Начало рефлексии — восприятие человеком своей внешности

Восприятие собственного зеркального отражения явля­ется, по всей вероятности, начальным моментом и исходной основой общения человека с собой. Живо и точно схвачено это явление римским поэтом Пентадием:

Тот, чей отец был поток, любовался водами

мальчик,

И потоки любил — тот, чей отец был поток.

Видит себя самого, отца увидеть мечтая,

В ясном зеркальном ручье видит себя самого.

Человеческая рефлексия предстает в этих стихах как бы в чистом виде, раскрываясь в чувственно-по­знавательном поведении мальчика перед своеобразным зеркалом. Каждый человек, смотрящийся в зеркало, стремится увидеть себя, свой образ, скорректиро­вать его, изменить или «поправить» свою внеш­ность. Как это сделать, украситься, например, цвет­ными перьями или яркими пятнами глины, пли подоб­рать соответствующий костюм, изменить выражение лица и т. д.? И для дикаря, и для современного человека «смотрение в зеркало» — это начало пере­хода «пассивной» составляющей рефлексии — вос­приятия самого себя — в активную ее фазу, создание образа «Я», соотнесение его с теми представлениями, впечатлениями, что были раньше, и, самое главное, переход к активным действиям «самосовершенство­вания», затрагивающим пока только внешность. Не случайно эта «магическая» функция зеркала сохра­няется на протяжении веков, и нет признаков того, что она ослабнет в будущем.

Особенно большой бывает тяга к зеркалу в юно­сти, когда внешность выходит на один из первых планов, оказываясь весьма важным показателем ка­честв личности. Старшеклассники проводят долгие часы перед зеркалом, уделяют большое внимание нарядам, чрезвычайно тревожно оценивают свою внеш­ность, стремятся сделать ее как можно привлекатель­нее. Броские наряды, яркие детали, экстравагантные формы и прочие ухищрения туалета — все это не что иное, как демонстрация внешности, стремление полу­чить подтверждение о том, что здесь все в порядке.

У ребенка после рождения и до четырехмесячного возраста какой-либо реакции на зеркало не наблюда­ется. С четвертого месяца жизни он начинает обра­щать внимание на свое зеркальное отражение и по­степенно узнавать в нем себя и своих родителей, улы­баться им.

Психолог В. С. Мухина так описывает поведение ребенка в раннем возрасте (год и девять месяцев), впервые увидевшего себя в зеркале. Заметив собст­венное изображение, ребенок показывает пальцем в зеркало и радостно восклицает: «Вотин я». Затем указывает пальцем на себя: «Вотин я». Подведя мать к зеркалу, он указывает уже на ее отражение: «Вот мама!», потом на мать: «Вот мама!» И так много раз. Игра с зеркалом продолжалась в течение несколь­ких месяцев. Довольно интересен здесь тот факт, что предпочтение отдается все-таки живому родителю, а не его отражению. Следовательно, в возникшей перед ребенком совершенно новой задаче — отличить изображение от живого объекта внимания — психо­логических трудностей не содержится. И это естест­венно, потому как живой человек «выдает» большее количество дополнительной информации (запах, лег­кие шорохи, может быть, температурные излучения), которая и позволяет ребенку легко осуществлять правильный выбор. Сам же описанный факт свидетельствует о том, что уже в таком нежном возрасте ребенок пользуется довольно широким спектром раз­личных показателей, признаков, которые без особого труда позволяют ему отличить живой организм от его зеркального двойника.

Взрослый человек сравнительно легко справляется с аналогичной задачей, даже при самых жестких усло­виях эксперимента (купирование шорохов, запахов, температурных излучений), если в качестве оригинала выступает хорошо знакомый человек. В этом возрасте уже другое качество восприятия, другие показатели. Дело в том, что каждое лицо обладает асимметрией, которая в зеркальном отражении будет иметь направ­ление противоположное естественному, поэтому это же лицо в зеркале будет выглядеть необычно, не так как оно воспринимается вне зеркала.

Художники, артисты, кинорежиссеры давно подме­тили эти особенности человеческого лица и нередко используют их в своей работе. Так, С. М. Эйзенштейн считал, что в каждом лице заключена многоликость и при всей этой многоликости—все мы «двулики». Он имел в виду то обстоятельство, что изображения правой и левой половины человеческого лица неоди­наковы и, если смонтировать портреты определенного человека из одних правых или левых половин лица одной и той же фотографии, они будут существенно отличаться друг от друга. Так, «правое лицо» такого человека, состоящее из правых половин, будет выгля­деть старше настоящего возраста оригинала, в большей степени сохранит «физиогномическое звучание настоя­щего лица». «Левое лицо», смонтированное из левых половин, оказывается всегда моложе, меньше сохра­няет индивидуальность истинного образа, бывает менее определенным, обретая некую типичность. Со временем «левое лицо» становится похожим на «пра­вое», как бы догоняет его, тогда как «правое» продол­жает изменяться дальше, и так в течение всей жизни.

