном состоянии. Было бы важно выделить лиц, принадле­жащих к определенным категориям нарушителей, а затем выяснить, какие побудительные мотивы приводят к соблюдению этих норм или их нарушению. В той мере, в какой это возможно, было бы желательно установить, каким образом указанные мотивы способны обеспечивать соблюдение различного вида норм поведения, в какой мере они могут совпадать друг с другом и укреплять эти нормы либо вступать с ними в конфликт и ослаблять их эффективность.

Мы согласны с тем, что очень важно изучать нормы поведения и случаи их нарушения. Мы согласны в особенности с тем, что, если мы хотим развивать науку о человеческом поведении, необходимо проводить тщательные исследования с целью установить, какого рода психологические переменные или переменные, характеризую­щие окружающую обстановку, этиологически связаны с неподчине­нием этим нормам. Однако важность более общего предмета социаль­ного контроля, или «этиологии», не означает, что более специфиче­ское исследование нарушителя закона лишено значения. В самом деле, развитие в области социального контроля, по-видимому, идет в значительной степени в направлении изучения и анализа более специфических типов неподчинения особым, специализированным стандартам. Мы узнаем гораздо больше, если попытаемся установить, почему некоторые индивидуумы обдуманно и предумышленно лишают жизни других людей, почему одни завладевают чужим имуществом путем насилия, а другие — путем обмана, а не начнем сразу же оты­скивать универсальную формулу, охватывающую все виды поведе­ния, противоречащего социальным интересам. Такое более широкое познание норм поведения, по-видимому, может быть достигнуто в результате индукции, с неизбежно свойственными ей очень общи-

in Savage Society, 1936, а также «A New Instrument for the Study of Law-Espe-cially Primitive», Yall Law Journal, 51, 1237, 1944; Ср.: W. S e a g 1 e, Primitive Law and Professor Malinowski, American Anthropologist, 39, 275, 1937, а также The Quest for Law, 1941; K- L 1 e w e 1 1 у n and E. A. H о e b e 1, The Cheyenne Way, 1941; E. A. H о e b e 1, Law and Anthropology, Virginia Law Review, 32, 835, 1946.

1 Se 1 1 i n, op. cit., p. 25 ff. ми понятиями, от данных, полученных в ходе изучения конкретных видов нарушений. Вместе с тем наша более специфическая информа­ция о факторах, лежащих в основе нарушений точно определенных норм, принесет больше пользы для развития технологии социаль­ного контроля. Если в связи с меняющимися требованиями динами­чески развивающегося общества возникает нужда в изменении пра­вовых стандартов, социолог может так же, как это делают юристы, выступить в поддержку необходимых реформ в области законодатель­ства, а не исходить из того, что с позиций социологии неодобряемое им поведение уже является преступным, независимо от законода­тельного, политического или судебного вмешательства.

III

Другое все расширяющееся и обладающее особой притягатель­ной силой движение, имеющее целью революционизировать концеп­ции преступления и преступника, развивается в связи с модной в настоящее время теорией преступности людей в белых воротнич­ках. Среди тех, кто утверждает, что криминолог должен изучать антисоциальное поведение, а не нарушения закона, представители этого движения образуют, по сути дела, особую школу. Главным тезисом, выдвигаемым этой группой, является, по-видимому, тезис о том, что те, кто входит в категорию осужденных,— это лишь наши «мелкие» преступники, те немногие, кто совершил против общества незначительные по своим масштабам проступки, люди, у которых возникли осложнения с полицией и судом вследствие их невежества и глупости. Важные преступники, те, кто безнаказанно причиняет непоправимый ущерб обществу, ловко обходит машину юстиции, либо оставаясь «технически» в рамках закона, либо пуская в ход свои знания и изобретательность, финансовое могущество или поли­тические связи.

Обращаясь к вопросу об определении преступника в белом ворот­ничке, мы обнаруживаем в этой области поразительное разноречие даже у одних и тех же авторов и видим, что эти определения не отли­чаются четкостью и носят доктринерский и ругательный характер. Когда профессор Сатерленд пустил в ход этот термин, он применялся в отношении тех представителей высшего социально-экономиче­ского класса, которые преступают уголовный закон обычно путем нарушения доверия в ходе обычной деловой активности г. Это первоначальное значение термина соответствует правовым представ­лениям о преступлении и, кроме того, привлекает внимание к зна­чительной и трудной проблеме обеспечения исполнения закона в отношении преступлений, связанных с деловой активностью,

1 E.H.Sutherland, Crime and Business, The Annals of the American Academy of Political and Social Science, 217, 112, 1941.

