Часть 2.

«Смутное время» и его последствия для российской государственности. Новейшая отечественная историография.

Историографический обзор.

Введение.

Интерес к «Смуте» XVII века в дореволюционной историографии во многом объясняется глубокими социальными противоречиями в русском обществе и острой идейной борьбой, которая велась тогда вокруг таких вопросов, как пути развития России, роль в русской истории народных масс, и прежде всего крестьянства, отношении крестьянства к идее самодержавия и др., но главное – растущим ощущением непрочности романовской монархии. В 1920-х – ревой половине 1930-х гг. советские историки сформулировали новый взгляд на «Смуту» как на «крестьянскую революцию», направленную на уничтожение феодального стоя. Однако изучение социальной сущности событий начала XVII века и места в них различных сословий, в том числе и казачества, не всегда сопровождалось обращением хотя бы к опубликованным источникам и часто не подкреплялось конкретно-историческим материалом. Для некоторых работ того времени характерны модернизация событий и преувеличение степени имущественного и социального расслоения казачества. Кроме того представления о «Смуте» как о борьбе крестьян против феодалов имело следствием попытки отождествить казачество и крестьянство или, напротив, преуменьшить роль казачества в событиях.

В дальнейшем советские ученые много сделали как для конкретно-исторического изучения, так и для теоретического осмысления «Смутного времени». Особое внимание было уделено на восстание И.И. Болотникова, хотя многие важные вопросы, связанные как с программой повстанцев, так и с их организацией, все еще не вполне выяснены. Меньше исследованы в советской историографии более поздние эпизоды сословной борьбы, в частности крупные казацкие движения 1610-х гг.

Новый этап в изучении «Смуты» XVII века начинается с конца 80-х гг. прошлого столетия. В центре внимания ученых оказываются проблемы казачества и его роли в событиях «Смутного времени». Наиболее дискуссионными в научной среде становятся следующие вопросы: Кем все таки были казаки? Авангардом революционного крестьянства или грабителями-кондотьерами? освободителями России от иностранных интервентов или их пособниками? Борцами с феодальной эксплуатацией или…? Впервые взвешенно к решению этих вопросов подошел А.Л. Станиславский. В 1990 г. посмертно вышла его монография (итог многолетних разысканий) «Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории», которая до сих пор считается наиболее серьезным и полным исследованием противоборства различных групп служилых людей, и прежде всего казачества и дворянства, в период «Смуты». В ней автор попытался на широком корпусе архивных о опубликованных источников проанализировать организацию и требования казаков, ход крупнейших казацких выступлений, политику правительства по отношению к казачеству. На основе полученных данных А.Л. Станиславских сформулировал новую концепцию «Смуты», которая является, как бы, «путеводной звездой» современной отечественной историографии.

С монета выхода в свет монографии Станиславного не много было написано серьезных исследований на эту тему. Как правило, появляются работы, посвященные отдельными эпизодам и лицам «Смутного времени» (Морозова Л.Е. Василий Иванович Шуйский // Вопросы истории. М., 2000. № 10: Она же. Два царя: Федор и Борис. М., 2001; Она же. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004; Козляков В. Н. Марина Мнишек. М.: Молодая Гвардия, 2005), анализу законодательных актов (Тюменцев И.О. Законодательные акты Василия Шуйского и Лжедмитрия II начала 1698 г. // Судебник Ивана III: Становление самодержавного государства на Руси: сб.ст. СПб., 2004) и т.д. В последнее десятилетие заметно возросло количество публикаций источников по истории «Смуты», особенно, воспоминаний современников событий (Дневник Марины Мнишек / Вступ. ст. В.Н. Козлякова; коммент. В.Н. Козлякова и А.А. Севастьянова. СПб., 1995). Появились и первые за столетие с лишним (с момента издания ставшей классической монографии С.Ф. Платонова) опыты комплексного анализа нарративных сочинений периода «разорения Русского государства» и последующего десятилетия (Морозова Л.Е. Смутное время начала XVI в. – начала XVII в. в сочинениях русских современников: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. М., 2001; Она же. Смута начала XVII в. глазами современников. М., 2000). Актуальным направлением в отечественной историографии стала разработка новых тем, например, повседневность русского города в первой половине XVII века (Козляков В.Н. Служилый «город» Московского государства XVII века: От Смуты до Соборного уложения: Автореф. дис … д-ра ист. наук. СПб., 1990).

