Как выходят из таинственного затруднения герои?

Первая реакция Маши на ночное приключение была столь острой, что едва не стоила ей жизни. Однако скоро «барышня стала выздоравливать», и, поскольку при этом она «никогда не упоминала о Владимире», читатель догадывается, что речь идет не только о физическом исцелении, но и об изменениях эмоционально-психологического, нравственного характера.

На фоне Машиного выздоровления тем острее и болезненнее выглядит реакция на случившееся Владимира Николаевича, который в своем «полусумасшедшем» письме не только отказывается от столь желанного еще недавно счастья, но сам накликает на себя беду: слова о том, что для него теперь «смерть остается единою надеждою», оказываются пророческими. В судьбе героя роковым образом сплелись индивидуальный романтический порыв, безжалостный разгул стихии и поступь национальной истории. Кстати подоспевший 1812 год дал возможность прапорщику красиво, героически уйти со сцены, но неизбежность этого ухода очевидно предопределена не войной, а характером и мироощущением героя: как «приговоренный к смерти», чувствует он себя в метельную ночь, в смерти видит «единую надежду» после ночного крушения, героическая смерть на войне становится логическим итогом его выстроенной по романическому образцу жизни.

Б.Эйхенбаум, считавший, что «в “Повестях Белкина” интерес сосредоточен не на самих фигурах, а на движении новеллы», писал, что с «несчастным женихом повесть прощается легко и незаметно»²³. Однако это впечатление возникает, как нам кажется, не из-за приоритетности конструктивных элементов над нравственно-психологическим содержанием образов, а по причине именно нравственно-психологической. Герой упрямо, целенаправленно движется по избранной жизненной траектории, даже ворвавшаяся в его жизнь стихия не властна скорректировать усвоенную им систему ценностей и приоритетов, вывести его за пределы романического мироощущения. Жизнь Владимира Николаевича оказалась равновеликой романическому сюжету. Кончился роман – кончилась жизнь. При этом судьба проявила благосклонность: она позволила бедному прапорщику уйти со сцены, сохранив лицо, она воздала ему должное, окружив на прощанье его образ героическим и трагическим ореолом.

А выздоровевшая Марья Гавриловна остается жить. И в этой ее жизни «после романа» есть новые печали (гибель Владимира, смерть отца), есть существенные перемены (получение наследства, переезд из печальной памяти Ненарадова в другое имение), есть новая, но на сей раз невольная роль скорбящей о погибшем воине, а главное, есть сама жизнь – значит, надежда на благие повороты судьбы, в том числе и на новый роман.

И повесть легко делится не только на указанные ранее эпизоды, но и на две части, соответствующие двум романам Марьи Гавриловны, а между частями располагается лирическое отступление о победных итогах войны 1812 года.

Какова идейно-художественная нагрузка лирического отступления? Какую роль играет история в повести о частной жизни?

Действие, как мы помним, начинается «в конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную», а в эпилоге рассказа о любви Марьи Гавриловны и Владимира Николаевича герой погибает на войне, оставив по себе священную память. Этим исчерпан и завершен первый роман Марьи Гавриловны. Именно история, бывшая до этого отдаленным фоном событий частной жизни, ставит в нем последнюю точку. И выходит на первый план, на поверхность сюжета, чтоб дать ему новый толчок-поворот.

Исторический эпизод повести представляет собой эмоционально насыщенное лирическое отступление, в котором запечатлен восторг победы, упоение ее славой и торжеством. Патетика этого фрагмента кажется некоторым исследователям стилистически чужеродной остальному повествованию, однако артистизм рассказчика, искусство рассказывания в том и состоит, что предмет разговора определяет не только содержание, но и форму речи. В лирическом отступлении рассказано не об итогах войны 1812 года вообще, а о том, какое впечатление произвели эти итоги на провинциальную Россию, в которой и разворачивается действие повести, – в нем отразился дух и характер коллективного, простодушного, искреннего и сильного переживания великого исторического события.

Вряд ли можно согласиться с мнением, что выраженный в лирическом отступлении «восторг имеет весьма отдаленное отношение к сути рассказанной истории»²⁴. Отношение – самое прямое и непосредственное: именно на дрожжах всеобщего воодушевления, на фоне и в недрах «блистательного времени» восходит новая романическая история – «сюжет Бурмина». Когда первый роман Марьи Гавриловны – «сюжет прапорщика» – оказался исчерпанным, понадобилось резкое расширение жизненного горизонта, чтобы из большого социально-исторического мира зачерпнуть толику его энергии, победного духа – и дать повести частной жизни новое дыхание. Не случайно в лирическом отступлении так настоятельно подчеркивается уникальный творческий потенциал исторического момента, простиравшийся на всех, вплоть до государя: «А для него какая была минута!» (Нет, не «верноподданическое» чувство, как полагают Хализев и Шешунова²⁵, а естественный всплеск надежд на достойное великой победы продолжение, закрепление успеха выражен здесь).

Победительным, приподнято-праздничным тоном лирического отступления подготовлен и счастливый поворот в судьбе Марьи Гавриловны.

Каким предстает перед читателем новый герой? Есть ли в нем сходство с Владимиром?