особенно в случае, когда соответствующие нарушения объявлены преступлениями. После этого плодотворного начала значение тер­мина расширилось и он утратил всякую определенность, выиграв в привлекательности. Мы узнаем, что преступником в белом ворот­ничке может оказаться учтивый и хитрый крупный коммерсант либо «разбойничий барон», что существование такого рода преступ­ности легко может быть установлено «в случайном разговоре с пред­ставителем того или иного рода деятельности, если спросить его: «какие жульнические приемы применяются в вашей области?»1

Неясность возрастает, когда мы узнаем от другого поборника этой концепции, что «существует несколько фаз преступности людей в белых воротничках, затрагивающих жизнь рядового человека почти повседневно», что «значительное большинство таких преступников действует в пределах буквы и духа закона» и что, «короче говоря, алчность, а не нужда лежит в основе преступности людей в белых воротничках» 2. По-видимому, преступник может соблюдать законы, но быть алчным; специфические качества совер­шаемых им преступлений далеко не ясны.

В более позднем определении рассматриваемых преступлений профессор Сатерленд исходит из иных позиций, квалифицируя их как «юридическое определение действия в качестве социально-вред­ного и юридическое указание на полагающееся за него взыскание» 3. Он считает здесь, что значение этого понятия слишком узко, если ограничить его лишь случаями нарушения уголовного закона; он включает в него, слегка изменив формулировку, поведение, нару­шающее нормы любого закона — уголовного или гражданского — в случае, если оно «социально вредно».

В свете этих определений особое значение приобретает норма­тивная сторона вопроса. Кого следует считать преступником в белом воротничке? Является ли таким преступником коммерсант, который из жадности, в интересах своего дела или в целях конкуренции нарушит доверие покупателя, расхваливая свои товары больше, чем они того заслуживают, назначая за них несоразмерную цену либо используя обычные средства рекламы? Является ли им чело­век, который, чтобы не допустить повышения заработной платы, нарушает доверие своих служащих, не разрешая создания проф­союза на своем предприятии или заключения коллективного дого­вора, и которого Бюро по трудовым отношениям признало винов­ным в недобросовестности в отношениях с работающими у него людьми? Является ли им служащий в белом воротничке, который

1 Е. Н. Sutherland, White-Collar Criminality, American Socio­ logical Review, 5, 1, 1940.

2 H.E.Barnes and N. К. Т e e I e r s, New Horizons in Criminology, 1943, p. 42—43.

3 E. H. Sutherland, Is «White-Collar Crime» Crime?, American Sociological Review, 10, 132, 1945. 5 Социология преступности

обманывает доверие нанимателя, неудовлетворительно выполняя порученную ему работу или участвуя в забастовке солидарности или в таком же бойкоте? Или в качестве такого преступника выступает торговец, нарушающий правила этики тем, что сбивает цены на товары, продаваемые его коллегами по торговле? Как правило, действия такого рода не нарушают уголовный закон. Каждое из них каким-либо образом нарушает доверие и совершается по моти­вам, которые криминолог по той или иной причине может (или не может) порицать. Все они не выходят за рамки обычной деловой практики. Тщетно было бы отыскивать критерий для определения преступности людей в белых воротничках. Это — поведение лица, которое носит белый воротничок и в рамках своих профессиональ­ных занятий совершает действия, порицаемые данным криминоло­гом. Этот термин может служить целям пропаганды. Однако что дает он для эмпирического исследования или объективного описа­ния?

Если криминология хочет когда-либо стать наукой или хранили­щем более или менее точной описательной информации, она не может мириться с такой неопределенной и изменчивой номенклатурой. Особую опасность таит в себе употребление термина «преступник в белом воротничке», поскольку это может породить буйное разраста­ние индивидуальных систем частных оценок в области [экономи­ческой этики], где среди самих криминологов и других существуют значительные расхождения в оценках. Бунтовщик может с беско­нечным наслаждением клеймить как величайших преступников всех, кого пожелает; можно представить себе некоторых экспертов, которые таким образом причислят к категории преступников любого преуспевающего бизнесмена; реакционер или консерватор, благо­душно взирая на профессиональную практику в мире бизнеса, может прийти к выводу, что все устроено наилучшим образом в этом луч­шем из миров. Результатом этого может явиться тонкая индокрина-ция или катарсис, достигаемые посредством бортовых залпов по «существующей системе». Это не криминология. Это не социальная наука. Термины «недобросовестность», «правонарушение», «дискри­минация», «вред для общества» и другие термины такого рода, приме­няемые криминологами — сторонниками теории преступности людей в белых воротничках, сами по себе не дают возможности отличить преступника от непреступника. До тех пор, пока эти термины не будут уточнены настолько, чтобы ими можно было обозначать определенные специфические действия, они останутся всего лишь эпитетами.