Помимо многочисленных работ о тех или иных событиях, биографических исследований, новейшая отечественная историография представлена обобщающими трудами, посвященными истории России конца XVI в. – начала XVII в., в которых ставятся и о по-новому решаются фундаментальные для отечественной исторической мысли проблемы ( Власть и реформы: От самодержавной к советской России. СПб., 1996; Юрганов Ю.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998; Реформы в России XVI-XIX вв. М.,2003), а также исследованиями конкретно проблемы Смуты (Морозова Л. Е. Смутное время в России: конец XVI – начало XVII в. М., 1990). Ближайшее после «Смуты» время только начинает становиться предметом исторической науки. Авторы наиболее интересных работ в этом направлении, рассматривают последующее развитие российской государственности, как попытку преодоления негативных последствий «Смутного времени» (Власть и реформы: От самодержавной к советской России. СПб., 1996; Морозова Л.Е. Россия на пути из Смуты: Избрание на царство Михаила Федоровича. М. 2005).

Не будем касаться всех дискуссий, а остановимся на анализе тех работ, которые представляют собой новое направление в отечественной историографии. Это монографии Станиславского А.Л. «Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории» (М., 1990), Морозовой Л.Е. «Смута: ее герои, участники, жертвы» (М., 2004), Юрганова А.Л. «Категории русской средневековой культуры» (М., 1998) и раздел в коллективной монографии «Власть и реформы: От самодержавной к советской России» (СПб., 1996) В.М. Панеях, посвященный проблеме общенационального кризиса России. Вокруг этих работ идут основные научные дискуссии. К тому же именно эти работы отражают современное состояние изученности данной темы.

Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории. М., 1990.

Исследование А.Л. Станиславского – эта серьезная попытка проверить утвердившуюся в советской историографии концепцию Смуты начала XVII века как первой крестьянской войны. Автор тщательно разработал наименее изученный комплекс материалом о казачьих движениях десятых годов XVII в. Сквозь призму новых источников ему удалось обстоятельно исследовать жизнь казаков на территории Московского государства в начале XVII в.

Как уже отмечалось выше, в советской историографии принято было считать вольных казаков беглыми крестьянами, а их борьбу против правительства проявлением классовой борьбы крестьян против феодалов. Автор отказался от этой упрощенной схемы. Он детально рассмотрел специфические черты казачества как особой «сословной группы». К началу XVII века в вольных казачьих станицах сложился институт казачества ученичества – «своеобразного патриархального рабства». По наблюдениям Станиславского, вольное казачество начала XVII века было много архаичнее общественного устройства Русского государства того же времени. Холопы и крестьяне, вступая в вольные казачьи станицы, «изменяли свой сословный статус» (242). «Ведь крестьяне, - пишет Станиславский, - уходили к казакам вовсе не для того, чтобы избавиться от помещиков, свободно возделывать землю, а для того, чтобы ее никогда не возделывать и, подобно дворянам, получать жалованье за службу или жить за счет других крестьян» (36, 247).