Таким образом, внешность, особенно лицо чело­века, его мимика, чутко нами воспринимаются, чаще всего подсознательно, предоставляя весьма важную информацию о человеке. В опытах Готтшальдта об­наружилось в этом плане еще одно очень важное свой­ство нашего восприятия собственного лица. Суть его эк­сперимента заключалась в том, что с помощью специ­ального прибора испытуемый мог проецировать на экран фотографию, произвольно сужая или расширяя изо­бражение, подгоняя его под отражение своего лица, которое он видел в стоявшем перед ним зеркале. Из опы­тов совершенно определенно следовало, что в сознании существует расхождение между истинным и воспри­нимаемым образом. Причем с возрастом оно увеличи­вается. Причина в том, что по мере взросления чело­века формируется внутренний идеальный образ соб­ственного лица. Поэтому факт внесения испытуемыми поправок, искажений в проецируемые изображения и объясняется безотчетным подсознательным стрем­лением подогнать их под свои представления. Итак, наше восприятие самих себя, наша рефлексия уже на этом уровне (восприятие своей внешности) вовсе не пассивна и во многом определяется нашим раз­витием, опытом, нашей субъективностью. Об этом также говорят неодинаковость способов различения человеческого лица и его зеркального отображения, которые используют ребенок и взрослый человек. Первый ориентируется в основном по каким-то «внеш­ним», физическим признакам, свойственным живому объекту. Второй улавливает изменения «структурных» элементов самого лица, поднимаясь уже на более высокий уровень распознавания.

Строго говоря, настоящего своего лица в зеркале человек практически не видит. Готовясь рассматри­вать себя в зеркале, мы невольно принимаем опреде­ленную позу, как бы готовимся увидеть «себя». В ре­зультате у нас меняется выражение лица, теряется его непосредственность и непринужденность. Мы бес­сознательно подстраиваемся под «свой образ». По­этому случайно, непреднамеренно встретив свое изо­бражение в зеркале, мы, как правило, бываем удив­лены незнакомыми нам чертами своего лица. Именно такой случай описан в рассказе А. Моравиа «Трель­яж». Молодой адвокат, рассматривая только что до­ставленное из магазина зеркало, вдруг увидел в нем не привычного себя, а какого-то собственного двой­ника, к которому он испытал сильное чувство анти­патии, как к совершенно незнакомому человеку. К чув­ству антипатии примешивается еще и ощущение ка­кой-то отчужденности. Первой мыслью, которая при­шла ему в голову, когда он увидел свое отражение, было: «...неужели возможно, что этот человек в зеркале действительно Я?» Интересно, что жена героя рассказа очень точно распознала его состояние: «Я пони­маю тебя. В тебе будто бы сидят два человека: один, который обманывает, и другой, который обманут. Так я—с этим вторым, именно его я и люблю». Харак­терно, что герой рассказа рассматривал только что приобретенное зеркало как предмет, а не смотрелся в него. Поэтому он не «готовился» к восприятию в нем собственного облика. В результате то, что он увидел, оказалось для него неожиданным, странным образом расходящимся с привычным, видимо более значительным, представлением о себе, почему и вы­звало чувство недовольства увиденным. Точно такое же недовольство возникает обычно у человека, когда, например, он совершает несвойственный ему посту­пок, характеризующий его с не лучшей стороны.

В этих ситуациях происходит неожиданная встреча человека со своим вторым «Я», которая не всегда может вызывать чувство внутреннего удовлетворения. Зеркало, действительно, время от времени «улавли­вает» изменяющуюся (внешнюю и внутреннюю) со­ставную часть нашего «Я», «шокируя» другую, по­жизненно неизменяемую составляющую нашей лич­ности. Для последней свойственно удивительное по­стоянство внутренней основы мироощущения. В. В. Ве­ресаев так передает это субъективное переживание неизменяющейся составляющей нашего «Я»: «Не знаю, испытывают ли что-нибудь похожее другие, но у меня так: далеко в глубине души в очень темном ее уголке, прячется сознание, что я все тот же мальчик Витя Смидович; а то, что я «писатель», «доктор», что мне скоро шестьдесят лет,— все это только нарочно; не­много поскрести — и осыплется шелуха, выскочит ма­ленький мальчик Витя Смидович».

Этот интересный феномен — наличие в сознании человека как бы двух разных ипостасей,— проявляю­щийся иногда как ощущение раздвоения личности, довольно интересно описан французским спелеологом Мишелем Сифром в книге «Один в глубинах земли». С того дня, пишет он, когда мне пришлось впервые заглянуть в зеркальце, я уже не расставался с ним. С интересом наблюдает истинный Мишель за «подо­пытным» Мишелем. Вдруг на каком-то этапе возникло неуловимое, непонятное и... ошеломляющее впечат­ление, словно он раздвоился и потерял контроль над своим «вторым «Я» и на смену чувству «внутреннего контролера по отношению к самому себе пришло чувство неприязни к своему образу». Сифру, видимо, неожиданно открылась его изменяемая (конечная) сущность. Представление о самом себе разошлось - с тем, что он увидел, и это вызвало в - нем подсознатель­ный протест, чувство отчужденности от своего зер­кального образа.

Отчужденное и даже явно враждебное к своему зеркальному двойнику нередко имеет место в трудных состояниях: одиночество, бессонница, алкогольное опьянение. В случаях сочетания этих или подобных условий могут возникать беспокойство, тоска, чувство безысходности, галлюцинации. Очень точно описано это состояние в поэме Сергея Есенина «Черный человек».

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает - мозги алкоголь.

Я не видел, чтобы кто-нибудь

Из подлецов