Неопределенные, многозначные концепции преступления — это роковой порок как правовой системы, так и системы социологии, стре­мящейся сохранить объективность. Они дают возможность судье, администратору, а быть может, и социологу легко и свободно, по своему полному усмотрению причислять к категории преступников любое лицо или класс, если они сочтут его нечестивым. Это никак —

ни политически, ни социологически — не может содействовать дости­жению желаемой цели х.

Провозглашая такую систему отправления правосудия, при кото­рой может быть объявлен преступником человек, не совершивший преступления, более или менее точно определенного статутным или прецедентным правом, эти теории не только бесполезны, они опасны с политической, экономической и социальной точек зрения. Для того чтобы описать преступление, социолог, подобно юристу-законодателю, должен сделать нечто большее, чем просто заклеймить в абстрактной форме неправильное поведение. Избегая определений, имеющих своей основой образ мыслей или социальный вред, он должен установить, какого рода отклонения в поведении, в каком именно направлении и в какой степени должны рассматриваться в качестве преступных. Как раз это и есть то самое, что пытается сделать сегодня уголовный кодекс, хотя, конечно, далеко не совер­шенным образом — гораздо медленнее и консервативнее, чем нам хотелось бы; это характерно как для правовых, так и для других социальных установлений. Однако закон определил поведение, являющееся преступным, с гораздо большей ясностью и точностью, чем это обещают сделать наши криминологи антилегалистского направления; более того, закон содействовал стабильности, безопас­ности и надежности юстиции благодаря своей точности, своим так называемым техническим деталям и своей сдержанности в подходе к предлагаемым изменениям.

IV

Рассмотрев новаторские социологические концепции в области определения понятий «преступления» и «преступника», изложим теперь юридическую точку зрения по этому вопросу. Преступни­ками являются только лица, признанные таковыми по суду. Пре-

1 В области делинквентности несовершеннолетних мы уже можем наблю­дать зло, проистекающее из подобного рода вольных определений, предлагае­мых прикладной социологией. На основе широкого законодательного опреде­ления делинквентности во многих странах стало обычной практикой рассма­тривать в качестве делинквента любого ребенка, которого считают антисо­циальным или «трудным». Вместо того чтобы требовать здравых, последова­тельных доказательств конкретного поведения, заслуживающего осуждения, суд может нацепить ребенку одиозный ярлык делинквента, основываясь на оценках и рекомендациях перегруженного работой, плохо подготовленного обследователя, направляющего судье данные, основанные на слухах, почерп­нутых из болтовни соседей, и на личной предубежденности. Таким путем эти хваленые «социализированные суды» сами подчас становятся источником делинквентности и кладут начало преступной карьере, зачисляя человека, чья виновность не доказана, в разряд закоренелых преступников, основываясь на административном определении того, что они смутно представляют себе под именем антисоциального поведения. См. введение Роско Паунда к работе Р. V. Young, Social Treatment in Probation and Delinquency, 1937; см. также: P. W. Т a p p a n, Delinquent Girls in Court, 1947, а также «Treatment Without Trail», Social Forces, 24, 306, 1946.

5* ступление — это умышленное деяние, нарушающее нормы уголов­ного права (статутного или прецедентного), совершенное при отсут­ствии обстоятельств, освобождающих от ответственности или нака­зания, и объявляемое государством преступным в качестве фелонии или мисдиминора J. Изучая преступника, нельзя основываться на предположении о том, что лица, находящиеся под арестом, привле­ченные к суду или подвергшиеся уголовному преследованию, явля­ются преступниками, если они сверх этого в установленном порядке не признаны виновными в совершении конкретного преступления2 . Еще с меньшим основанием, чем подозреваемые, но не признанные виновными, могут считаться преступниками те, кто вообще не нару­шил закона. Преступники — только те, кто отнесен к этой катего­рии на основе ясного материального и тщательно разработанного процессуального права, подобного тому, которое применяется в наших судах. Лица, не признанные виновными по суду, которые могут интересовать криминолога, представляют собой важную, но не определенную группу лиц; качества, определяющие их специ­фическую принадлежность, не поддаются установлению. Социологи могут стремиться к тому, чтобы, как это делают юристы, усовершен­ствовать способы более полного и точного определения преступни­ков, однако бессмысленно просто так нападать на механизм юсти­ции, которая представляет собой — и это в значительной степени неизбежно — не совсем точный и эффективно действующий меха­низм.