Всестороннее исследование казачества конца XVI – начала XVII в. как особого сословия позволило автору прийти к ряду важных выводов. Как известно, вольное казачество сыграло огромную роль не только во время Смуты, но и в других массовых движениях XVII-XVIII в. Автор считает, что необходимо «решительно пересмотреть «представление о Смуте как о крестьянской войне» (247). В более ранней статье Станиславский сформулировал тезис о том, что конфликт между промежуточными слоями служилых людей (военными холопами, «жилыми казаками» и стрельцами, «вольными» казаками, служилыми татарами, мелким дворянством) и привилегированным дворянством был одним из стержневых в Смутное время. в монографии этот вывод конкретизирован и уточнен. С одной стороны, казаки направляли свои действия против дворян вообще, а с другой – вряд ли следует сомневаться, что в разгар Смуты дворяне мечтали об уничтожении казачества именно потому, что не могли справиться с сословием, угрожавшим их существованию. Смысл противоречий между дворянством и казачеством периода подмосковных ополчений Станиславский видит в борьбе «за преобладающее влияние в армии и долю доходах». Казаки, по мнению автора, «угрожали существовавшим формам феодального землевладения» (45). Борьбу дворянства и казачества автор прослеживает и в дальнейших событиях Смуты. Общий вывод автора состоит в том, что в моменты «наивысшего обострения этой борьбы казаки стремились к полному уничтожению дворянства как правящего класса» (245).

В конечном итоге Станиславский предлагает новый взгляд на Смуту как на гражданскую войну в России, основным стержнем которой были противоречия между дворянством и казачеством. К сожалении, в книге нет определения самого термина «гражданская война». В 1992 году П.В. Седову представлялось, что применение этого понятия к истории начала XVII века (Рецензия в журнале Вопросы истории № 11-12 за 1992, С. 199-201) требует дальнейшего обсуждения, поскольку в советской историографии гражданская война связывалась с борьбой за установление новых общественных отношений (как видно из книги, Станиславский не связывал смуту с такого рода переменами в общественном строе Московского государства». Седов даже выказал сомнения по поводу самой возможности применения термина «гражданский», «гражданин» к московскому обществу начала XVII в. Несмотря на все предостережения рецензента, термин гражданская война, обозначающий собой события Смутного времени, прочно укоренился в отечественной и зарубежной историографии, о чем свидетельствуют работы В.М. Панеях и Даннинга Честера.

В рамках советской концепции Смуты как крестьянской войны наибольшее освещение получило участие в ней крестьян, холопов и посадских людей. Ограниченность такого подхода состоит в двух положения. Во-первых, в абсолютизации сословных интересов крестьян. Как показал Станиславский, крестьяне в начале XVII века выступали как самостоятельная сила обычно лишь «в тех случаях, когда перед ними вставали задачи самообороны. Тогда собранные по приговорам земских миров и плохо вооруженные крестьяне сражались с поляками, казаками или с любым иным врагом. рассматривать же как крестьян казаков в армии Болотникова, Лжедмитрия II, в земских ополчения и т.д., даже если он вышли из крестьянства, нет», на взгляд автора, «никаких оснований» (247). Во-вторых, в том, что служилые люди, являющиеся главными участниками событий начала XVII века, при таком подходе отодвинуты на второй план и выступают как сила, втянутая в общий поток крестьянского движения. Например, дворян – участников восстания Болотникова – советские историки называли попутчиками крестьянской войны. Специфические интересы различных категорий служилых людей при этом они игнорировали. После опубликования монографии А.Л. Станиславского о казачестве необходимость исследования дворянства в полном объеме, включая его взаимоотношения с казачеством, стала очевидной. автор указал еще на один занятный факт: во всех движениях начала XVII века участвовали различные социальные силы. В противостоящих лагерях Смутного времени – в войске Лжедмитрия I в Тушине, в правительственном лагере Василия Шуйского и в обоих земских ополчения, движении Лжедмитрия III – находились представители всех социальных слоев московского общества, начиная от князя и заканчивая холопом. На протяжении Смуты, за исключением разве казачьих движений на ее закате, дворяне и казаки, с одной стороны, сражались против дворян и казаков – с другой стороны. П.В. Седов даже считает. что именно преодоление раскола служилого сословия сделало возможным окончание внутренней смуты и освобождение страны от иноземцев.

Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М.: Мирос, 1998.