Как завязывается и развивается новый роман?

Чем знаменательно начало решительного объяснения?

Какую тайну открывает Бурмин Марье Гавриловне и читателю?

Как объясняет он сам свое «метельное» приключение и как оно объективно выглядит в контексте повести?

Как по-новому освещается характер и поведение Марьи Гавриловны?

Что привело героиню к счастливому финалу? Каков итоговый смысл повести?

Явление Бурмина в «замке» Марьи Гавриловны обставлено как событие закономерное, долгожданное и решающее: «все должны были отступить», когда он появился, а сама Марья Гавриловна «очень его отличала».

В отличие от Владимира, который был «бедный армейский прапорщик», Бурмин – «раненый гусарский полковник». Мелодическая, структурная идентичность характеристик (два неоднородных определения при определяемом существительном) подчеркивает принципиальное содержательное различие, очевидное преимущество нового героя: полковник – больше, чем прапорщик; гусарский – лучше, чем армейский; раненый – свидетельство личной доблести, подтвержденной Георгием в петлице, и причина «интересной бледности», а бедный – это всего лишь социальный статус, совсем необязательно сопряженный с интересностью. Преимущество Бурмина заключается и в другом: если Владимир во взаимоотношениях с Марьей Гавриловной в начале повести выступает исключительно в ролевой функции героя определенного типа, то Бурмин сразу имеет свое лицо, наделяется не типовыми, а индивидуальными чертами: «очень милый молодой человек», обладающий именно тем умом, который нравится женщинам, – «умом приличия и наблюдения», «нрава тихого и скромного», но с репутацией «ужасного повесы» в прошлом.

Возможно, такое более конкретное изображение героя, более пристальное видение его идет от изменившейся и повзрослевшей Марьи Гавриловны, которая научилась воспринимать не только внешние, соответствующие некоему стандарту, но и внутренние, сущностные черты своего избранника. А Марья Гавриловна несомненно повзрослела, изменилась и, сохранив романические пристрастия, научилась не только наблюдать и правильно оценивать ситуацию, но и направлять события в нужное русло. В отношениях с Владимиром она была ведóмой – и им, разрабатывавшим план действий по готовому образцу, и, главное, самим этим образцом, принятым ею как безусловное жизненное руководство. В отношениях с Бурминым она – ведущая, «опытный стратег», чьи «военные действия имели желанный успех».

По-прежнему ориентируясь на романический образец, она на сей раз сознательно играет его приемами; слушая долгожданное признание, мгновенно распознает и отмечает про себя заимствованные Бурминым у героя Руссо словесные обороты. Это не вызывает у нее ни недоверия, ни отторжения, потому что она, как и ее новый избранник, не знает другого языка любви. Примечательно, что стиль речи Бурмина, когда он переходит от общих фраз-признаний к изложению «рокового» события, разительно меняется, утрачивает книжную выспренность и обретает сдержанность, лаконизм, точность и простоту. Этот рассказ и становится кульминацией и разгадкой всей истории.

Не догадываясь о том, как счастливо для него все обернется, Бурмин сокрушается о своей «непростительной ветрености», преступном легкомыслии, но парадоксальность ситуации в том, что именно ветреность, легкомыслие и беспечность «ужасного повесы» отвечали замыслу судьбы и предопределили эффектный и счастливый романический исход. Будь Бурмин серьезней, рассудительней и ответственней, он вообще не пустился бы в путь, когда «поднялась ужасная метель», в то время как все «советовали... переждать»; он не прислушался бы к зову судьбы («казалось, кто-то меня так и толкал») и уж, конечно, не стал бы под венец с незнакомой девушкой – а значит, все вообще сложилось бы иначе, вернее, ничего бы не было. В чужую метельную круговерть мог попасть именно такой – бездумный, лишенный в тот решающий момент воли и инициативы – человек. Поэтому преувеличенным и даже ложным оказывается обвинительный литературно-критический пафос высказываний об этом герое. «Владимиру и Марье Гавриловне, – пишут, в частности, Хализев и Шешунова, – принесла несчастье не сама по себе внезапно разыгравшаяся стихия /.../: бедой обернулось здесь случайное появление в церкви Бурмина, подшутившего “так жестоко” над незнакомкой. В импульсивной выходке Бурмина, неожиданной для него самого, сказалось своеволие бесшабашного человека, не пожелавшего задуматься о чужих чувствах и судьбах. Лишь по воле случая все кончается хорошо»²⁶. Но ведь в том-то и дело, что Бурмин, сам того не ведая, был слепым орудием в руках случая и никакого своеволия не проявлял – скорее безволие, безмыслие, беспрекословное интуитивное подчинение, точнее даже непротивление стихийному течению событий.

Разумеется, субъективная вина здесь есть, и герой ее понимает и признает, с запозданием сокрушаясь о «преступной своей проказе». Но совершенно очевидно, что объективно именно Бурмину надлежало оказаться в нужное время в нужном месте, ибо, как справедливо писал Гершензон, «судьба-метель, точно одной рукой отстраняя Владимира, другою ведет некоего Бурмина навстречу Марьи Гавриловны»²⁷.