Данное здесь определение преступного поведения хорошо под­ходит к социологическому определению социального контроля. Здесь мы находим нормы поведения, сравнимые с нормами морали, однако значительно более отчетливые, точные и детализированные путем их закрепления в статутном и прецедентном праве. Учрежде­ния, осуществляющие этот контроль, подобно самим нормам, носят более формальный характер, чем при иных видах контроля: сред­ствами, орудиями исполнения закона, являются главным образом полиция, лица, возбуждающие и осуществляющие уголовное пре­следование, судьи, присяжные и поддержка со стороны обществен­ного мнения. В качестве санкций закон располагает точно перечис­ленными мерами наказания, установленными государством за нару­шение закона и дополняющими санкции, неформально применяемые обществом к нарушителям норм, которые частично могут совпадать с санкциями закона. Преступление само по себе является всего лишь нарушением законодательных норм, нарушением в рамках

1 Виды преступлений по англо-американской системе уголовного пра­ ва (см. прим. на стр. 46 и 52).— Прим. перев.

2 Нельзя рассматривать подозреваемое, но не осужденное лицо как нару­ шителя закона; признать его таковым значило бы не посчитаться с самыми основными принципами нашей политической и этической философии. Ясно, что в эмпирическом исследовании было бы совершенно неправильно всех подозреваемых или обвиняемых лиц рассматривать в качестве преступников. указанной категории социального контроля; преступником, конеч­но, является лицо, совершившее подобного рода правонарушаю-щий акт.

Много чернил было потрачено в дискуссиях об эффективности сдерживающей силы уголовного закона для достижения целей социального контроля. Эффективность уголовного закона не может быть продемонстрирована путем приведения точных, поддающихся измерению данных, точно так же как нельзя убедительно продемон­стрировать эффективность норм морали 1. Ясно, что степень успеш­ности осуществления контроля — правового или морального — меняется в зависимости от характера самой нормы, средств ее испол­нения, лиц, служащих объектом контроля, времени, места и преду­смотренных санкций. Об эффективности правового контроля иногда трудно судить в связи с тем, что в результате частого совпадения преступлений (в особенности преступлений mala in se) с наруше­ниями требований моральных стандартов нормы и санкции закона и морали могут действовать совместно, чтобы обеспечить соответ­ствующее поведение. Более того, само по себе нарушение нормы является не доказательством общей непригодности системы социаль­ного контроля, а указанием на его необходимость. Следовательно, совершение краж и убийств не означает, что закон неэффективен, ибо никто не может сказать, насколько часто совершались бы такие преступления, если бы закон и карательные санкции отсутствовали вовсе. Когда подобные деяния не имеют места, никто не в состоя­нии оценить относительную эффективность предупредительной роли закона и правил морали. Когда же эти деяния совершаются, то как по отдельному делу, так и в целом невозможно установить, в какой мере в этом повинны недостатки правовой и моральной систем. Нет сомнения, что в обществе человек соотносит свое пове­дение с требованиями закона. Жизнь «вне закона» обладает качест­вами, независимыми от качеств жизни вне принятых правил, амо­ральной, греховной. Холмс показал, что «человек, плохой с точки зрения закона»—тот, кого мы называем преступником, частично мотивируется неуважением к закону или по меньшей мере его недостаточно сдерживают запреты закона.

Наблюдения над самими собою и объективный анализ уголов­ных дел заставляют нас признать как аксиому, что нормы уголов­ного закона и предусмотренные им санкции являются мерами, обеспе­чивающими в определенной степени эффективный контроль над человеческим поведением; что осуществлению этого контроля спо­собствуют моральные, основанные на обычае и традиционные нормы; и что эффективность норм контроля — величина не постоян­ная. Из изучения процесса урбанизации, по-видимому, можно сде­лать вывод, что в современном обществе по мере ослабления действия