А.Л. Станиславский в своей монографии «Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории» (М., 1990), а также в статье 1959 г. в соавторстве с Б.Н Морозов (Станиславский А.Л., Морозов Б.Н. Повесть о Земском соборе 1613 года // Вопросы истории. М., 1958. Вып. 5. С. 89-96), подробно проанализировал процесс избрания на царство Михаила Федоровича Романова и определил роль казачестве в этом процессе. На некоторое время дискуссии на эту тему поугасли. Лишь со второй половины 90-х гг. стали появляться новые интерпретации избрания царя в 1613 г. на Земском соборе. Одной из немногих современных работ, где затрагивается эта тема является работа А.Л. Юрганова «Категории русской средневековой культуры». Не отказываясь от главных концептуальных идей А.Л. Станиславского, автор при анализе смысловых структур средневекового сознания обратил внимание на то, что внутри русского общества в 1613 г. был раскол по вопросу о «прирожденном царе». Противоборствовали две основные тенденции. Дворянство было заинтересовано получить «прирожденного государя», чтобы восстановить прежнюю структуру отношений власти и собственности, непривилегированные слои населения и часть духовенства, встревоженного засильем иностранцев и перспективой утраты своей конфессиональной самоидентичности, готовы были согласиться на государя «из прирожденных бояр». Между этими двумя позициями возникло особое поле напряжения. Дворянство и казачьи массы выступили основными движущими силами Смуты. И едва ли не случайно, казаки выступили инициаторами избрания М.Ф. Романова, хотя дворянские лидеры ополчений склонялись к кандидатуре шведского принца. То, что не избрали шведского наследника Юрганов объясняет целым комплексом причин, и в том числе даже тем, что Прокопий Ляпунов был убит казаками 22 июля 1611 года. Что же касается того, кто определил исход голосования, в результате которого удалось избрать Михаила Федоровича на престол, то здесь Андрей Львович схож во мнении со А.Л. Станиславским. Этому способствовали взбунтовавшиеся на соборе казаки, которые с помощью силы склонили участников собора к выбору на царство М.Ф. Романова.

По мнению А.Л. Юрганова в эпоху первых Романовых люди стали несколько иначе думать. Они стали думать, что истинный царь избирается если «нечеловеческим хотением», то «по человеческому угодию»: в этом «угодии» и осуществляется промысел Божий.

Морозова Л.Е. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004.

Л.Е. Морозова – активно пишущий о Смуте автор и исследователей. Ее перу принадлежать несколько десятков статей и более пяти монографий. Среди них можно выделить следующие работы:

• Морозова Л.Е. Василий Иванович Шуйский // Вопросы истории. М., 2000. № 10;

• Морозова Л. Е. Два царя: Федор и Борис. М., 2001;

• Морозова Л. Е. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004;

• Морозова Л.Е. Смутное время начала XVI в. – начала XVII в. в сочинениях русских современников: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. М., 2001;

• Морозова Л. Е. Смута начала XVII в. глазами современников. М., 2000;

• Морозова Л. Е. Смутное время в России: конец XVI – начало XVII в. М., 1990;

• Морозова Л.Е. Россия на пути из Смуты: Избрание на царство Михаила Федоровича. М. 2005 и т.д.

Как это часто бывает, количество не всегда означает качество. Примерно такая же судьба постигла и научное наследие Л.Е. Морозову. Ее работы (про последнюю ничего не могу сказать, еще не читал) характеризуются однообразием выводов, непрофессиональным подходом к историческим источникам (Я.Г. Солодкин в одной из ее работ насчитал столько фактических ошибок, библиографических неточностей, что у любого критически мыслящего читателя могут возникнуть сомнение вообще в ее исследовательских способностях, а главное в знании материала), противоречивостью оценок исторических событий и фактов и т.д. Позволю себе привести главный вывод Л.Е. Морозовой, пронизывающий все ее научное творчество, на проблему Смуты и ее причин, который она в тезисной форме сформулировала в монографии «Смута: ее герои, участники, жертвы» (М., 2004).

Не вдаваясь в детали и подробности событий, приведших к Смуте, она отмечает, что причинами произошедшего в начале XVII века, стоит признать династических кризис. Во введении Морозова пишет: «Дело в том, что царь Федор Иванович не оставил после себя наследника и завещал трон жене Ирине, которая отказалась править. Царица представила право Земскому собору решать вопрос о кандидатуре нового монарха. Но для Русского государство это было небывалым делом». Действительно, для России конца XVI века передача права решать династические вопросы определенному «общественному органу» новая практика. Традиционно в течении нескольких столетий власть передавалась внутри одного княжеского рода на основании отработанного механизма. Разумеется, время от времени возникали конфликты в виде борьбы между отдельными князьями за великокняжеский трон, стол и т.д. Но даже эти конфликты решались в русле установленной традиции, которая в последствии дополнилась появлением письменных распоряжений – великокняжеских духовных грамот.

Избрание Бориса Годунова и последующие за ним события, по мнению Морозовой, значительно усугубили ситуацию: «русские люди обнаружили, что он мало похож на царей прежних династий («чванлив», «тщеславен», обожает все иностранное); многих представителей от него оттолкнуло то, что он готов был поголовно уничтожать своих предполагаемых противников; «неурожаи, голод» способствовали развитию и распространению в массах представления о том, что «царя Бориса наказывает сам Бог за какие-то грехи и преступления». Все эти причины Морозова называет в числе главных причин, которые привели к поиску нового кандидата. А идею реанимировать Дмитрия она приписывает противникам Годунова.

Как видно, автор в своих оценках не нова. С подобных позиций выказывались практически все историки предшествовавших почти двух столетий. Определяя главную причину Смуты в династическом кризисе, Морозова не замечает целый круг проблем и противоречий второй половины XVI века, на которых завязывались события начала XVII века. Частной аргументацией этого служит хотя бы тот факт, что избрание Василия Шуйского, который по всем династическим расчетам бесспорно обладал правом претендовать на царский престол, не решило в перспективе проблему власти и не остановило будоражившие общество и Русское государство в течение еще нескольких лет события. О том, что решение данной проблемы не исчерпывается апелляцией к династическому кризису конца XVI века, свидетельствует исследование В.М. Панеях в коллективной монографии «Власть и реформы». Остановимся на нем более подробно.

Панеях В.М. [Часть I. Глава 5. Общенациональный кризис] //Власть и реформы: От самодержавной к советской России. СПб., 1996.

Изучая внутри- и внешнеполитическую деятельность Ивана Грозного, В.М. Панеях обратил внимание, что уже в 50-е гг. XVI века начинают появляться локальные кризисные ситуации на окраинах России (Северо-Западе, Юге, Востоке, частично в центральных уездах), вскоре переросшие в затяжной кризис. Обычно его хронологические границы обозначают 70-80-ми годами. Детонатором кризиса, проявившегося в недопроизводстве, катастрофическом запустении посевных площадей, голоде и убыли населения, послужили, по мнению автора, экологические бедствия – эпидемии бубонной чумы и череда неурожайных лет. Они усугубились тем, что основные направления внутренней и внешней политики оставались непересмотренными в контексте возникших хозяйственных реалий. Так, Панеях замечает, что «ведение войны не только обескровливало хозяйство страны, и без того подорванное экологическими бедствиями, но и оголяло южные ее рубежи… Изоляция России на Западе усугубилась опустошительными набегами на Москву крымцев…. Все успехи в Ливонской войне оказались перечеркнутыми серией сокрушительных поражений России от Речи Посполитой и Швеции, Россия потеряла отошедшие к польско-литовскому государству города Ливонии, а также Вележ и Полоцк, а к Швеции – Северную Эстонию, города Ям, Копорье, Ивангород. Тянувшаяся до 1582-1582 гг. война завершилась для Ивана IV и Русского государства тяжелым провалом» (93-94).

Но не только неудачные военные действия России в начале 80-х гг., хозяйственная разруха, Опричнина, фактически разделившая государство на две части, экологические бедствия, Панеях называет в числе факторов усугубивших глубочайший общенациональный кризис. Коронование после смерти Ивана Грозного в 1584 г. его слабоумного сына Федора, по мнению автора, само по себе не могло не обострить ситуацию. Вскоре кризис приобрел еще и династический характер из-за притязаний стоявших за царевичем Дмитрием Ивановичем, сводным братом нового царя, боярских группировок и в виду отсутствия у царя Федора сыновей. Таким образом, Паянеях значительно расширил хронологические рамки династического кризиса, о котором так упорно говорит Морозова, до 1584 г.

Как и предшественники, Панеях, что избрание на престол Бориса Годунова временно стабилизировало положения, но ссылка в Углич, а затем смерть (убийство?) малолетнего царевича Дмитрия вновь его обострило, и хотя «благодаря политической ловкости правитель сумел быстро его урегулировать, это событие имело далеко идущие, даже для страны катастрофические последствия» (96). «Катастрофа была подстегнута не только начавшимся процессом закрепощения, страшным голодом и запустошением, но и появлением в Речи Посполитой первого самозванца, выдававшего себя за царевича Дмитрия, сына Ивана IV, якобы не погибшего в 1591 г. в Угличе, который начал борьбу за «возращение» себе царского трона» (99).

Если А.Л. Станиславский, характеризуя события как гражданскую войну, не давал четкого определения, что следует понимать под этим термином, то в работе Панеях мы этого уже не обнаруживаем. Под «гражданской войной» он понимает территориальный и социальный раскол российского социума, при котором отсутствует стабильная разграничительная линия. Разделенным оказалась даже корпорация служилый людей, и прежде всего их верхнего слоя, что особенно катастрофично сказалось на нарушении единства страны. Именно гражданская война, а не крестьянская, по мнению автора, «разрушила сами основы создававшейся на протяжении полутора столетий системы власти, ее иерархию и приоритеты» (99).

В своих оценках Панеях еще более радикален, чем его предшественники. Он заявляет, что «поколеблено было и «относительное единство средневековой идеологии», что привело «мысли о соперничестве с властью, хотя в той же монархической оболочке», к самозванству как народной оболочке бунта, в котором сами самозванцы выступали в качестве «возвращающихся избавителей». И далее пишет автор: « в период гражданской войны начала XVII века проявили себя полтора десятка самозванцев – «царевичей», три Лжедмитрия, Петр, Иван-Август, Клементий, Савелий, Василий, Ерофей, Гаврила, Мартын, Лаврентий и др. В результате народная концепция самозванства была противопоставлена концепции самодержавной власти (царь – «земной Бог»), сформулированной Иваном IV» (99-100).

С новых исследовательских позиций Панеях оценивает убийство Лжедмитрия Первого. В советской историографии этот эпизод объяснялся тем, что население Московского государства воспротивилось чрезмерному засилью иностранцев. Панеях предлагает несколько иное видение проблемы. Во-первых, он считает, что правление в течение года Лжедмитрия не разрешило (оно в общем-то и не могло этого разрешить)тех антагонизмов, которые обнажились в период гражданской войны, а , напротив, имело катастрофические последствия, выразившиеся, в частности, в том, что передача земель, уже имевших владельцев в поместья и вотчины другим людям надолго запутала земельные отношения и не только обострила раскол в среде феодалов, но и продолжила его. К общенациональному и династическому кризису добавились еще серьезные противоречия внутри землевладельцев, которые еще долгое время после избрания Михаила Федоровича власть пыталась урегулировать. Во-вторых, ситуацию обострило противоречивое законодательства о холопах. И как итог этих двух процессов Панеях считает боярский заговор мая 1606 г. против неоправдавшего доверие Лжедмитрия Первого. Что же касается Василия Шуйского, то, по мнению автора, современники не хотели его признавать (хотя он и был избран горожанами на Красной площади, а его право на престол доказывали генеалогическими расчетами) еще и потому, что «он не был коронован всей «землей»» (100).

«Ни кто из них, пишет Панеях, - ни Василий Шуйский, ни Болотников, ни Лжедмитрий II – не в состоянии были решить возникшие в ходе гражданской войны проблемы, а, борясь за власть, только осложнили положение: каждый из них, как и ранее Лжедмитрий I, натравливал холопов на господ, даровал высшими государственными чинами и должностями, раздавал землю, во многих случаях чужую, в поместье» (101). «Все это в совокупности, по мнению автора, - свидетельствовало о том, что опасность потери Россией национальной самостоятельности стала реальной. Именно в данной ситуации «земское начало» российской государственной системы, казалось бы, окончательно задавленное в период Опричнины, стало возрождаться. «Земская» самоорганизация получила дополнительный стимул к национально-освободительной борьбе в связи с восстанием москвичей против поляков в марте 1611 г., последовавшего за этим «великого московского разорения» - сожжения поляками Москвы и массового избиения горожан» (102).

Позволю себе процитировать еще одно высказывание В.М. Панеях о характере гражданской войны начала XVII в.: «Гражданская война начала XVII в. в России коренным образом отличается о революций, происходивших в XVI-XVII вв. в Европе, хотя эти социальные потрясения и в России, и в европейских странах непосредственно порождались общенациональными кризисами (в том числе кризисами власти). Однако если революции становились следствием глубоких экономических перемен и знаменовали собой смену общественных отношений, сопровождающуюся коренной ломкой и преобразованием системы власти, то гражданская война начала XVII в. не имела экономической подоплеки и поэтому не могла привести к перестройке всего социального организма России, к выведению на политическую сцену новых социальных субъектов политической жизни. Вместе с тем в одном она походила на революции: она подняла на поверхность и активизировала асоциальные, маргинальные силы, ставшие особенно опасными в условиях распыления власти, ослабления прежних регуляторов общественный отношений, и поэтому действительно превратилась в Смуту» (103-104).

Что же касается последствий «Смутного времени» для российской государственности, то по оценкам Панеях гражданская войны не разрешила противоречий, ее вызвавших, но породила новые. «Общенациональный кризис, правда, с избранием на престол Михаила Федоровича приобрел новые формы» (104). О продолжении общенационального кризиса, по мнению автора, говорит следующее: 1)царские родственники вынуждены были опираться в своей деятельности на почти перманентно функционировавшие с 1613 по 1619 г.Земские соборы, т.к. сам царь по малолетству и не подготовленности не мог самостоятельно управлять страной, взять власть в свои руки; 2) Михаилу Федоровичу не удалось решить проблему холоповладения и разграничить справедливые и полученные входе Смуты обманным путем «дачи»; 3) происходит (продолжается) реставрация крепостной системы; 4) военные действия с Польшей и Швецией не прекращались до 1617/1618 гг.; отсутствовали органы управления в центре и на местах; огромные территории, в том числе Новгород и Новгородская земля, оказались оккупированными; разбойничьи шайки терроризировали население и т.д.; 5) падение авторитета светской власти, олицетворявшейся царем (массовые процессы по «слову и делу», крупные восстания и более мелкие мятежи); 6) кризис самодержавной власти (сбор Земских соборов и обсуждение на них коллективных челобитных).

1 Лукин П.В. Юрганов А.Л.. Категории русской средневековой культуры. М.: Мирос, 1998. 448 с., илл. // Средневековая Русь. М., 2001. № 3. С. 241-252; Панеях В.М. Юрганов А.Л.. Категории русской средневековой культуры. М.: Мирос, 1998. 448 с., илл. // Вопросы истории. М., 2000. « 10. С. 163-165.

2 Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М.: Мирос, 1998. С. 356-357.

3 Кобрин В. Иван Грозный. М., 1989. С. 154.

4 Там же. С. 112.

5 Там же. С. 357.